Тайный гость с чёрным хвостом

Феликс стоял посреди гостиной Хёнджина, чувствуя себя не просто незваным гостем, а преступником, вернувшимся на место преступления. Каждый предмет здесь был ему знаком до боли. Пятно на спинке дивана, где он, котёнком, точил когти (очень аккуратно, стараясь не порвать ткань). Царапина на ножке журнального столика от его неудачного прыжка. Пустая миска у кухни, которую он теперь мог разглядеть при свете лампы. Даже воздух был пропитан знакомой смесью запахов: холодный дождь, кофе, пыль с книг и… и теперь его собственный, человеческий запах, всё ещё отдающий сладковатыми нотами, хотя течка давно отступила, оставив после себя только истощение и стыд. Он не смел сесть. Не смел даже пошевелиться. Его уши были прижаты к голове так сильно, что болели у основания. Хвост, этот предатель, обвился вокруг его правой ноги, пытаясь спрятаться и стать невидимым. Он смотрел в пол, на свои босые ноги, покрытые пылью с балкона. Ему хотелось исчезнуть. Снова превратиться в котёнка и убежать в ночь, но теперь это было невозможно. Занавес упал. Представление окончено. Хёнджин, закрыв балконную дверь, тоже замер на мгновение, глядя на спину Феликса. Теперь, при свете, он видел детали, которые раньше игнорировал или не замечал. Как тонко и изящно посажена голова на шее. Как светлые волосы на затылке вьются короткими, непослушными завитками. Как его плечи напряжены, готовые принять удар. И эти уши… Чёрные, бархатистые, с белыми пучками шерсти внутри. Они сейчас были прижаты, выражая чистый, животный страх. Хёнджин вдруг вспомнил, как прикасался к ним, когда они были частью пушистой кошачьей головы. Его пальцы непроизвольно дёрнулись. Он прошёл мимо Феликса на кухню, стараясь делать шумные, обыденные движения, чтобы разрядить ледяную атмосферу. Он налил в чайник воды, поставил на огонь. Достал две чистые кружки. — Чай? — спросил он, и его голос прозвучал слишком громко в тишине. Феликс вздрогнул, как от выстрела. — А? Да… да, спасибо. — Он проговорил это шёпотом. — Садись, — сказал Хёнджин, кивнув в сторону дивана. — Не стой как столб. Феликс медленно, неловко подошёл к дивану и сел на самый его край, как будто готовый в любую секунду сорваться в бегство. Он скрестил руки на груди, защитный жест. Хёнджин наблюдал за ним, пока чайник закипал. Он видел, как Феликс украдкой бросает взгляд на пустую миску, и его лицо искажает гримаса вины. Он видел, как кончик чёрного хвоста нервно подрагивает, обвившись вокруг икры. Это было сюрреалистично. Видеть все эти знакомые, «кошачьи» манеры в человеческом облике. Он заварил два пакетика зелёного чая, принёс кружки, поставил одну на журнальный столик перед Феликсом, другую взял себе и сел в своё кресло напротив. Между ними была дистанция в пару метров, но она ощущалась как пропасть. Молчание. Его нарушал только тихий свист пара из чашек. Хёнджин первым не выдержал. — Ну что ж, — сказал он, отпивая глоток обжигающего чая. — Вот мы и здесь. Феликс кивнул, не поднимая глаз. Его пальцы сжали кружку так, что костяшки побелели. — Да. — Так что, Феликс? — Хёнджин поставил кружку. Его голос стал твёрже. В нём зазвучала та самая обида, которую он старался загнать внутрь. — Объясни мне. С самого начала. Зачем? Я хочу всё понять. Каждый шаг. Феликс сглотнул. Голос у него был тихим, прерывистым. — С самого начала… это когда я въехал. Я видел тебя в первый день, когда ты нёс коробки из лифта. Ты выглядел… таким серьёзным. И таким одиноким. Я подумал: «О, классный сосед». Я всегда стараюсь дружить с соседями. Это… полезно. Он сделал паузу, украдкой взглянув на Хёнджина. Тот сидел неподвижно, лицо было каменной маской. — А потом была встреча в лифте. Ты помнишь. — Помню, — коротко бросил Хёнджин. — Я был груб. — Не то чтобы груб… — попытался смягчить Феликс, но Хёнджин перебил его. — Был. Я устал, и ты попал под горячую руку. Но это не оправдывает того, что было дальше. Идти на такой… обман. — Я знаю! — вырвалось у Феликса. Он наконец поднял голову, и в его зелёных глазах плескалась боль. — Я знаю, что это неправильно! Но ты не понимаешь… Когда ты так посмотрел на меня… и на мои уши… Я привык к таким взглядам. Обычно это любопытство. Или отвращение. Иногда страх. Но у тебя было… равнодушие. Как будто я был неудобным предметом мебели. И я подумал… если я не буду человеком, если я буду просто… существом… без разговоров, без ожиданий… может, ты позволишь мне просто быть рядом. Без всей этой… этой социальной шелухи. Без осуждения. — Так что это было? Эксперимент? — спросил Хёнджин, и в его голосе зазвенела сталь. — Нет! Нет, это… — Феликс замялся, ища слова. — Это была потребность. В безопасности. Мне нравится тишина. Мне нравятся укромные места. А твоя квартира… она пахла тишиной и покоем. И я подумал, что в форме котёнка я смогу… украсть немного этого покоя для себя. Просто посидеть в углу и никого не беспокоить. — Ты врывался в мой дом без спроса, — холодно констатировал Хёнджин. Его пальцы сжали ручку кресла. Ярость, которую он сдерживал, начинала подниматься, горячая и едкая. — Ты нарушал мои границы. Ты наблюдал за мной. Ты… ты выудил из меня вещи, которые я никому не говорил! Под видом безмолвного животного! Ты думал, это нормально?! Голос его повысился. Феликс съёжился, уши прижались ещё сильнее, хвост дёрнулся и обвился вокруг него самого, как верёвка. — Нет! Я не думал, что это нормально! Я знал, что это ужасно! Но я не мог остановиться! Потому что… потому что ты разговаривал со мной. Ты говорил со мной так, как никогда не говорил бы с человеком. И мне было… мне было так жаль тебя. И так хорошо, что я могу быть рядом. Даже если это обман. Даже если я вру. — Жаль меня? — Хёнджин фыркнул, и это был горький, обидный звук. — Очень мило. Так ты из жалости приходил? Из любопытства к жизни несчастного, замкнутого альфы? — Нет! — крикнул Феликс, и слёзы наконец прорвались наружу, потекли по его веснушчатым щекам. — Я приходил, потому что мне тоже было одиноко! Потому что здесь, в этой квартире, с тобой, я чувствовал себя… нужным. Полезным. Ты гладил меня, и твоё настроение улучшалось. Ты говорил, и твой голос становился мягче. Я чувствовал, что делаю что-то хорошее. Да, это был обман. Но чувства… чувства были настоящими. С моей стороны. Он вытирал лицо рукавом футболки, делая жалкие, всхлипывающие звуки. Хёнджин смотрел на него, и его гнев, такой острый и ясный секунду назад, вдруг начал таять, сталкиваясь с этой беспомощной, детской искренностью. Он видел не хитрого манипулятора, а запуганного, одинокого парня, который нашёл самый причудливый и неправильный способ удовлетворить свою потребность в связи. — А течка? — спросил Хёнджин, переходя на другой болезненный вопрос. Его собственное тело сжалось при воспоминании о том запахе, о той дикой, инстинктивной реакции. — Это тоже было частью плана? Шоковая терапия? Феликс покраснел до корней волос. Ему хотелось провалиться сквозь диван. — Нет! Это был сбой. Стресс. От всей этой… этой двойной жизни. От страха, что ты всё узнаешь. Я пропустил приём подавителей. Я не думал, что это случится так внезапно и так… сильно. — Ты пришёл ко мне в дом, — тихо, но с невероятной интенсивностью проговорил Хёнджин, — будучи в таком состоянии. Зная, что ты омега, а я альфа. Зная, что я дома. Это было… безответственно. Опасно. Для тебя. Последние слова он выговорил с трудом. Потому что это была правда. В тот момент его инстинкты бушевали. И если бы не шок от открытия, не его природная сдержанность… всё могло бы кончиться иначе. Мысль об этом заставляла его кровь стынуть в жилах. — Я знаю, — прошептал Феликс, снова уставившись в пол. — Я был в панике. Я думал только о том, чтобы убрать улики. Я не думал… я не соображал. Прости. «Прости». Это слово висело в воздухе. Оно ничего не значило. Оно не могло стереть недели обмана, вторжения, этой дурацкой, болезненной близости, построенной на лжи. Хёнджин встал и начал медленно ходить по комнате. Ему нужно было двигаться, иначе он взорвётся. — Ты знаешь, что самое обидное? — сказал он, не глядя на Феликса. — Что я доверял ему. Котёнку. Я рассказывал ему то, о чём молчал годами. Я… я скучал по нему, когда он пропал. Больше, чем по кому-либо за последние годы. И всё это время это был ты. Ты наблюдал, как я делаю из себя дурака. — Ты не был дураком! — резко сказал Феликс, и в его голосе впервые зазвучала сила, не испуг, а что-то вроде защиты. — Ты был… настоящим. Таким, каким ты, наверное, никогда не позволяешь себя видеть. И это было прекрасно. И это пугало. Потому что я хотел, чтобы ты был таким и со мной. С Феликсом-человеком. Но я боялся, что как только я покажусь тебе в дверь, ты снова станешь тем холодным парнем из лифта. Хёнджин остановился и посмотрел на него. Феликс смотрел в ответ, его глаза, полные слёз, были широко открыты. В них была такая голая, незащищённая правда, что Хёнджину стало не по себе. — Почему ты вообще захотел быть рядом со мной? — спросил он, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение. — Я же… я не самый приятный человек для общения. Я знаю это. Феликс медленно покачал головой. — Ты не знаешь. Ты не видел себя со стороны. Когда ты говорил с котёнком… у тебя был такой… тёплый голос. Ты заботился. Ты проверял, не голоден ли он, не холодно ли. Ты оставлял окно открытым, чтобы он мог уйти, если захочет. Ты уважал его свободу. Даже будучи животным. Для кого-то вроде меня… это много значит. «Кто-то вроде меня». Феликс сказал это так, как будто это было что-то само собой разумеющееся. Что-то ущербное, требующее особого обращения. — Что это значит? — тихо спросил Хёнджин. — «Кто-то вроде меня»? Феликс отвел взгляд. Его пальцы запутались в подоле футболки. — Кемономими. Не все… не все альфы нас воспринимают нормально. Некоторые считают, что мы… неполноценные. Что животные черты — это признак слабости, дикости. Что мы не можем быть хорошими партнёрами. Что мы — просто причуда природы. Я сталкивался с этим. Не раз. Поэтому я… я научился быть настороже. И когда я увидел тебя, такого сильного, самодостаточного альфу… я просто предположил худшее. И решил обойти систему. Стать существом, которое ты точно не станешь отвергать. Котом. Он говорил это просто, без пафоса, но каждое слово било Хёнджина, как молот. Он никогда глубоко не задумывался о жизни кемономими. Для него это была просто особенность, как цвет волос. Но оказывается, для Феликса это было частью идентичности, которая приносила боль и страх отвержения. И он, Хёнджин, своим поведением в лифте, только подтвердил худшие опасения Феликса. Чувство вины, острое и неприятное, присоединилось к обиде и гневу. Получился гремучий, невыносимый коктейль. — Ты должен был дать мне шанс, — сказал он наконец. Голос его сломался. — Ты должен был попробовать поговорить со мной по-человечески. Вместо того чтобы… вместо этого цирка. — А ты дал бы мне шанс? — спросил Феликс, и в его вопросе не было вызова, только усталая констатация факта. — Если бы я постучал в твою дверь в первый же день и сказал: «Привет, я твой новый сосед, давай дружить», ты бы впустил меня? Стал бы со мной разговаривать? Хёнджин хотел сказать «да». Из вежливости. Из желания быть хорошим. Но он был честен с собой. Слишком честен. — Нет, — тихо признался он. — Наверное, нет. Я бы вежливо отказал и закрыл дверь. Потому что я не ищу друзей. Потому что я… я так привык. Феликс слабо улыбнулся, но улыбка была печальной. — Вот видишь. Мы оба виноваты. Я — потому что пошёл на обман. Ты — потому что построил такую высокую стену, что перелезть через неё можно было только на кошачьих лапах. Молчание снова опустилось на них, но теперь оно было другим. Менее враждебным. Более… тяжёлым. Отягощённым пониманием того, как они оба привели себя к этой точке. Хёнджин снова сел в кресло. Он был истощён. Эмоционально выжат досуха. Он смотрел на Феликса, который сидел, сгорбившись, всё ещё вытирая следы слёз. На его прижатые уши. На хвост, который теперь расслабился и лежал на диване, как тёмная, пушистая змея. И вдруг, сквозь всю эту паутину лжи, боли и непонимания, прорвалось одно простое, чистое чувство. Тоска. — Я скучал по тебе, — сказал Хёнджин. Слова вырвались сами, тихо, но ясно. Феликс поднял на него глаза, не веря. — Что? — По коту, — уточнил Хёнджин, глядя куда-то в пространство между ними. — По этим вечерам. По тишине, которая была не пустой, а… наполненной. По тому, как ты… он… мурлыкал. По тому спокойствию, что ты приносил. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, с духом. Потом медленно, осторожно, как бы проверяя каждое слово, добавил: — И… я, наверное, начал скучать и по тому, чтобы просто… знать, что ты рядом. Даже если ты был обманом. Ты стал частью… этого места. Частью моего вечера. Он не посмотрел на Феликса, боясь увидеть в его глазах насмешку или недоверие. Но когда он всё же рискнул поднять взгляд, он увидел совсем другое. Слёзы снова навернулись на глаза Феликса, но на этот раз это были слёзы не страха и стыда. Его уши, которые были так долго прижаты, медленно, неуверенно приподнялись. Кончики их дрогнули. Хвост на диване слегка пошевелился. — Правда? — прошептал он. Его голос дрожал. — Правда, — кивнул Хёнджин. Ему было неловко от такой откровенности, но это была правда. Самая что ни на есть. — Эта неделя без тебя… она была ужасной. Тишина снова стала давить. И я понял, что… что я готов был простить обман. Лишь бы не чувствовать эту пустоту. Он сказал это и испугался своих же слов. Но отступать было некуда. Феликс молчал. Он просто смотрел на Хёнджина, и по его лицу текли слёзы, но он даже не пытался их вытереть. Казалось, он перестал дышать. — Я не заслуживаю этого, — наконец выдавил он. — После всего, что я сделал. — Возможно, — согласился Хёнджин. — И я, наверное, тоже не заслуживаю твоего доверия, раз оттолкнул тебя с порога. Но… — он вздохнул, проводя рукой по лицу. — Чёрт, Феликс. Я не знаю, что мы делаем. И что будем делать дальше. Но я знаю, что не хочу, чтобы ты исчезал. Ни как кот. Ни как человек. Это было максимально честно, на что он был способен в данный момент. Феликс медленно, как во сне, поднялся с дивана. Он подошёл к журнальному столику, взял свою кружку с чаем и сделал глоток. Потом поставил её обратно. Его движения были осторожными, будто он боялся спугнуть хрупкое перемирие. — Я тоже скучал, — тихо признался он. — Ужасно. Сидел у себя и слушал, не вернёшься ли ты с работы. Мечтал, что ты откроешь окно. И ненавидел себя за это. Потому что я разрушил всё сам. Он обернулся к Хёнджину. — Я не прошу прощения. Я знаю, что его не будет. Но я хочу… я хочу попробовать всё исправить. Если ты дашь мне шанс. Попробовать быть… просто соседями. Без обмана. Без кошачьих превращений. Если… если ты сможешь на это посмотреть. Хёнджин смотрел на него. На этого странного, уязвимого, искреннего парня с кошачьими ушами, который ворвался в его жизнь самым невероятным образом и перевернул всё с ног на голову. Гнев ещё тлел где-то глубоко. Обида тоже. Но поверх этого было что-то ещё. Любопытство. Жалость. И та самая тоска по спокойствию, которое приносило с собой это существо. — Без превращений? — переспросил он, один уголок его рта дрогнул в подобии улыбки. — А что, если я захочу иногда… погладить тебя за ухом? Просто чтобы проверить, мурлыкаешь ли ты так же громко. Феликс покраснел, но в его глазах блеснул первый, робкий проблеск настоящей, не испуганной улыбки. — Это… это будет считаться нарушением условий. Потому что я, наверное, буду. Мурлыкать. — Тогда, наверное, условия нужно пересмотреть, — сказал Хёнджин, и в его голосе впервые за весь вечер появилась лёгкая, неуверенная теплота. — Потому что я, кажется, уже привык к этому мурлыканью. Они снова замолчали, но теперь молчание было не враждебным, а задумчивым. Наполненным тяжёлым, но важным пониманием. — Я пойду, — наконец сказал Феликс, кивая в сторону двери. — Тебе нужно время. Чтобы всё обдумать. Чтобы решить… решить, можешь ли ты вообще меня видеть, не вспоминая весь этот кошмар. Хёнджин кивнул. Это было разумно. Ему и правда нужно было время. Много времени. — Да. Хорошо. Феликс двинулся к двери. У порога он обернулся. — Спасибо. За… за то, что не выгнал меня сразу. И за чай. — Не за что, — буркнул Хёнджин. Потом, когда Феликс уже взялся за ручку, он добавил: — Феликс. Тот остановился. — Да? — Завтра. Вечером. Если захочешь… можешь прийти. Как человек. Мы можем… я не знаю, посмотреть фильм. Или просто посидеть. Без разговоров, если не захочешь. Феликс замер. Его глаза снова стали огромными. Потом он медленно кивнул. — Хорошо. Я… я подумаю. — И Феликс? — Хёнджин снова остановил его. — М-да? — Принеси носки. Чтобы ноги не мёрзли. На лице Феликса расцвела настоящая, хоть и неуверенная улыбка. Она была такой же яркой, как в том первом, злополучном лифте. — Принесу. И он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Хёнджин остался один в своей квартире, которая вдруг снова не казалась такой пустой. Воздух ещё хранил слабый, сладковатый шлейф. На полу балкона валялись забытые кусочки тунца. А в его груди, рядом с тяжёлым грузом обиды, поселилось что-то новое. Что-то хрупкое, как первый весенний ледок, и тёплое, как мурлыканье чёрного котёнка в темноте. Он не знал, что из этого выйдет. Не знал, сможет ли когда-нибудь полностью простить этот обман. Но он знал одно: он не хочет возвращаться к той тишине, что была до него. До Феликса.

***

На следующий день Хёнджин проснулся с чувством, будто ему придавили грудь бетонной плитой. Но когда он открыл глаза и увидел серый свет за окном, он понял, что это не физическая тяжесть. Это был груз принятых решений, сказанных слов и невероятной, почти нереальной правды, которая теперь жила за стеной его спальни. Феликс. Котёнок. Одно и то же лицо. Он лежал и смотрел в потолок, прокручивая вчерашний разговор. Стыд Феликса. Его собственная ярость, которая в итоге уступила место… чему? Не прощению. Ещё нет. Но пониманию. И тоске. «Я скучал по тебе. По коту. И по тому спокойствию, что ты приносил». Он сказал это вслух. И это была чистая правда. Он встал, принял душ, пытаясь смыть с себя остатки нервной ночи. Когда он вышел из квартиры в четверть девятого, он непроизвольно замедлил шаг, глядя на дверь соседа. Она была закрыта. Ни звука. «Он, наверное, ещё спит», — подумал Хёнджин и почувствовал странный укол… разочарования? Он хотел его видеть? Да. Хотел. Как человек. Чтобы проверить, изменилось ли что-то в его восприятии. На работе он был рассеян. Коллега Чанбин, который обычно раздражал его своей болтливостью, спросил, всё ли в порядке. — Ты выглядишь так, будто видел призрака. Или влюбился, — усмехнулся он. Хёнджин фыркнул. — Скорее первое. Призрак чёрного кота. Чанбин поднял бровь. — О, у тебя завелся кот? Ты же их ненавидишь. — Ненавидел, — поправил его Хёнджин и тут же пожалел, что ввязался в этот разговор. — Он… особенный. — Все коты особенные, пока не нассут тебе в тапки, — философски заметил Чанбин и ушёл, оставив Хёнджина наедине с мыслями. «Особенный». Да, это точно. Самый особенный кот на свете, который ещё и человек. Весь день он ловил себя на том, что смотрит на часы. В шесть он уже собирал вещи. В половине седьмого был у своей двери. Он замер, прислушиваясь. Из-за стены доносилась тихая музыка — что-то лёгкое, попсовое. Феликс был дома. Хёнджин зашёл к себе. Он не стал переодеваться в домашнее, остался в рубашке и брюках, как будто готовился к чему-то важному. Он заварил чай, сел на диван, взял ноутбук, но не включал его. Просто сидел и ждал. Слушал, как за стеной стихла музыка. Наступила тишина. Он почти решил, что Феликс передумал, что стыд и страх перевесили робкое желание попробовать всё заново. И от этой мысли стало горько. И тут в его дверь тихо постучали. Три лёгких, неуверенных удара. Сердце Хёнджина ёкнуло. Он встал, поправил воротник рубашки (зачем? дурак) и открыл дверь. На пороге стоял Феликс. Он был в мягких серых спортивных штанах и просторной тёмно-синей футболке. На ногах — носки, как и просил Хёнджин, с принтом в виде маленьких рыбок. В руках он сжимал две упаковки печенья и бутылку колы. Он выглядел смертельно бледным, но улыбался — маленькой, напряжённой улыбкой. Его уши были не прижаты, а настороженно подняты, ловя каждый звук. Хвост, свободный, не спрятанный, медленно вилял из стороны в сторону у него за спиной, как маятник нервов. — Привет, — сказал Феликс, и голос его чуть дрогнул. — Я… пришёл. Если ты ещё не передумал. — Не передумал, — ответил Хёнджин, отступая и пропуская его внутрь. — Заходи. Феликс переступил порог, и Хёнджин снова почувствовал его запах. Тот самый, сладковатый, молочный, с лёгкими нотами персика. Но сейчас он был мягким, фоновым, не таким оглушительным, как в день течки. Успокаивающим. Как запах котёнка, только… очеловеченным. — Я принёс печенье, — сказал Феликс, протягивая упаковки, как мирную дань. — Не знал, какое ты любишь, так что взял шоколадное и с кусочками белого шоколада. — Спасибо, — кивнул Хёнджин, принимая пакеты. — Я как раз чай заварил. Садись. Они переместились в гостиную. Феликс сел на тот же край дивана, что и вчера, но на этот раз он не выглядел таким готовым к бегству. Он положил колу на стол и огляделся, как будто видел комнату впервые. Может, так оно и было. Теперь он был здесь как гость, а не как тайный жилец. Хёнджин принёс чашки, поставил печенье на тарелку. Он сел в своё кресло, оставив между ними ту же дистанцию. Наступило неловкое молчание. Теперь, когда острого конфликта не было, они оба не знали, как вести себя. Что говорить? О погоде? О работе? Это было бы так фальшиво. — Как… как день прошёл? — наконец спросил Феликс, отламывая крошечный кусочек печенья, но не съедая его. — Нормально, — ответил Хёнджин. — Работа как работа. А у тебя? — Тоже нормально. Делал иллюстрации для комикса. Клиент вечно всё в последний момент меняет. — Да, знакомая история, — кивнул Хёнджин. И замолчали снова. Это было мучительно. Хёнджин чувствовал, как Феликс нервничает. Он видел, как кончики его чёрных ушей мелко-мелко подрагивают, улавливая каждый звук в комнате. Его хвост то замирал, то снова начинал медленное, беспокойное движение. «Он изучает меня» — понял Хёнджин. — «Так же, как я его. Ищет признаки гнева, отторжения». Он решил рискнуть. Взять инициативу. — Слушай, Феликс… Нам не нужно делать вид, что всё в порядке. Всё не в порядке. И будет не в порядке ещё долго. Но… мы можем просто… быть. Без принуждения к разговору. Ты хотел посмотреть фильм? Мы можем посмотреть что-нибудь. Чтобы было на чём сосредоточиться, кроме… этого. Он махнул рукой, указывая на невидимое напряжение между ними. Лицо Феликса просветлело. Идея явно пришлась ему по душе. — Да! Давай. Только… что смотреть? Я почти всё смотрю. — Ужасы? — предложил Хёнджин. Он не был фанатом, но это казалось нейтральным. Уши Феликса резко прижались к голове, а хвост дёрнулся и обвился вокруг его талии. — О, нет, пожалуйста. Я потом неделю спать не смогу. Буду каждую тень в углу бояться. Хёнджин не смог сдержать короткую усмешку. Реакция была настолько кошачьей, такой искренней. — Ладно, не ужасы. Комедия? Фантастика? — Есть старый фильм про космических скитальцев, которые находят заброшенный корабль с искусственным интеллектом, — оживился Феликс. Его уши снова поднялись и развернулись вперёд, кончики их любопытно подрагивали. — Он немножко глупый, но с душой. — Похоже на «Чужого», только без жуткого монстра, — предположил Хёнджин. — Да, типа того. Только там герой оказывается не злым, а просто очень одиноким. И он заводит себе… питомца. Из мусора делает робо-кота. Хёнджин посмотрел на него. Феликс говорил с таким энтузиазмом, его зелёные глаза светились. Это было то выражение, которое Хёнджин иногда видел у котёнка, когда тот смотрел на движущуюся точку от лазерной указки (да, Хёнджин купил и её, хотя сам считал это глупым). — Робо-кота? Звучит… мило. Давай посмотрим. Они устроились поудобнее. Хёнджин включил телевизор, нашёл фильм в стриминге. Феликс свернулся калачиком в своём углу дивана, поджав под себя ноги. Хвост его устроился рядом, как отдельное существо. Первые полчаса были неловкими. Они сидели слишком прямо, слишком осознавая присутствие друг друга. Но постепенно фильм сделал своё дело. Он был на удивление трогательным и забавным. История об одиночестве и неожиданной дружбе между машиной и самодельным роботом в форме кота как-то странно резонировала с их ситуацией. Хёнджин краем глаза наблюдал за Феликсом. Тот смотрел, широко раскрыв глаза, временами улыбаясь, временами хмурясь, когда героям грозила опасность. Его эмоции были написаны не только на лице, но и на его ушах и хвосте. Когда на экране было что-то напряжённое, уши прижимались назад. Когда случалось что-то милое или смешное, они подрагивали, а хвост начинал медленно вилять из стороны в сторону. Когда главный герой впервые погладил робо-кота, хвост Феликса замер, а потом совершил одно плавное, довольное движение. Это было завораживающе. Хёнджин понял, что изучает новый язык. Язык тела Феликса. И он был гораздо более прямым и честным, чем любые слова. Во время одной особенно забавной сцены Феликс тихо рассмеялся — своим скрипучим, искренним смехом. И в этот момент его хвост, совершенно непроизвольно, перебросился через подушку и легонько коснулся ноги Хёнджина, как бы ища контакта. Оба замолчали. Феликс застыл, его смех обрывисто прекратился. Он покраснел и быстро отдернул хвост, как обжёгшись. — Прости! Я не специально! Это он сам… — Всё в порядке, — быстро сказал Хёнджин. Его кожа под брюками в том месте, где коснулся пушистый кончик, словно загорелась. — Не обращай внимания. Они снова уставились в экран, но теперь напряжение вернулось, смешавшись с чем-то новым, тёплым и смущающим. Фильм закончился хэппи-эндом: ИИ и робо-кот улетали исследовать галактику вместе. Титрами залило экран. — Мило, — сказал Хёнджин, выключая телевизор. В комнате снова стало тихо, но теперь это была привычная, почти комфортная тишина. — Да, — согласился Феликс, потягиваясь. Его спина хрустнула. — Я его всегда смотрю, когда грустно. — Он и правда про одиночество, — заметил Хёнджин. — И про то, как его можно победить. Даже самой странной дружбой, — тихо добавил Феликс. Он посмотрел на Хёнджина, и в его глазах снова была та незащищённость. — Спасибо. За… за то, что посмотрели со мной. — Спасибо тебе, — ответил Хёнджин. И он имел в виду не только фильм. Феликс посмотрел на часы и удивился. — О, уже поздно. Мне пора. — Да, — кивнул Хёнджин, вставая. — Завтра работа. Они стояли у двери, снова в неловком молчании. — Так… заходи ещё, если захочешь, — сказал Хёнджин, чувствуя, как это звучит глупо и формально. — Хорошо, — улыбнулся Феликс. Его уши снова подрагивали. — Спокойной ночи, Хёнджин. — Спокойной ночи, Феликс. Дверь закрылась. Хёнджин прислонился к ней. В квартире снова пахло персиками. *** Так началось их хрупкое перемирие. Новые, негласные правила. Правило первое: никаких превращений. Феликс приходил только как человек. Хёнджин ни разу не попросил его об обратном, хотя мысль об этом иногда приходила ему в голову поздно вечером, когда он сидел один и вспоминал тёплый вес на коленях. Правило второе: никаких тяжёлых разговоров. Они не касались прошлого, обмана, течки. Они говорили о фильмах, о музыке (оказалось, у Феликс был безумный, эклектичный вкус), о работе, о глупых новостях. Поверхностно, но искренне. Правило третье: учиться друг другу. Хёнджин изучал язык ушей и хвоста. Феликс учился читать микровыражения на обычно каменном лице Хёнджина — подрагивающую бровь, смягчённый взгляд, едва уловимую улыбку в уголках губ. Феликс стал приходить почти каждый вечер. Иногда они смотрели кино. Иногда каждый занимался своим делом: Хёнджин что-то правил на ноутбуке, Феликс рисовал в своём скетчбуке, сидя на диване, поджав ноги. Тишина между ними была уже не неловкой, а уютной. Наполненной лёгким скрипом карандаша по бумаге и стуком клавиш. Хёнджин узнал, что Феликс обожает, когда ему чешут за ухом. Не как котёнку — как человеку. Однажды вечером, когда Феликс сидел, уткнувшись в планшет, Хёнджин, проходя мимо, невольно, почти машинально, провёл пальцами у основания его чёрного уха. Феликс вздрогнул, но не отпрянул. Наоборот, он замер, и из его горла вырвался тихий, счастливый звук, что-то среднее между вздохом и мурлыканьем. Его хвост тут же обвился вокруг ножки стула Хёнджина, который стоял рядом. — Прости, — пробормотал Хёнджин, отдернув руку, смущённый своей дерзостью. — Не надо… просить прощения, — прошептал Феликс, не поднимая глаз от планшета, но его щёки порозовели. — Это… приятно. С тех пор это вошло в ритуал. Хёнджин иногда, будто невзначай, чесал его за ухом, когда проходил мимо. И каждый раз Феликс таял, как кошка на солнце, а его хвост искал ближайшую опору — ногу Хёнджина, подлокотник кресла, свою собственную руку — и обвивался вокруг неё, выражая безмолвное, абсолютное счастье. Хёнджин обнаружил, что ждёт этих вечеров. Что его холодная квартира наполнилась теплом и жизнью. Что он стал больше улыбаться. Даже Чанбин на работе заметил: «Что-то ты стал менее букой. Кот работает?» «Да» — думал Хёнджин. — «Кот работает. Но не только кот». Он скучал по котёнку. По той простоте. Но то, что росло между ними сейчас, было сложнее, глубже и… страшнее. Потому что это были настоящие чувства к настоящему человеку. Со всеми его странностями, страхами и этой дурацкой, очаровательной манерой выражать эмоции всем телом. Однажды вечером, через пару недель после «новых правил», Хёнджин вернулся с работы разбитым. Проект, над которым он бился, забуксовал. Начальник устроил разнос. Он чувствовал себя опустошённым и раздражённым. Феликс, как обычно, пришёл около восьми. Он сразу увидел состояние Хёнджина. Уши его насторожились, хвост опустился. — Что случилось? — осторожно спросил он. — Работа. Всё идёт наперекосяк, — отрезал Хёнджин, скидывая пиджак. — Не хочу об этом. — Хорошо, — кивнул Феликс. Он не стал настаивать. Он просто пошёл на кухню, включил чайник, достал чашки. Принёс Хёнджину кружку с его любимым зелёным чаем с мятой и сел рядом на диване, не слишком близко, но и не далеко. Он не говорил. Просто сидел, присутствуя. Хёнджин пил чай, смотря в стену. Гнев и усталость клокотали в нём. Ему хотелось зарычать, швырнуть что-нибудь. Но рядом сидел Феликс, тихий, чуткий, и его спокойствие как будто излучалось, окутывая Хёнджина. — Иногда я ненавижу всё это, — вырвалось у него наконец. — Суету, идиотов, эту бесконечную гонку. Хочу просто… выключиться. — Тогда выключись, — просто сказал Феликс. — Хоть на вечер. Ничего страшного не случится. — Легко сказать. — А кто сказал, что должно быть трудно? — Феликс повернулся к нему, его зелёные глаза были серьёзными. — Ты заслуживаешь покоя, Хёнджин. Так же, как и все. Хёнджин посмотрел на него. На эти веснушки, на эти предательски честные глаза, на уши, которые сейчас были повёрнуты к нему, слушая. И вдруг его потянуло к нему с силой, которую он не мог объяснить. Не как к человеку, а как к… тому источнику покоя, который он когда-то знал. — Феликс, — тихо сказал он. — Можешь ли ты… я знаю, что мы договаривались… но можешь ли ты сейчас превратиться? Для меня? В той форме? Он не уточнял, в какой. Они оба понимали. Феликс замер. Он смотрел на Хёнджина, и в его глазах мелькнула борьба. Страх снова открыть эту дверь. И что-то ещё — желание помочь, дать то, в чём Хёнджин нуждался. — Ты уверен? — спросил он так же тихо. — Да. Пожалуйста. Феликс кивнул. Он встал и отошёл в тень, за спинку дивана. Хёнджин не стал смотреть, уважая его приватность. Он слышал только лёгкий, знакомый шорох, почти неслышный вздох. Через минуту из-за дивана вышел чёрный котёнок. Он подошёл к Хёнджину, сел у его ног и поднял голову, глядя своими огромными зелёными глазами. Что-то в груди Хёнджина дрогнуло и распрямилось. Он медленно наклонился, взял котёнка на руки — осторожно, как делал это всегда — и устроил его у себя на коленях на диване. Всё. Тот же тёплый, гибкий вес. Тот же сладковатый запах. Тот же доверчивый взгляд. Только теперь Хёнджин знал. Он гладил мягкую чёрную шерсть, и котёнок (Феликс) зажмурился и начал мурлыкать. Громко, утробно, как маленький моторчик. Напряжение начало покидать плечи Хёнджина. Он откинулся на спинку дивана, закрыл глаза, продолжая механически гладить пушистую спину. Мурлыканье вибрировало у него на коленях, проникая в кости, успокаивая взбудораженные нервы. Это был старый, проверенный ритуал. Лекарство. Он говорил, не открывая глаз, тихо, почти шёпотом, обращаясь к тёплому комочку на своих коленях. — Знаешь, странная вещь… Мой сосед… Тот омега с ушами и веснушками… — Он почувствовал, как котёнок замер на секунду, но не перестал мурлыкать. — У него такие же глаза, как у тебя. Зелёные, как море после шторма. И такой же… умный взгляд. Он понимает вещи. Без слов. Он делал паузы, поглаживая шерсть. — И его запах… Он не даёт мне спать по ночам. Не потому что мешает. А потому что… когда его нет, я его ищу. В воздухе. В своих вещах. Это сладкий запах. Персиковый. И он смешивается с моим… и получается что-то… целое. Котёнок на его коленях перестал мурлыкать. Он затих, слушая. Его маленькое тельце было напряжено. — Я говорил ему гадости. Игнорировал его. А он… он всё это время был здесь. Со мной. Слушал. Согревал. И теперь… теперь я не знаю, как это исправить. Как сказать ему, что я… — Хёнджин запнулся, подбирая слова. — Что я хочу, чтобы он был здесь. Вот так. Всегда. Не как сосед. Не как тайна. А как… как часть этого. Часть тишины, которая больше не пугает. Часть дома. Он открыл глаза и посмотрел вниз. Котёнок смотрел на него. В его зелёных глазах стояли слёзы. Настоящие, человеческие слёзы, на глазах животного. Это было сюрреалистично и невероятно трогательно. — Я скучаю по нему, даже когда он рядом, — прошептал Хёнджин. — Потому что я боюсь, что никогда не смогу дать ему то, что он дал мне. Такую простую, такую честную… близость. Эмоции, которые он сдерживал весь день, да и всю жизнь, может быть, хлынули наружу. Он чувствовал ком в горле. Его пальцы в шерсти котёнка задрожали. И тогда это случилось. Котёнок на его коленях снова задрожал. Но это была не та дрожь страха, что на балконе. Это было что-то мягкое, перетекающее. Шерсть под его пальцами стала меняться, превращаясь в ткань футболки. Вес на коленях стал больше, изменил распределение. Формы округлились, вытянулись. Хёнджин не отдернул руку. Он не мог. Он смотрел, заворожённый, как на его коленях, прямо у него на глазах, чёрный котёнок растворялся, и на его месте возникал Феликс. Человек. Слезами на щеках, с широко распахнутыми, сияющими глазами. Он был в той же тёмной футболке и спортивных штанах, что и раньше, но теперь он сидел на коленях у Хёнджина, его руки лежали на груди альфы, а его собственные руки всё ещё лежали на его спине, там, где секунду назад была кошачья шерсть. Они замерли. Дыхание Феликса было прерывистым, его уши были отведены назад, но не в страхе — в благоговейном трепете. Хвост обвился вокруг бедра Хёнджина, цепко, как плющ. — Ты… ты это… правда? — выдохнул Феликс. Слёзы катились по его лицу, но он улыбался. Такая яркая, сияющая улыбка, что у Хёнджина перехватило дыхание. — Всё, что я сказал, — правда, — тихо ответил Хёнджин. Его руки всё ещё лежали на спине Феликса. Он чувствовал тепло его тела через тонкую ткань. — Каждое слово. Феликс закрыл глаза, прижался лбом к его груди. Его плечи затряслись от беззвучных рыданий. Но это были слёзы облегчения. Счастья. — Я думал… я думал, ты никогда не посмотришь на меня так. Как на человека. Только как на кота. Или как на проблему. — Я смотрю на тебя, — сказал Хёнджин. Его голос был хриплым от эмоций. Он медленно, давая время отпрянуть, поднял руку и коснулся пальцами линии челюсти Феликса, проводя по мокрой от слёз коже. — Я вижу тебя, Феликс. Всего. И кота, и человека. И я хочу, чтобы ты остался. В любом облике. Но особенно — вот в этом. Феликс поднял на него глаза. Зелёные, мокрые, бесконечно красивые. — Ты не боишься? Всё ещё? Моего обмана? Моей… странности? — Твоя странность, — сказал Хёнджин, и его губы тронула первая за этот вечер настоящая, не сдержанная улыбка, — это самое интересное, что когда-либо случалось со мной. И я не хочу, чтобы это заканчивалось. Он не знал, кто начал двигаться первым. Возможно, они оба. Но расстояние между их лицами исчезло. Их губы встретились. Первый поцелуй был робким, солёным от слёз, неуверенным. Просто прикосновение. Проверка. Но потом что-то щёлкнуло. Феликс издал тихий, сдавленный звук — не мурлыканье, что-то более человеческое, но столь же полное сдачи. Его руки обвились вокруг шеи Хёнджина. Хвост крепче обхватил его бедро. Хёнджин углубил поцелуй, и это было похоже на падение в тёплое, сладкое море. Запах персиков заполнил его лёгкие. Его руки обняли Феликса, прижимая его ближе, ощущая каждый изгиб его тела, каждую дрожь. Это не было страстным, жадным поцелуем. Это было обещанием. Признанием. Ключом, который наконец открыл дверь, которую они оба так долго стучали — один снаружи, другой изнутри. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, они остались лежать на диване в тесных объятиях. Феликс прижался щекой к груди Хёнджина, его уши были расслаблены, хвост лениво обвил ногу альфы. Его дыхание выравнивалось. — Я не превращусь обратно, — прошептал он. — Пока ты не прогонишь меня. — Никогда, — ответил Хёнджин, целуя его в макушку, прямо между чёрными ушами. Они были бархатистыми и тёплыми под его губами. — Никогда не прогоню. И они лежали так, в тишине, которая наконец-то была совершенной. Без пустоты. Без лжи. Наполненная только биением двух сердец и тихим, довольным мурлыканьем, которое Феликс, уже человек, всё равно не мог сдержать. *** Тот первый, нежный поцелуй на диване раскрыл шлюзы. Теперь каждый взгляд, каждое случайное прикосновение, каждое мгновение, проведённое вместе, было наполнено новым смыслом, новым, трепетным ожиданием. Они больше не были просто соседями. Они не были даже просто друзьями. Они были чем-то безымянным, хрупким и невероятно важным. Что-то, что жило в пространстве между их взглядами, в том, как Хёнджин теперь без раздумий проводил пальцами по уху Феликса, когда тот проходил мимо, в том, как хвост Феликса постоянно искал точку опоры на теле Хёнджина — обвивался вокруг его запястья, ложился на его стопу, когда они сидели рядом. Нарастающее напряжение было сладким и мучительным одновременно. Оно витало в воздухе, густея к вечеру, когда за окном темнело, и они оставались одни в тишине квартиры. Через три дня после того поцелуя они снова смотрели кино. Какой-то незапоминающийся боевик, который служил лишь фоном. Феликс сидел, прижавшись боком к Хёнджину, его голова лежала на плече альфы. Хёнджин обнял его за плечи, его рука лежала на руке Феликса, большой палец медленно водил по нежной коже внутренней стороны запястья. Он чувствовал, как Феликс постепенно расслабляется, его дыхание становится глубже. Его уши, обычно настороженные, сейчас были мягко опущены в стороны, в состоянии покоя. Хвост лежал на диване, лишь кончик его изредка подрагивал в такт музыке из фильма. Хёнджин наклонился, его губы коснулись виска Феликса, там, где светлые волосы встречались с тёмной кожей уха. Феликс вздохнул, слабо и сдавленно. — Феликс, — прошептал Хёнджин ему в ухо. — М-м? — тот приоткрыл глаза, но не стал двигаться. — Можно я… — Хёнджин запнулся, не зная, как сформулировать. Его инстинкты, его желание были ясны, но разум кричал о необходимости осторожности. Феликс был уязвим. Вдвойне. И как омега, и как тот, кого он когда-то так сильно обидел своим невниманием. — Я хочу больше. Но только если ты тоже. И только так, как ты захочешь. Феликс медленно оторвался от его плеча и повернулся, чтобы посмотреть ему в лицо. Его зелёные глаза были огромными, тёмными в полумраке комнаты. В них не было страха. Была трепетная нежность и доверие, от которого у Хёнджина сжалось сердце. — Я хочу, — тихо, но чётко сказал Феликс. — Я всегда хотел. Просто боялся. — Не бойся, — Хёнджин прикоснулся к его щеке. — Мы можем остановиться в любой момент. Слово, жест… что угодно. Феликс кивнул. Он был серьёзен. Потом он сам потянулся и поцеловал Хёнджина. Это уже не был робкий, исследующий поцелуй. В нём была жажда, долго сдерживаемая, но всё ещё осторожная. Хёнджин ответил ему, углубляя поцелуй, его руки скользнули по спине Феликса, чувствуя под тонкой тканью футболки каждый позвонок. Они целовались медленно, глубоко, открывая друг друга заново. Хёнджин постоянно, почти бессознательно, отслеживал язык тела Феликса. Его уши. Они то расслаблялись, то напрягались, кончики их подрагивали от каждого нового прикосновения. Его хвост. Сначала он лежал неподвижно, потом начал медленно, плавно двигаться из стороны в сторону по дивану — явный признак удовольствия, но также и внутреннего волнения. Хёнджин оторвался от его губ, переместил поцелуи на щёку, на уголок рта, на линию челюсти. Его пальцы запутались в светлых волосах, и он почувствовал, как Феликс вздрогнул, когда его пальцы прошли совсем близко к основанию уха. — Феликс, — снова прошептал Хёнджин, его губы были в сантиметре от того самого чёрного, бархатистого уха. — Можно прикоснуться? Здесь? Он не касался, только его дыхание согревало чувствительную кожу. Феликс замер. Для кемономими основание ушей — одна из самых интимных, уязвимых зон. Туда дотрагиваются только самые близкие. Там находятся чувствительные железы. Это акт глубочайшего доверия. Феликс закрыл глаза, его губы дрогнули. Он кивнул, почти незаметно. — Да, — выдохнул он. — Пожалуйста. Хёнджин был предельно нежен. Сначала он просто приложил ладонь к боковой части головы Феликса, согревая. Потом его указательный палец медленно, с бесконечной осторожностью, провёл по линии, где мягкая человеческая кожа переходила в тёплый, бархатистый мех уха, к самому его основанию. Феликс ахнул. Всё его тело вздрогнуло, как от слабого удара током. Но это был не испуг. Это было что-то совсем другое. Его ухо инстинктивно дёрнулось в сторону, прижимаясь к ладони Хёнджина, ища больше контакта. Из его горла вырвалось глубокое, беззвучное мурлыканье — низкое, вибрирующее, совершенно непроизвольное. Хёнджин повторил движение, теперь уже круговое, нежное давление у самого основания хряща. Феликс буквально растаял у него на руках. Его тело обмякло, он всем весом прижался к Хёнджину, его дыхание участилось. Мурлыканье стало громче, превратилось в непрерывную, блаженную вибрацию, которая передавалась Хёнджину через всю точку соприкосновения. — Боже, — прошептал Феликс, его голос был сдавленным, хриплым от наслаждения. — Так хорошо… Хёнджин продолжал ласкать эту зону, изучая реакцию. Уши Феликса были теперь полностью расслаблены, подрагивая от каждого прикосновения. Хвост его, ранее медленный, теперь бил по дивану быстрыми, короткими движениями, выражая переполнявшие его чувства. Он был открыт, уязвим и абсолютно доверял. Это доверие было для Хёнджина и даром, и тяжелой ответственностью. Его собственное тело отвечало на близость, на запах, на эти звуки глубоким, жгучим возбуждением. Но его альфа-инстинкты в этот момент были не о доминировании ради подчинения. Они кричали о защите, о заботе, о том, чтобы сделать так, чтобы это хрупкое существо в его руках чувствовало себя в полнейшей безопасности. Он переместил поцелуи ниже, на шею Феликса, чувствуя, как тот вздрагивает, когда его губы касаются чувствительной кожи. Его рука соскользнула с уха, скользнула по спине, остановившись на пояснице. И тут его пальцы наткнулись на другое место — основание хвоста, там, где он выходил из копчика. Хёнджин почувствовал, как Феликс напрягся. Это была ещё более интимная зона. Более уязвимая. Хвост — продолжение позвоночника, и прикосновения к его основанию могли быть как невероятно приятными, так и пугающими. Хёнджин остановился. Он отодвинулся ровно настолько, чтобы увидеть лицо Феликса. — А здесь? — спросил он тихо, его пальцы лежали неподвижно на том месте, не надавливая. Феликс смотрел на него. Его глаза были затуманены удовольствием, но в них была ясность. Он видел не страсть, не похоть в глазах Хёнджина. Он видел вопрос. Видел заботу. Видел то самое обещание безопасности. И этого было достаточно. — Да, — кивнул Феликс. Его голос был чуть больше, чем шёпот. — Можешь. Хёнджин наклонился и поцеловал его снова — долго, сладко, отвлекая, пока его большой палец начал совершать крошечные, невероятно нежные круговые движения у самого корня хвоста, там, где кожа была особенно мягкой и чувствительной. Реакция была мгновенной и оглушительной. Феликс вскрикнул прямо в его рот — коротко, сдавленно. Его тело выгнулось дугой, прижимаясь к Хёнджину всем фронтом. Хвост дёрнулся, как плеть, а потом замер, напрягшись. Казалось, всё существо Феликса сфокусировалось на этом одном прикосновении. Мурлыканье оборвалось, сменившись прерывистыми, тяжёлыми вздохами. — Хёнджин… — простонал он, его пальцы впились в плечи альфы. — Я здесь, — прошептал Хёнджин в его губы. — Всё хорошо. Я здесь. Он продолжал ласкать это место, сочетая нежность с уверенным, но не грубым давлением. Он чувствовал, как под его пальцами мышцы Феликса то напрягаются, то расслабляются, как его тело постепенно сдаётся, отдаётся на волю этих ощущений. Феликс потерял контроль над своими конечностями, он просто лежал, откинув голову, позволяя Хёнджину делать с ним всё что угодно, и в этом была абсолютная, слепая вера. Хёнджин почувствовал, как собственное возбуждение достигает критической точки, а дрожь, проходящая по телу Феликса, и его сдавленные стоны говорили о том же. Они оба были на грани, и отступать уже не хотелось. — Феликс, — Хёнджин оторвался, чтобы посмотреть ему в глаза. Оба тяжело дышали. — Мы можем пойти дальше. Но только если ты скажешь. Скажи, чего ты хочешь. Феликс облизнул пересохшие губы. Его зрачки были расширены, в них плясали отблески света от телевизора. — Я хочу тебя, — выдохнул он. — Всё. Я доверяю тебе. Пожалуйста. Это «пожалуйста» обожгло Хёнджина. В нём не было покорности. Была просьба. Приглашение. — Хорошо, — кивнул Хёнджин. Он поднялся с дивана, не отпуская Феликса, и помог ему встать. Их пальцы переплелись. — Пойдём. Он повёл его в спальню, в полумрак, освещённый только уличным фонарём из окна. Здесь пахло им обоими — его дождём, Феликса — персиками. Запах смешался, создавая что-то новое, интимное. Хёнджин остановился у кровати и снова повернулся к Феликсу. Он взял его лицо в ладони. — Последний шанс передумать. Никаких обид. Обещаю. Феликс покачал головой. Его уши мягко тёрлись о его запястья. — Не хочу передумывать. Хочу тебя. Тогда Хёнджин начал раздевать его. Медленно, давая время привыкнуть к каждому новому участку обнажённой кожи. Сначала футболка. Он замер, увидев тонкий, изящный торс, бледную кожу, усеянную веснушками. Он наклонился, поцеловал ключицу, почувствовал, как Феликс вздрагивает. Потом штаны. Когда они упали на пол, Хёнджин увидел, что тело Феликса уже готово к нему. Природная особенность омег — внутренняя смазка, облегчающая проникновение. Лёгкая влажность блестела на внутренней стороне его бёдер. Хёнджин присел на корточки, его руки скользнули по бёдрам Феликса, и он поцеловал его низ живота, чуть ниже пупка. Феликс вскрикнул, его пальцы впились в волосы Хёнджина, но не отталкивали, а притягивали. — Ложись, — мягко сказал Хёнджин, поднимаясь. Феликс послушно лёг на простыни, смотря на него снизу вверх широко раскрытыми глазами. Хёнджин быстро сбросил с себя одежду и присоединился к нему, ложась рядом, на бок, чтобы видеть его лицо. Он снова поцеловал его, в то время как его рука скользнула вниз, между его бёдер. Феликс вздрогнул, когда пальцы Хёнджина коснулись его входа. Но это не было больно. Его тело уже ожидало этого. Хёнджин почувствовал естественную, скользкую влажность. Он был осторожен, невероятно осторожен. Один палец, просто для того, чтобы привыкнуть, почувствовать. Феликс застонал в поцелуй, его ноги раздвинулись чуть шире, приглашая. — Хорошо? — прошептал Хёнджин, отрываясь от его губ. — Да… больше… пожалуйста… Хёнджин добавил второй палец, двигаясь медленно, давая мышцам растянуться, привыкнуть. Он внимательно следил за лицом Феликса, за его ушами. Когда Феликс морщился, он замедлялся. Когда тот расслаблялся и мурлыканье возвращалось, он продолжал. Его цель была не в том, чтобы просто подготовить, а в том, чтобы доставить удовольствие, чтобы Феликс забыл о страхе, о стыде, обо всём на свете. И это работало. Скоро Феликс уже двигался навстречу его пальцам, его дыхание стало рваным, на щеках выступил румянец. Его хвост бил по простыням в такт движениям Хёнджина. — Теперь… — задыхаясь, сказал Феликс. — Хёнджин, теперь, пожалуйста… Хёнджин убрал пальцы. Он взял себя в руку, направляя. Он снова посмотрел в глаза Феликса, ища и находя там только согласие, доверие и жажду. — Расслабься, — прошептал он. — Я здесь. Он вошёл. Медленно, миллиметр за миллиметром, давая телу Феликса принять его. Было тесно, горячо, невероятно влажно. Феликс вскрикнул, его глаза закатились, пальцы впились в простыни. Но это был крик не боли, а переполнения, интенсивности. — Больно? — тут же спросил Хёнджин, замирая. — Нет… нет, просто… много. Не останавливайся. Хёнджин продолжил, пока не был поглощён полностью. Они оба замерли, привыкая к ощущениям. Дыхание Феликса было горячим у его шеи. Его ноги обвились вокруг бёдер Хёнджина. Хвост лежал на его спине, пушистый и тяжёлый. И тогда Хёнджин начал двигаться. Медленно сначала, выверяя каждый толчок. Он искал ритм, который бы доставлял удовольствие им обоим. Его движения были не яростными, а глубокими, уверенными. Он держал Феликса близко, одной рукой под его головой, другой обнимая за талию, чувствуя, как-то дрожит, то напрягается его тело под ним. Феликс отвечал на каждое движение. Его стоны стали громче, потеряли всякую сдержанность. Он был раскрыт, отдан, и в этом была не покорность, а дарение. Его уши прижимались к голове в моменты наивысшего удовольствия, а хвост судорожно сжимался вокруг ноги Хёнджина. Хёнджин чувствовал, как его собственный контроль тает. Но он держался. Он хотел, чтобы Феликс пришёл первым. Хотел увидеть его в этот момент. Он изменил угол, ускорился лишь слегка, нажимая глубже. — Там… — вырвалось у Феликса, его глаза широко распахнулись. — О, боже, там… Хёнджин попал в нужную точку. Следующий толчок вырвал у Феликса настоящий вопль. Его тело выгнулось, судорожно сжавшись вокруг Хёнджина. Волны удовольствия прокатились по нему, и он кончил между их тел с тихим, срывающимся стоном, его хвост вытянулся в струну, а потом бессильно упал на простыни. Вид Феликса, потерянного в наслаждении, его запах, смешавшийся теперь с новыми, острыми нотами, его внутренние мышцы, ритмично сжимающиеся вокруг него — это было слишком. Хёнджин с глухим стоном уткнулся лицом в шею Феликса и достиг своего пика, заполняя его теплом, его движения становятся резче, глубже, прежде чем окончательно затихнуть. Они лежали, сплетённые, оба тяжело дыша, оба покрытые потом, оба невероятно настоящие в этом полумраке. Первым заговорил Феликс, его голос был хриплым, разбитым. — Вау. Хёнджин не мог сдержать слабой улыбки. Он осторожно выскользнул из него и перевернулся на бок, не отпуская Феликса из объятий. — «Вау» — это хорошо? — Это… больше, чем хорошо, — Феликс прижался к нему, пряча лицо у него на груди. Его уши мягко тёрлись о кожу Хёнджина. — Я никогда… я не думал, что может быть так. — Так как? — спросил Хёнджин, гладя его по спине. — Так… безопасно. Так… по-настоящему. Эти слова значили для Хёнджина больше, чем любой комплимент. Он поцеловал его в макушку. — Для меня тоже. По-настоящему. Они лежали в тишине, слушая, как их сердца успокаиваются. Запахи смешались окончательно, создавая их общий, уникальный аромат — дождь и персики, металл и шерсть, пот и счастье. — Я, наверное, тяжёлый, — пробормотал Феликс, но не двигался. — Нет, — ответил Хёнджин. Его веки отяжелели. — Ты в самый раз. Через несколько минут дыхание Феликса стало ровным и глубоким. Он уснул, всё ещё прижимаясь к Хёнджину, его хвост лежал поверх ноги альфы, как живое, тёплое одеяло. Хёнджин лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как что-то внутри него, что было сжато в тугой, холодный узел годами, наконец-то разжалось и расправилось. Он обнял Феликса крепче, чувствуя, как тот во сне издаёт тихое, довольное мурлыканье. Это не было концом истории. Это было началом чего-то нового. Но впервые за очень долгое время Хёнджин не боялся того, что принесёт завтрашний день. Потому что теперь он был не один. И тишина вокруг больше не была пустой. Она была наполнена этим тихим мурлыканьем, этим сладким запахом и теплом того, кого, как он теперь понимал, он приручил. И кто приручил его в ответ. *** Утро после их первой ночи началось не с неловкости, а с тихого, сонного удивления. Хёнджин проснулся первым от того, что что-то тёплое и пушистое легонько щекотало его подбородок. Он открыл глаза и увидел макушку Феликса. Тот спал, прижавшись лбом к его шее, один чёрный кошачий торчал прямо перед его носом, другой был мягко прижат к его щеке. Хвост Феликса был обёрнут вокруг его бедра, тяжёлый и расслабленный. Хёнджин замер, боясь пошевелиться и нарушить эту хрупкую, совершенную картину. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, золотил веснушки на щеке Феликса и светлые ресницы. Он дышал ровно и глубоко, и каждый выдох отзывался тёплым покалыванием на коже Хёнджина. Он лежал и думал. Вчерашняя ночь стёрла последние невидимые границы между ними. Не было больше «соседа» и «кота». Был Феликс. Весь. Со всеми своими формами, страхами, доверчивостью и этой дурацкой, прекрасной манерой выражать счастье всем своим существом. Феликс пошевелился, его ухо дёрнулось, улавливая, наверное, изменение в ритме дыхания Хёнджина. Он прошептал что-то невнятное и прижался ближе. — Утро, — тихо сказал Хёнджин, его голос был хриплым от сна. Зелёные глаза медленно открылись, сфокусировались на его лице. И тут же засияли. Феликс улыбнулся, широко, по-детски, обнажив белые зубы. — Утро, — прошептал он в ответ. И тут же покраснел, словно вспомнив всё, что было. Но это был стыдливый, счастливый румянец. — Я… я не раздавил тебя? — Чуть-чуть, — пошутил Хёнджин. — Но я выжил. Феликс фыркнул и спрятал лицо у него на груди. Его хвост слегка дёрнулся, обвиваясь чуть туже. — Дурак. Они полежали так ещё несколько минут, пока реальность в лице будильника на телефоне Хёнджина не напомнила о себе. — Работа, — со стоном произнёс Хёнджин, но его рука не отпускала Феликса. — Мне тоже надо… вставать, — нерешительно сказал Феликс, но тоже не двигался. В конце концов Хёнджин первым сделал усилие и поднялся. Феликс потянулся на кровати, его позвоночник хрустнул, а хвост вытянулся в струну, потом снова упал. — Мне… мне пойти к себе? Переодеться? — спросил он, сидя на краю кровати и глядя на свои босые ноги. Хёнджин, который уже направился в ванную, остановился и обернулся. — Ты можешь остаться. Если хочешь. Возьми мою футболку. Или иди к себе. Как тебе удобно. Феликс посмотрел на него, и его уши медленно, радостно поднялись. — Я приду позже. После душа. Если… если ты не против. — Я всегда не против, — сказал Хёнджин и исчез в ванной, оставляя Феликса сидеть с глупой, сияющей улыбкой на лице. *** Так начались их новые дни. Новые правила больше не были правилами. Они были просто… жизнью. Феликс больше не скрывался. Не было нужды. Иногда, когда Хёнджин работал за компьютером вечером, на диване лежал не человек, а маленький чёрный котёнок. Он мог часами спать, свернувшись клубком на подушке, или наблюдать за движением курсора на экране, его зелёные глаза следя за каждым перемещением. Иногда он подходил и запрыгивал Хёнджину на колени, устраивался там и засыпал, и Хёнджин, не прерывая работы, одной рукой гладил его по спине, чувствуя под пальцами довольное мурлыканье. Это было просто. Естественно. Не нужно было слов. Феликс в кошачьей форме давал ему то же спокойствие, что и раньше, но теперь без тени лжи. Это был просто ещё один способ быть рядом. Более простой, более непосредственный. Но Хёнджин больше не хотел, чтобы всё было просто. Он хотел понять. Хотел научиться. И он менялся. Менялся так, что даже сам себя иногда не узнавал. Он начал с малого. Слов. Раньше его забота выражалась действиями: купить корм, открыть окно, погладить. Теперь он учился озвучивать её. Однажды Феликс, в человеческом облике, просидел весь день за рисунком, забыв поесть. Когда он наконец вышел из своей квартиры к Хёнджину вечером, тот сразу заметил его бледность и то, как уши его слегка опущены от усталости. — Ты ел сегодня? — спросил Хёнджин, откладывая книгу. Феликс задумался. — Эм… пил кофе. И, кажется, печенье утром. Хёнджин не вздохнул, не покачал головой с упрёком. Он просто встал. — Садись. Я разогрею суп. Не спорь. Феликс сел, поражённый. Раньше Хёнджин мог бы молча поставить перед ним тарелку. А сейчас он сказал. Объяснил. Позаботился словами. — Спасибо, — тихо сказал Феликс, когда перед ним поставили тарелку с дымящимся супом. Его хвост обвился вокруг ножки стула Хёнджина, лёгкое, благодарное прикосновение. — Не за что, — ответил Хёнджин и сел рядом, чтобы убедиться, что тот поест. Другой раз Феликс пришёл расстроенный. Клиент снова отказался от готовой работы, найдя надуманные причины не платить. Он сидел, сгорбившись, его хвост беспомощно лежал на полу, а уши были прижаты. Раньше Хёнджин, наверное, промолчал бы, предложив молчаливую компанию. Теперь он подошёл, сел на корточки перед ним и взял его руки в свои. — Он идиот. Твои работы прекрасны. Я видел. — Ты не видел последнюю, — мрачно сказал Феликс. — Я видел тебя, пока ты над ней работал. Ты светился. Значит, она была прекрасна. Феликс поднял на него глаза, и в них блеснули слёзы. Но это были не слёзы обиды. Это были слёзы от того, что его увидели. Поняли. — Правда? — Правда. А если этому кретину не понравилось, значит, у него нет вкуса. Не принимай это на свой счёт. Он не давал пустых советов. Не пытался «решить проблему». Он просто был на его стороне. Безоговорочно. И для Феликса, который привык к сомнениям и отвержениям, это значило больше, чем любые деньги. Хёнджин учился читать его не только по ушам и хвосту, но и по настроению, по тишине, которая могла быть задумчивой или грустной. Он учился спрашивать: «О чём думаешь?» — и терпеливо ждать ответа, даже если Феликсу нужно было время, чтобы собраться с мыслями. А ещё он начал приносить с работы маленькие, глупые подарки. Не потому что должен, а потому что видел что-то и думал: «Феликсу понравится». Пакетик дорогого кофе с необычным вкусом. Новый блокнот для эскизов с плотной бумагой. Даже мягкую игрушку в виде чёрного кота, которую он, краснея, сунул Феликсу со словами: «Нашёл у метро. Напоминает одного наглеца». Феликс смеялся, его уши весело подрагивали, а хвост вилял, как у щенка. Он ставил игрушку на полку в гостиной Хёнджина, рядом с книгами по программированию — странный, милый симбиоз. Однажды вечером Хёнджин вернулся с работы раньше обычного. В квартире было тихо, но он почувствовал знакомое присутствие. На диване, свернувшись в тёмный пушистый клубок, спал котёнок. Рядом, на столе, лежал открытый скетчбук Феликса с незаконченным рисунком. Хёнджин тихо переоделся, сел в своё кресло и взял ноутбук. Через некоторое время котёнок проснулся, потянулся, зевнул, показав острые маленькие зубки, и спрыгнул с дивана. Он подошёл к Хёнджину, потерся бочком о его ногу, а потом, без всякого приглашения, запрыгнул к нему на колени, сделал несколько кругов и улёгся, уткнувшись носом в его живот. Хёнджин улыбнулся, положил одну руку на тёплую спину, другой продолжая печатать. Это было их обычное вечернее ритуал. Тишина, прерываемая только стуком клавиш и тихим, размеренным мурлыканьем. Но сегодня что-то было иначе. Может, накопившаяся усталость, может, чувство полного, абсолютного покоя. Рука Хёнджина на спине котёнка замедлила движения, потом и вовсе замерла. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Просто наслаждаясь моментом. Теплом. Доверием этого существа, которое теперь было самым важным в его жизни. Он не знал, сколько времени прошло. Он дремал, может, минуту, может, десять. Его разбудило изменение. Тепло на его коленях стало… больше. Тяжелее. Изменило форму. Хёнджин открыл глаза. На его коленях больше не лежал котёнок. Лежал Феликс. В человеческом облике. Он, должно быть, превратился во сне, под влиянием полного расслабления. Он лежал на боку, его голова покоилась на коленях Хёнджина, светлые волосы растрёпаны, веснушчатое лицо безмятежно. Его уши были расслаблены, кончики их изредка, едва заметно подрагивали, улавливая, наверное, звуки его снов. А его хвост… длинный, чёрный, пушистый хвост, медленно, почти лениво обвился вокруг запястья Хёнджина, лежащей на подлокотнике кресла. Мягко, но уверенно. Как корень дерева, обвивающий камень. Не сковывая, а… соединяя. Хёнджин замер. Он смотрел на эту картину, и что-то в его груди сжалось, а потом расправилось с такой силой, что у него перехватило дыхание. Он видел не просто спящего парня. Он видел итог всего их странного, запутанного пути. От отчуждения в лифте до тайных визитов котёнка. От гнева и раскрытия обмана до этой хрупкой, выстраданной близости. И вот теперь — это. Абсолютное доверие. Абсолютная безопасность. Феликс спал на нём, используя его как подушку, его хвост обвил его руку, как самую естественную вещь на свете. Он не боялся быть уязвимым. Не боялся, что его оттолкнут. И в этот момент Хёнджин понял. Понял то, о чём читал когда-то в старой книге, которая пылилась на его полке. О приручении. Что когда ты приручаешь кого-то, ты становишься ответственен за него навсегда. Но он сейчас осознал и другую сторону. Тот, кого приручили, тоже меняет тебя. Он приходит в твою одинокую жизнь и делает её общей. Он своими привычками, своим запахом, своим тихим мурлыканьем заполняет все пустые уголки. И ты уже не можешь представить мир без него. Он был приручен. Так же, как приручил своего чёрного котёнка. Феликс своей настойчивостью, своей странной, кошачьей преданностью, своей беззащитной честностью приручил его, угрюмого, замкнутого альфу, который думал, что ему никто не нужен. И теперь они были не двое по отдельности. Они были одним целым миром. Миром, который умещался в пространстве этой квартиры, в переплетении их тел в кресле, в смешанном запахе дождя и персиков, в тихом дыхании спящего омеги и в твёрдом, ровном биении сердца альфы под его щекой. Хёнджин осторожно, чтобы не разбудить, потянулся свободной рукой к спинке дивана, где лежал мягкий плед. Он накрыл им Феликса, укутав его плечи, оставив открытой только голову с её смешными, подрагивающими ушами. Феликс что-то пробормотал во сне и прижался щекой к его колену ещё сильнее. Его хвост слегка сжался вокруг запястья Хёнджина, как бы благодаря. Хёнджин откинул голову на спинку кресла и снова закрыл глаза. Но он не спал. Он просто был. Присутствовал в этом моменте. В этом новом, незнакомом, потрясающем чувстве — чувстве дома. Дома, который не место, а человек. Вернее, двое людей, которые нашли друг друга самыми невероятными путями. За окном сгущались сумерки. Где-то вдалеке просигналила машина. В квартире было тихо, но это была та самая, драгоценная тишина, наполненная смыслом. Наполненная жизнью. Хёнджин знал, что завтра будет новый день. Будут работы, заботы, мелкие ссоры, может быть. Будут моменты, когда Феликс снова занервничает из-за своих ушей. Или когда он сам погрузится в свою угрюмость. Но теперь это не имело значения. Потому что они научились. Научились просить. Научились слушать. Научились быть вместе. Он опустил руку, та, что была свободна, и положил её на голову Феликса, его пальцы мягко погрузились в светлые волосы, почти касаясь основания чёрного уха. Феликс во сне издал тот самый, довольный, мурлыкающий звук, который шёл где-то из глубины его груди. И Хёнджин улыбнулся. Тихо, про себя. Потому что это был конец их старой, одинокой истории. И начало новой. Общей. В которой не было больше тайн. Не было больше стен. Были только они двое. И этот тихий, совершенный мир, который они создали вместе, просто научившись доверять и быть рядом. Он сидел так, пока совсем не стемнело, храня сон того, кто стал для него всем. И понимая, что это — самое важное, что когда-либо случалось с ним. Самое настоящее. Самое приручающее.