Mise en abyme

Форкс встретил их не просто дождем — он обрушился на старенький пикап Чарли стеной воды, превращая мир за лобовым стеклом в размытую акварель из серых и зеленых пятен. Белла, моя сестра, съежилась на пассажирском сиденье, словно пыталась слиться с потрескавшейся обивкой. Она ненавидела этот город с первого вздоха, с первой капли, упавшей на ее бледную щеку. Ее дискомфорт был почти осязаем — густой, как здешний туман, и такой же удушающий. Я же, Беатрис, или просто Бетти, наоборот, опустила стекло. В салон ворвался влажный, густой аромат — смесь мокрой земли, хвои и чего-то еще, древнего и дикого. Я вдохнула полной грудью, позволяя этой сырости просочиться под кожу, в самые легкие. В этом было что-то настоящее. Что-то честное. В отличие от выжженного солнцем Финикса, где все эмоции казались такими же яркими и плоскими, как рекламные щиты у шоссе, здесь, в этом вечно плачущем городке, у печали была глубина. И эта глубина странным образом успокаивала. — Бетти, закрой окно, салон промокнет, — пробормотала Белла, кутаясь в свою тонкую куртку. — Он и так пахнет, будто в нем утопили енота, — парировала я, но стекло все же подняла. — Хуже уже не будет. Чарли, наш отец, смущенно кашлянул за рулем. Он был хорошим человеком, но совершенно не умел обращаться со словами, особенно в присутствии дочерей, которых не видел годами. Его молчание было таким же неловким, как и его попытки завязать разговор. — Ну… вот почти и приехали, девочки. Дом все тот же. «Дом». Крошечный двухэтажный домик, зажатый между вечнозелеными гигантами. Он выглядел одиноким и потерянным под этим пепельным небом. Когда мы вышли из машины, Белла споткнулась на мокрой дорожке и едва не упала. Я же замерла, запрокинув голову. Капли дождя стекали по лицу, холодные, как слезы. Я закрыла глаза. Здесь не было шума большого города, только мерный стук капель по крыше и листьям, да далекий, почти неслышный гул — то ли ветер в кронах, то ли сам лес дышал. Наш приезд в школу на следующий день стал событием местного масштаба. Рычащий монстр, которого Чарли подарил нам — доисторический пикап Chevrolet, — привлек больше внимания, чем если бы мы прилетели на драконе. Белла покраснела до корней волос и попыталась спрятаться за своей каштановой гривой. Я же с любопытством оглядывала парковку. Мой взгляд, цепкий и анализирующий, скользил по лицам, по машинам. Наблюдать — это было мое проклятие и мой дар. Я видела больше, чем хотела, и понимала то, о чем предпочитала бы не знать. Внутри школа оказалась гудящим ульем из любопытных взглядов и приглушенных шепотков. «Новенькие. Сестры Свон». Нас передавали из рук в руки — от добродушного, но навязчивого Майка Ньютона к щебечущей Джессике Стэнли. Белла отвечала односложно, ее неловкость висела в воздухе плотным облаком. Я же держалась чуть отстраненно, отвечая на вопросы с легкой, едва заметной саркастической усмешкой, которая служила мне щитом. Моя эмпатия была бездонной, но я научилась прятать ее за колкостями, чтобы не утонуть в чужих эмоциях. И вот тогда, в оглушительном хаосе школьной столовой, я увидела их. Они сидели за дальним столиком, отделенные от остальной школы невидимой стеной. Пятеро. Не просто красивые — неземные. Словно статуи из древнегреческого мифа, ожившие и по какой-то ошибке заброшенные в эту провинциальную дыру. Бронзововолосый парень, похожий на Адониса, массивная темноволосая гора мышц, две девушки — одна высокая, царственная блондинка, другая — миниатюрная, похожая на эльфа, с черными, как смоль, волосами. И он. Он сидел чуть поодаль от остальных, даже в кругу своей семьи выглядя чужаком. Высокий, светловолосый, с почти военной выправкой, которая странно контрастировала с его напряженной позой. Он не ел. Просто сидел, уставившись в пустоту, и вид у него был такой, словно он несет на своих плечах всю скорбь мира. Но я видела не только это. Я чувствовала. Вокруг него вибрировала аура боли. Не физической. Это была застарелая, въевшаяся в самую суть его существа агония. Эхо сотен, тысяч прожитых и прочувствованных страданий. Она была настолько плотной, что казалась почти осязаемой — холодный, колючий туман, от которого хотелось отшатнуться. Большинство людей, очевидно, инстинктивно обходили его стороной, не понимая причины своего дискомфорта. Но во мне эта боль отозвалась не страхом. Она отозвалась странным, низким гулом в груди. Как камертон, настроенный на ту же частоту. Я знала эту мелодию. Я слышала ее отголоски в себе — в те моменты, когда сарказм давал трещину, и наружу прорывалось острое, всепоглощающее сочувствие к этому несовершенному, страдающему миру. Мой взгляд прикипел к нему. Я забыла про гул столовой, про щебет Джессики рядом, про сестру, которая с таким же гипнотическим ужасом смотрела на его бронзововолосого брата. Все исчезло. Остался только он — светловолосый призрак с глазами цвета теплого янтаря, окутанный своей вечной бурей. И в этот момент он поднял голову. Наши взгляды встретились через всю столовую. Мир замер. Янтарь его глаз на долю секунды сфокусировался на мне, и я увидела в них бездну. Не пустоту, нет. Бездну, наполненную сражениями, кровью и отчаянной, изматывающей борьбой за контроль. Он был солдатом на вечной войне с самим собой. А потом произошло нечто странное. Когда он посмотрел на меня, я не отвела взгляд. Вместо этого, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, я позволила тому, что обычно прятала глубоко внутри, просочиться наружу. Эмпатии. Пониманию. И еще чему-то — тихому, глубинному желанию унять эту бурю. Подарить ему хотя бы секунду покоя. Я не знала, как это сделать, я просто… пожелала этого. И увидела, как его лицо изменилось. На долю секунды напряжение в его чертах ослабло. Плечи, до этого сведенные в стальной узел, чуть расслабились. В янтарной глубине его глаз промелькнуло недоумение. А затем — шок. Дикий, первобытный шок, сменившийся почти животным ужасом. Он дернулся так резко, словно его ударили. Отшатнулся от стола, опрокинув стул, который с грохотом ударился о пол. Весь его вид выражал панику. Он вскочил, его тело превратилось в натянутую до предела струну. Глаза, еще секунду назад бывшие цвета виски, потемнели, стали почти черными. Он смотрел на меня так, будто я была одновременно самым желанным спасением и самой смертельной угрозой. Вся его семья мгновенно среагировала. Бронзововолосый — Эдвард, как я позже узнала — положил ему руку на плечо, что-то тихо и быстро говоря. Высокая блондинка, Розали, бросила на меня взгляд, полный ледяной ненависти. А миниатюрная эльфийка, Элис, посмотрела с каким-то странным, почти радостным изумлением. Вся столовая затихла, уставившись на сцену. Но я не видела и не слышала никого. Мой мир сузился до его фигуры — напряженной, борющейся, ломающейся на моих глазах. Он сделал шаг назад, потом еще один, и, не оборачиваясь, почти выбежал из столовой. Тишина взорвалась шепотками. — Что это с ним? — пробормотала Джессика. — Джаспер всегда странный, но не настолько же. «Джаспер». Имя легло на язык, как что-то знакомое. — Бетти, ты в порядке? — Белла тронула меня за руку. Ее лицо было бледным. — Ты так на него смотрела. Я медленно моргнула, возвращаясь в реальность. Гул в груди не утихал. Он стал громче, настойчивее. Это было не просто сочувствие. Это было узнавание. — Я в порядке, — мой голос прозвучал на удивление ровно. Но я не была в порядке. Я была потрясена до основания. Его реакция… она не была реакцией на простое любопытство. Он отшатнулся не от меня. Он отшатнулся от того, что почувствовал, глядя на меня. Что-то, что я неосознанно послала ему через всю столовую. Страх в его глазах был смешан с чем-то еще. С жаждой. С голодом, который был направлен прямо на меня. И в моих серо-зеленых глазах, как и было предначертано, вспыхнул не страх. В них зажегся вопрос, острый и ясный, как осколок льда: «Почему твоя буря отзывается именно во мне?» *** Остаток дня прошел как в тумане. Белла была поглощена своими мыслями об Эдварде Каллене, который, как оказалось, сидел с ней на биологии и вел себя как полный психопат, глядя на нее с нескрываемой ненавистью. Она пересказывала мне это на перемене, ее голос дрожал от обиды и недоумения. Я кивала, делала вид, что слушаю, но мои собственные мысли были далеко. Я искала его взглядом в коридорах. Джаспера. Я видела его один раз, у своего шкафчика. Он стоял, прислонившись к стене, рядом с Элис. Она что-то оживленно ему говорила, касаясь его руки, а он… он был еще более напряжен, чем в столовой. Словно каждый мускул его тела был сведен судорогой в отчаянной попытке удержать что-то внутри. Он почувствовал мой взгляд — я знала это. Его плечи дернулись, но он не повернулся. Не посмотрел. Он просто застыл, превратившись в изваяние из боли и контроля. На уроке истории мистер Беннер бубнил что-то о холодной войне, но для меня единственной войной, имевшей значение, была та, что я видела в янтарных глазах. Я сидела у окна, глядя на мокрые деревья. Лес обступал школу со всех сторон, древний и таинственный. Мне вдруг показалось, что он знает ответы. Что если зайти достаточно далеко в эту зеленую, сырую мглу, можно понять суть вещей. Суть его боли. И суть этого странного резонанса. Когда мы ехали домой, Белла снова завела шарманку про Эдварда. — …он смотрел на меня так, будто я пахну хуже, чем пикап. Я не понимаю, что я ему сделала! — Может, у него аллергия на людей, — пробормотала я, глядя в окно. — Очень смешно, Бетти. — Я не шучу. Некоторые люди просто несовместимы на химическом уровне. Может, твой запах напоминает ему об его покойной бабушке, которую он ненавидел. Белла фыркнула, но замолчала. Мой сарказм всегда был эффективным способом прекратить разговор. Но сегодня за ним не было ни капли веселья. Это была просто стена. Защитный механизм, который едва держался под напором новых, непонятных ощущений. Дома Чарли пытался приготовить ужин. Запах подгоревшего стейка наполнил кухню. Я молча взяла у него лопатку и доделала все сама. Чарли с благодарностью и легким смущением уселся за стол. — Спасибо, Бетс. Я… не очень в этом силен. — Я заметила, — я поставила перед ним тарелку со вполне съедобным стейком и салатом. — Но за попытку спасибо. Белла ковырялась в своей тарелке, ее мысли витали где-то в облаках обиды и подростковой драмы. Я же ела молча, наблюдая за отцом. Я видела его одиночество, его неловкую попытку наладить с нами контакт. И во мне снова поднялась эта волна эмпатии. Я задала ему пару вопросов о работе, выслушала его рассказ о каком-то правонарушении с участием подростка и газонокосилки. Он говорил сбивчиво, но с удовольствием. Я чувствовала, как его напряжение понемногу спадает. Дарить покой. Оказывается, я умела это делать не только на расстоянии. Это было так же естественно, как дышать. Я никогда не задумывалась об этом раньше, принимая это как часть своего характера. Но сегодня, после того, что случилось в столовой, это простое умение приобрело новый, пугающий смысл. Поднявшись к себе, я не стала включать свет. Моя комната, как и комната Беллы, выходила окнами на задний двор, упиравшийся прямо в стену леса. Я подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Дождь снова начал накрапывать, барабаня по крыше усыпляющую мелодию. Джаспер. Я закрыла глаза и попыталась воспроизвести то ощущение. Боль. Не моя, но такая знакомая. И под ней — что-то еще. Голод. Отчаянный, всепоглощающий голод, который он с таким трудом сдерживал. И этот голод был направлен на меня. Не на всех. Именно на меня. Что же он почувствовал? Почему он так отреагировал? Что заставило его, существо, сотканное из контроля, потерять этот контроль в одно мгновение? Я представила его лицо. Идеальные, но жесткие черты. Светлые волосы, которые, наверное, были мягкими на ощупь. И глаза… глаза цвета янтаря, в которых можно было утонуть. Я снова, уже намеренно, послала в темноту леса это чувство — желание покоя, тишины. И мне показалось, что лес ответил. Что ветер на мгновение стих, а стук капель стал тише. Это было безумие. Я списывала все на стресс от переезда, на богатое воображение, подстегнутое мрачной атмосферой Форкса. Но где-то в глубине души, в том месте, где не было места логике и сарказму, я знала — это не воображение. Сегодня я наткнулась на тайну. На живую, дышащую, страдающую тайну по имени Джаспер Хейл. И эта тайна почему-то была связана со мной. Его буря нашла эхо в моей тишине. Или, может, моя тишина была единственным, что могло заставить его бурю замолчать хоть на секунду. Именно поэтому он испугался. Люди боятся не шторма. Они боятся затишья перед ним. А еще больше они боятся внезапной, необъяснимой тишины посреди урагана. Потому что это противоестественно. Это означает, что в игру вступила сила, куда более могущественная, чем сам шторм. Я провела пальцами по холодному стеклу, оставляя на нем влажный след. Я не знала, кто он. Не знала, что он такое. Но я знала одно. Я не оставлю это просто так. Мой ум, привыкший докапываться до сути, не позволит мне пройти мимо самой сложной загадки, которую я когда-либо встречала. Я найду ответы. Даже если для этого придется шагнуть прямо в эпицентр его бури. *** Следующие несколько дней превратились в странную игру в кошки-мышки, где кошка не была уверена, хочет ли она поймать мышку или просто понять, почему та так отчаянно бежит. Джаспер избегал меня с упорством, достойным лучшего применения. Если я шла по коридору, он сворачивал в другой. Если наши классы были рядом, он выходил из своего последним, дождавшись, пока я скроюсь из виду. В столовой он больше не садился лицом к залу. Он выбирал место, с которого меня не было видно, и сидел, вжав голову в плечи, словно ожидая удара. Но я чувствовала его присутствие. Его боль никуда не делась. Она была фоновым шумом моей новой жизни в Форксе, постоянным напоминанием о том, что под гладкой поверхностью этого сонного городка скрываются бездны. Его семья вела себя по-разному. Эдвард продолжал свою личную вендетту против Беллы, которая, в свою очередь, была им одержима. Их молчаливые переглядки, полные драмы, разыгрывались на уроках биологии и в коридорах. Розали, прекрасная и холодная, как айсберг, одаривала меня взглядами, в которых читалось неприкрытое презрение. Я отвечала ей спокойной, чуть насмешливой улыбкой, от которой она, казалось, закипала еще больше. Крупный парень, Эмметт, наоборот, иногда посматривал на меня с каким-то веселым любопытством, словно я была забавным зверьком. Но самой интересной была Элис. Миниатюрная, похожая на фею девушка с глазами, полными предвкушения. Она часто смотрела на меня, когда думала, что я не вижу. В ее взгляде не было враждебности. Только крайнее, почти вибрирующее от нетерпения любопытство. Однажды, когда я проходила мимо их столика, она улыбнулась мне — быстрой, сияющей улыбкой. Джаспер, сидевший рядом, напрягся так, что, казалось, треснут мраморные столешницы. Я решила, что мой путь к разгадке лежит через нее. В пятницу, после уроков, я увидела ее у парковки. Она стояла одна, ожидая остальных. Я глубоко вдохнула, собираясь с духом, и пошла прямо к ней. — Привет, — сказала я, остановившись в паре шагов. — Я Беатрис. Но можно просто Бетти. Элис обернулась, и ее лицо озарила та самая улыбка, словно она ждала этого всю жизнь. — Я знаю! Я Элис. Рада наконец-то познакомиться. Ее голос был как звон колокольчиков. — Я хотела спросить… — начала я, решив идти напролом. — С твоим братом все в порядке? С Джаспером? Улыбка Элис не дрогнула, но в ее глазах что-то изменилось. Они стали глубже, серьезнее. — С ним всегда все… сложно, — сказала она, тщательно подбирая слова. — Он… очень остро все чувствует. — Я заметила, — кивнула я. — В тот день в столовой… мне показалось, я его чем-то напугала. Я бы хотела извиниться, если это так. Элис рассмеялась, коротким, мелодичным смехом. — О, ты его не напугала. Ты его… удивила. Очень сильно. Джаспера давно никто не удивлял. В этот момент к нам подошли остальные Каллены. Атмосфера мгновенно накалилась. Розали встала рядом с Элис, как валькирия, готовая к бою. Эдвард бросил на меня быстрый, непроницаемый взгляд. Эмметт ухмыльнулся. И последним подошел он. Джаспер. Он остановился позади всех, но я чувствовала его взгляд на своем затылке, как физическое прикосновение. Воздух вокруг меня стал плотным, наэлектризованным. Я ощутила волну его эмоций — это была сложная смесь из паники, отчаянного желания сбежать и… чего-то еще. Темного, сильного, притягательного. Голода. Я медленно обернулась и посмотрела ему прямо в глаза. В этот раз он не отшатнулся. Он застыл, как олень, пойманный в свет фар. Его янтарные глаза были почти черными от напряжения, но он выдержал мой взгляд. Его руки были сжаты в кулаки так, что побелели костяшки. Я видела, как ходят желваки на его скулах. Он боролся. О, как же он боролся. И снова, как в тот первый раз, я не почувствовала страха. Только странную, болезненную нежность. И непреодолимое желание протянуть руку и коснуться его щеки, провести пальцами по напряженной линии челюсти. Сказать: «Тише. Все хорошо. Я здесь». Я не сделала этого, конечно. Но я подумала об этом. И он, кажется, это понял. Потому что в глубине его темных глаз на долю секунды промелькнуло нечто похожее на надежду. И тут же сменилось еще большим ужасом. — Нам пора, — голос Эдварда прозвучал резко, обрывая затянувшееся молчание. Он развернулся и пошел к своему блестящему «Вольво». Розали и Эмметт последовали за ним. Элис бросила на меня извиняющийся взгляд. — Увидимся в понедельник, Бетти! Она легко коснулась руки Джаспера, и он, словно очнувшись от транса, развернулся и пошел за ней, не оборачиваясь. Но я знала, что он все еще чувствует мой взгляд. Я осталась стоять одна посреди опустевшей парковки. Дождь снова начал свою бесконечную песню. Теперь я знала точно. Это не было игрой моего воображения. Между нами существовала связь. Опасная, непонятная, но абсолютно реальная. И он боялся ее до смерти. А я… я была заинтригована до глубины души. Пока Белла пыталась разгадать загадку ненависти одного, я, сама того не ведая, ступила на путь к разгадке боли другого. И я чувствовала, что этот путь приведет меня в места куда более темные и опасные, чем хмурые леса вокруг Форкса. Но отступать было уже поздно. Эхо его боли уже поселилось во мне, и я не успокоюсь, пока не пойму, почему оно звучит в унисон с моей собственной тишиной.