Всё, что хочешь

Эйб не всегда был таким замкнутым. В детстве он улыбался чаще, а его смех, звонкий и заразительный, разносился по двору. Всё изменилось в средней школе, когда невинное увлечение кулинарией, просмотр передач с мамой, первые попытки испечь кекс, стало мишенью для насмешек. "Кухарочка", 'девчонка", "мамин помощник" – эти слова, как кислотные капли, разъедали его уверенность. Он научился прятать свою страсть в бордовый блокнот, а свою нежную, чувствительную натуру, за маской холодного равнодушия. Он стал невидимкой, мастером по растворению в толпе, хотя внутри всё кричало от одиночества. С Майлсом они столкнулись буквально в пустом школьном коридоре в конце восьмого класса. Эйб, спеша на последний урок, не смотрел по сторонам, а высокий кудрявый парень, развернувшись у шкафчиков, шёл с тем же напором. Учебники полетели на пол, а из распахнутого рюкзака Эйба выскользнул тот самый бордовый блокнот, приоткрыв страницу с акварельным рисунком эклера. Эйб, побледнев, бросился его хватать, ожидая очередной насмешки. Но вместо этого услышал спокойный, низкий голос: — Прости, я не смотрел. О, а это что? Выглядит профессионально. Майлс не засмеялся. Он поднял блокнот, на секунду задержав на рисунке взгляд, и протянул его обратно. Его тёмные глаза смотрели не с издевкой, а с искренним любопытством. С того дня Майлс будто назначил себя его тихим защитником. Сначала это были просто кивки в коридоре, потом помощь с математикой, за которой Эйб молча сидел в его комнате, заворожённо наблюдая, как двигаются его руки. Дружба росла медленно, как доверие дикого зверька, пока не стала неотъемлемой частью жизни. И где-то в глубине, под слоем страха и сомнений, в каждом из них начало теплиться что-то большее, что они годами боялись назвать своим именем. А потом в одну из ночёвок у Майлса пару месяцев назад, он не выдержал и вывалил Эйбу всё, что было на душе, в ответ вместо ожидаемого презрения, получая долгожданный поцелуй. Затем вечера за просмотром разных фильмов или аниме, с объятиями, поцелуями и резко вбегающей Флорой в самые неподходящие моменты, чтобы Эйб нарисовал ей очередного животного, стали чем то само собой разумеющимся. Всё всегда было по одному и тому же сценарию, как и сегодня. Эйба заталкивали в мужской туалет, прижимали к холодной кафельной стене и с глухим стуком вытряхивали на пол содержимое рюкзака. Он уже не сопротивлялся, в какой-то момент понял, что это только разжигает их. Теперь он просто ждал, когда всё закончится, глотая ком обиды, который позже, в тишине своей комнаты, вырвется наружу подлыми, беззвучными слезами.. — Что это тут у нас? — насмешливый голос Генри вывел его из оцепенения. Взгляд обидчика упал на бордовый блокнот, валявшийся среди учебников. Зрачки Эйба расширились, он был уверен, что вытащил его утром и оставил дома. Сердце упало где-то в районе желудка, леденящий страх пробежал по спине. Это же всё. Вся моя работа. — Так ты кухарочка? Девка что ли? — Генри залился приторным, нарочитым смехом, от которого в ушах зазвенело. Эйб инстинктивно дёрнулся вперёд, но рука Стивена, до сих пор прижимавшая его к стене, грубо обхватила горло, заставляя захлебнуться воздухом. — Свою подружку ты тоже не уважаешь? — прошипел шатен, на секунду поймав взгляд Генри. Он не жалел о сказанном – эта фраза дала мнимое превосходство. Но всё перевернулось, когда блокнот оказался в руках Генри, а тот с театральной медлительностью поднёс его над открытым унитазом. — Ты решил брыкаться? Я твою мазню утоплю, щенок, а следом и тебя искупаю. Разрывающей тишины хлопок падающей в воду бумаги отозвался в висках тупой болью. Там были все его рецепты. Все эксперименты, удачи и провалы, подробные заметки о температурах и сочетаниях вкусов. После школы Эйб планировал поступать в кулинарный колледж, и вся его кропотливая работа за последние два года была в одном этом блокноте. Мир на мгновение поплыл перед глазами, окрасившись в серые, безжизненные тона. — Теперь твоя очередь, — оскалился Генри, и Стивен потащил Эйба к тому же унитазу, грубо усаживая на колени перед ним. Запах хлора и сырости ударил в нос. Всё. Хватит. Пусть будет что будет. Но дверь санузла со скрипом открылась, пропуская внутрь Майлса. Высокий, с чёрными кудрями, выбивающимися из-под небрежно натянутого капюшона. Широкие светлые джинсы, простая белая футболка и тот самый бордовый бомбер с чёрными вставками на рукавах, который Эйб так любил нюхать, уткнувшись в плечо. Но сейчас Майлс был не тот спокойный парень, что целовал его вчера на пороге. Он был напряжён. Нет, он был зол. Зол на себя до дрожи в сжатых кулаках. Он всегда заходил за младшим, они шли в школу вместе, но сегодня утром Флора устроила истерику из-за рисунка. «Всего на полчаса» – думал он. Эти полчаса обернулись вот этим. — Сколько ещё раз мне надо сломать вам двоим носы, чтобы вы поняли, что Эйба трогать нельзя? — голос Майлса был низким, ровным и оттого вдвойне опасным. Он не кричал. Он обещал. — Я думал, твоя охрана сегодня сдулась, — Генри надулся от злости и страха, но продолжал удерживать позицию, пальцы впились в плечо Эйба. — Со мной разговаривай, придурок, — Майлс двинулся вперёд, и его рука схватила Стивена за шкирку. Тот, решив сохранить очередную страховку от перелома, выкрутился и, бормоча что-то невнятное, выбежал из туалета. Майлс даже не посмотрел ему вслед. Его тёмные, почти чёрные глаза были прикованы к Генри. — Сам уйдёшь или поболтаем? Генри выбежал следом, спотыкаясь из-за подножки, которую Майлс ловко подставил. Дверь захлопнулась. Тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Эйба и тиканьем капающего крана, обрушилась на него. И тут же рассыпалась. — Майлс... — его собственный голос прозвучал хрипло и неузнаваемо. Он вскочил на ноги, и ноги подкосились. Но он не упал. Он просто шагнул вперёд и обнял Майлса за пояс, прижавшись лицом к его груди, к знакомой ткани бомбера. Там было безопасно. Там был дом. — Прости, сегодня не получилось за тобой зайти, — голос Майлса над его головой смягчился, стал виноватым. Его рука запуталась в мягких каштановых волосах, успокаивая тёплыми, бережными прикосновениями. — Флора заставила меня помогать ей с рисунком, ты знаешь, рисую я отвратно в отличие от тебя. Не били? Дождаться этих мудаков после школы — пара пустяков, ты же знаешь, Эйби. Тёмные глаза с беспокойством, граничащим с паникой, сканировали его лицо, руки, закатанные рукава, рваные колени джинсов в поисках новых ссадин, синяков, любых следов боли. — Я в порядке, — выдохнул Эйб, и это была полуправда. Физически — да. А внутри всё ещё горело от унижения и потери. Но одно лишь присутствие Майлса гасило этот пожар, заменяя его другим, тёплым и щемящим чувством. Ему было невероятно приятно, что за него беспокоятся. Ещё и так. В груди что-то трепетало, как пойманная птица. Мягкие, чуть потрескавшиеся от ветра губы Эйба коснулись его щеки в лёгком, воздушном поцелуе. — Я заслужил только в щёку? — Майлс разочарованно сдулся, утыкаясь лбом в плечо Эйба, его дыхание горячей волной прокатилось по оголённой шее. Шатен не смог сдержать смешка. Этот грозный для всех парень сейчас вёл себя как обиженный щенок. И это было его, только его. Эйб поднял голову Майлса, заглянул в эти глаза. Он сам прикоснулся к его губам. Сначала осторожно, почти невесомо, пробуя, смывая тем самым следы унижения. Потом увереннее. Это был поцелуй-благодарность, поцелуй-спасение. Губы Майлса оказались удивительно мягкими, податливыми, они сразу же ответили, но без натиска, давая Эйбу вести, принимать эту благодарность. Они дышали друг в друга. — Ладно, ладно, — оторвавшись Эйб опустился на корточки, чтобы собрать вещи. Руки всё ещё слегка дрожали. Учебники, тетради, пенал. А блокнот. Про блокнот он забыл на секунду, захлёстнутый водоворотом эмоций, облегчением, стыдом, нежностью. — Я пойду вперёд, займу нам места, — поспешно сказал он, выходя из туалета первым, чтобы Майлс не видел, как у него дрожит подбородок. А Майлс остался на мгновение один. Его взгляд упал на яркий, мокрый корешок, торчащий из унитаза. Сердце сжалось так больно, что он на миг зажмурился. Его блокнот. Его мечты. Не думая о брезгливости, он вытащил блокнот, стряхнул крупные капли, аккуратно промокнул полой своей футболки. Он был тяжёлым, отсыревшим, и чернила на некоторых страницах уже поплыли. Майлс сунул его в свой рюкзак, на самое дно. Оставшийся день он считал своим долгом не отходить от Эйба ни на шаг. Каждый его смех, каждый взгляд в сторону, всё казалось Майлсу притворством, ширмой, за которой скрывается боль. И он винил себя. Глупо, иррационально, но винил. — Ты несправедлив по отношению к себе, — тихо сказал Эйб, уже стоя на пороге своего дома. Весенний ветерок трепал его волосы, окрашивая щёки в лёгкий румянец. Он держался за тёплые, знакомые ладони Майлса, не желая отпускать. — О чём ты? — Фэрчайлд сделал вид, что не понимает, глядя куда-то через его плечо. — Майлс, — Эйб настаивал, и его голос зазвучал твёрже. — Твоей вины в случившемся нет. Они только и ждут, когда я приду без тебя. Это систематика. А не твоя оплошность. Младший прикоснулся к веснушчатым щекам парня, нежно притягивая его ближе, заставляя встретиться взглядом. — Поэтому и виноват. Я не должен тебя оставлять. Я ужасный парень, — пробормотал Майлс, но уже прижался к его ладоням, как котёнок к теплу, поддаваясь ласке. Его барьеры рушились только перед Эйбом. — Ты прямо сейчас оскорбляешь мой вкус, а значит, и меня, — Эйб рассмеялся, и это был лёгкий, чистый звук, разбивающий ледяную скорлупу вины. — Как тебе не стыдно? И он припал к его губам снова. Но теперь это был другой поцелуй. Не спасательный, а утверждающий. Медленный, сладкий. Эйб позволил губам скользить, ощущая лёгкую шершавость от того, что Майлс кусал их, когда волновался. Он приоткрыл рот, и это было приглашением, едва уловимым движением. Майлс ответил без колебаний. Язык Майлса коснулся его, и Эйб вздрогнул, не от страха, а от яркой, горячей волны, накатившей изнутри. Это было глубоко, интимно, но нежно. Брюнет не торопился, не брал силой, а словно исследовал, изучал, отдавая дань каждому уголку его рта. Их дыхание сплелось воедино, стало общим, горячим и влажным. Руки Эйба впутались в густые чёрные кудри, а руки старшего скользнули под ветровку, большие ладони легли на поясницу, прижимая его так близко, что между ними не оставалось места для воздуха, для страха, для всего мира. Младший потерял счёт времени, растворившись в этом поцелуе, в этом человеке, который вкусом напоминал мятную жевачку и что-то неуловимо родное. — Напиши, как дойдёшь до дома, ты знаешь, я волнуюсь, — прошептал Эйб, уже отпуская его, но не отпуская взгляда. И расслабленно улыбнулся, его глаза сияли в предвечерних сумерках. Майлс, будто под кайфом от этого взгляда и поцелуя, снова прижался губами к его ладоням, оставляя на них лёгкие, горячие точки-обещания. Он как наркотик, пронеслось в голове Майлса. Или это само счастье было наркотиком? Какая разница, если источник – этот парень перед ним. — Я сломаю им что-то помимо носа, если увижу их рядом с тобой опять, — буркнул он уже на прощание, отступая шаг за шагом. — Ой, иди уже! — Эйб с притворным раздражением закатил глаза и, едва вернув себе собственные ладони, легонько пихнул парня в грудь, чтобы тот наконец развернулся и пошёл. Майлс ушёл, ещё не зная, какой сюрприз ждёт его завтра. А Эйб, переступив порог своей комнаты, на мгновение ощутил полное, безмятежное счастье. Пока память не нанесла свой удар. Блокнот. — Твою мать... — тихо выдохнул он и медленно, как в замедленной съёмке, сполз по стене на пол. Какая беспечность. Какая глупость. Он оставил там часть себя, и она утонула в грязной воде. Настроение рухнуло в тартарары, оставив после себя пустоту и горькое послевкусие. Он сидел, обхватив голову руками, пока взгляд не уткнулся в яркую коробку на столе. Розовая краска для волос. Он купил её пару дней назад, поддавшись минутному порыву, и с тех пор только переставлял с места на место, никак не решаясь на такой резкий шаг. Но сейчас, в этой пустоте, отчаяние и бунт слились воедино. Он был готов на всё. На любые перемены, лишь бы стереть этот день, почувствовать контроль над чем-то, хоть над цветом своих волос. Ванна. Резкий химический запах краски смешался с ароматом бальзама. Он нанёс смесь на свои каштановые пряди, наблюдая, как они пропитываются невероятно ярким, почти неоновым розовым. Почти час он провёл в этой капсуле, отрезанный от мира, и вышел оттуда другим. В зеркале на него смотрел парень с бледно-розовой макушкой, резко контрастирующей с его натуральным цветом. Он выглядел уязвимо и дерзко одновременно. Мама, проходившая по коридору с бельём, остановилась как вкопанная, увидев его. Рот её приоткрылся от удивления. — Мам, не молчи, неужели это так плохо? — Эйб нервно оттягивал низ футболки, сердце бешено колотилось. Мысль о том, что завтра он появится перед Майлсом в таком виде, вдруг показалась безумием. — Мам, мне завтра к Майлсу на ночёвку, скажи же что-нибудь! — он разочарованно промычал, топая босой ногой по прохладному полу. — Это... непривычно, — наконец выдавила она, приглядываясь. И вдруг улыбнулась, увидев тень сомнения и страха в его глазах. — Но если тебе нравится. Своеобразно. Но тебе идёт. Правда. Она одобрительно поцеловала его в лоб, оставив наедине с его новым отражением. Но сомнения не ушли. Всю ночь он ворочался, думая о том, что, может, проще было бы постричься налысо. На следующий день он натянул капюшон повыше и, еле договорившись с Майлсом встретиться уже в школе у шкафчиков, дошёл до неё, чувствуя на себе каждый взгляд. В коридоре, прислонившись к металлическим дверцам, стоял Майлс. Эйб, не снимая капюшона, подошёл и просто обнял его, уткнувшись лицом в грудь, не поднимая глаз. — Не понял? Это что за смена тактик? — брюнет обиженно надул губы, ожидая привычного приветственного поцелуя. — С ними капюшон, жарко же, — он легонько дёрнул за заднюю часть капюшона, стягивая его. Капюшон соскользнул, обнажив розовые волосы. Время остановилось. Глаза Майлса расширились, брови взлетели к волосам, а рот застыл в немом шоке. Тишина затянулась на три, четыре, пять секунд. Для Эйба это была вечность. Внутри всё похолодело. Он уже мысленно выл от этого молчания, корил себя за слабость, за то, что не сбрил всё ещё вчера. Он ненавидит это. Он думает, что я фрик. Настоящий фрик. — Майлс, я был на эмоциях... я теперь некрасивый, да? — его голос задрожал, выдавая панику. — Я сбрею, всё сбрею, не молчи, пожалуйста. Он затряс его за плечи, и только тогда Майлс будто очнулся. Его руки мягко, но настойчиво развернули Эйба и прижали спиной к прохладным дверцам шкафчиков. — Не говори ерунды, — хрипло проговорил Майлс, и его поцелуй пришёлся сначала в висок, затем на скулу. Он глубоко вздохнул, будто пытаясь удержать внутри какой-то шквал эмоций, но не выдержал. Его сдержанность дала трещину. — Розовые волосы... — он прошептал, и в его голосе прозвучало что-то между восторгом и нежностью. — Ты Сакура Харуно. Только в миллион раз красивее. Он тихо рассмеялся, счастливый и смущённый одновременно, пока не получил щелбан в лоб. — За что?! Я вообще-то тебя подбадриваю! — зашипел Майлс, потирая покрасневшую кожу, но в его глазах танцевали искорки. — Нашёл, блин, с чем сравнить! И в смысле «подбадриваю»? Я всё-таки плохо выгляжу? — Эйб развёл руки в стороны, но внутри уже начинало таять ледяное оцепенение. Майлс не отвернулся. Он смотрел. И в его взгляде не было насмешки. — Хорошо ты выглядишь, перестань так думать, — голос Майлса стал твёрдым, убедительным. Он прикоснулся к розовым прядям, осторожно, как к чему-то хрупкому и драгоценному. — Тебе очень идёт. Очень. И тогда он прижался губами к его макушке, оставляя на розовых волосах лёгкие, быстрые поцелуи, один за другим, пока Эйб, краснея и фыркая, безуспешно пытался оттолкнуть его, но смех уже прорывался сквозь натянутое раздражение. Весь оставшийся день Майлс был его тенью, его щитом и самой тёплой опорой. А переступить порог его комнаты вечером было для Эйба лучшим ощущением на свете. Здесь пахло Майлсом, старой книжной пылью и свежим кофе. Взгляд Эйба скользнул по знакомым полкам, плакатам, разбросанным носкам и остановился на столе. Рядом с ноутбуком лежал его блокнот. Его старый, бордовый блокнот. — Майлс! — он ахнул, подбежав к столу. — Ты забрал его! Я думал, что больше не увижу. Придётся всё заново. Он открыл блокнот, и улыбка медленно сползла с его лица. Страницы были высушены, но многие листы деформировались, а чернила на некоторых расплылись водянистыми синими кляксами. Разобрать можно, но это будет мучительно долго. Он вздохнул, поглаживая шершавую, покоробившуюся бумагу. Грусть, казалось, снова накрыла его с головой. — Эйби... — сзади обняли его за пояс, прижавшись подбородком к плечу. Одна рука крепко держала его, а во второй Майлс держал что-то. Новый блокнот. Тот самый, с красивым корешком, украшенным ажурным тиснением, в обложке из мягкой бежевой искусственной кожи, которую Эйб как-то заприметил в магазине и долго восхищённо гладил пальцем. — Я старался, — тихо сказал Майлс, его дыхание щекотало шею Эйба. — Иногда разобрать было слишком тяжело, поэтому вспоминал, мы же почти всё из этого готовили вместе. Эйб медленно перехватил блокнот. Его пальцы дрожали. Он развернулся в его объятиях и присел на край стола, чтобы было удобнее. Майлс встал между его ног, внимательно следя за его реакцией, готовый в любой момент отступить, если что-то не так. Эйб открыл блокнот. И замер. Аккуратный, чуть наклонный почерк Майлса заполнил страницу за страницей. Не просто переписанные рецепты, там были уточнения, которые знал только Эйб: «Добавлять масло только когда лук станет золотистым, а не коричневым, иначе Эйб хмурится», «Сюда лучше кардамон, чем корица, он так считает», «Подавать с рисом басмати, жасмин не подходит по текстуре». Он листал, и с каждой страницей в горле всё сильнее вставал ком. Майлс не просто спасал его записи. Он спасал его мир. Его память. Его мечты. Он провёл за этим, наверное, всю ночь, сидя под лампой, ворочаясь между строк, чтобы ничего не упустить. В глазах Эйба горячо заструились слёзы. Он не знал, как и за что он выиграл такую лотерею. Что он сделал в прошлой жизни, чтобы заслужить этого парня? Этого Майлса, который ненавидел, когда он плакал, и делал всё, чтобы на его лице снова появилась улыбка. Как и сейчас. Заметив блеск слёз, Майлс мягко погладил его по розовой макушке, его пальцы застряли в мягких прядях. — Тебе же тогда понравился этот блокнот... Зачем ты отдал мне его? — прошептал Эйб, с трудом выдавливая слова, его взгляд метался между тёмными, беспокойными глазами Майлса и бежевой обложкой. — Тебе он тоже понравился, — просто и спокойно ответил Майлс, как будто это было самым очевидным в мире. — Но он ведь твой! Я даже не знаю... — ладони Эйба спрятали пылающее от эмоций лицо, пытаясь стереть предательскую влагу с век. — Малыш, забирай всё что хочешь. — голос Майлса стал ещё тише, ещё нежнее. Он наклонился, и его губы коснулись кожи за ухом, заставив Эйба вздрогнуть от приятной дрожи. — Всё моё – оно уже твоё. Эйб не смог ответить словами. Их просто не было. Вся благодарность, всё облегчение, вся переполняющая его любовь выплеснулись в одном порыве. Он притянул Майлса к себе и поцеловал. Эйб отдавался ему полностью, без остатка, проводя кончиком языка по чувствительному нёбу Майлса, слыша, как тот приглушённо стонет прямо ему в рот. Их тела прижались друг к другу, жаждая ещё большей близости. Поцелуй стал глубже, страстнее, но в этой страсти не было грубости, только огромная, переполняющая нежность и жажда. Эйб чувствовал, как каждый нерв в его теле поёт. Он благодарил, любил, жил, и всё это в горячем сплетении губ и языка с человеком, который его спас, который был его домом. Когда они разъединились, чтобы перевести дыхание, их лбы снова были вместе, а губы: разгорячённые, чуть опухшие от страсти, касались друг друга, когда они говорили шёпотом. — Я бы мог поблагодарить тебя ещё кое-как... — проговорил Эйб, и его рука легла на грудь Майлса, чувствуя бешеный стук сердца под тонкой тканью футболки. Ладонь Майлса в ответ медленно прошлась по его бедру, ощущая каждый мускул через джинсы, и это прикосновение было таким же обещающим, как и поцелуй. — Я весь во внимании, — губы Майлса скользнули по линии его шеи к ключице, оставляя горячий, влажный след. Каждое прикосновение его губ было похоже на маленький электрический разряд. — Мой прекрасный Эйби на радостях решил, что наконец готов? Его голос был низким, бархатным, а зубы легонько прикусили кожу у основания шеи, заставив Эйба выгнуться и тихо ахнуть. Это был уже не просто поцелуй – это была прелюдия, полная томного, сладкого ожидания. — Возможно... — запрокинув голову и закрыв глаза, прошептал Эйб, его пальцы впились в чёрные кудри, прижимая Майлса ещё ближе к своему телу, давая разрешение, приглашая продолжить... Но всё прервалось одним рывком двери. На пороге, сияя от счастья, стояла Флора. Майлс отпрянул, как ошпаренный, и с глухим, полным глубочайшего разочарования стоном упал лицом в подушку на кровати. — Ого, Эйб, тебе так идёт розовый! — залепетала девочка, не обращая внимания на старшего брата. Она протянула другу лист бумаги и коробку мелков. — Нарисуй жирафа, пожалуйста. Самого высокого! Дождавшись момента, пока Эйб, стараясь, чтоб рука не дрожала от смеха и остаточного возбуждения, выводил на бумаге длинную шею, она довольная потрогала его розовые волосы, сказала «мягкие!» и выпорхнула из комнаты, громко хлопнув дверью. Эйб, закончив рисунок, лёг рядом с Майлсом, который всё ещё лежал, будто надеясь, что подушка его поглотит. — А я говорил, чтобы ты закрывал дверь на ключ, — с притворным укором проговорил Эйб, проводя ладонью по кудрям на его затылке. Из подушки раздался нечленоразделенный стон. — Ну... — Эйб прикоснулся губами к его виску. — Может быть, я всё ещё хочу продолжить. — Правда? — Майлс мгновенно приподнялся на локтях, его глаза снова загорелись надеждой. — Нет, — флегматично ответил Эйб и, услышав новый, ещё более драматичный стон, рассмеялся, лёг на спину Майлса, прижимаясь щекой к его лопаткам. И просто слушал, как бьётся его сердце: ровно, сильно, настойчиво. Как обещание. Как дом.