Mise en abyme

Выходные превратились в исследовательский марафон. Пока Белла страдала от противоречивого поведения Эдварда Каллена, то взлетая на крыльях его внезапного внимания, то падая в пропасть его холодности, я вела свою собственную, куда более тихую и методичную войну. Войну с неизвестностью. Моим полем битвы стал ноутбук, а оружием — поисковая строка Google. «Семья Калленов, Форкс», «доктор Карлайл Каллен, возраст», «бледная кожа, не едят». Запросы были глупыми, дилетантскими, но это было начало. Интернет выдавал ворох статей о блестящем хирурге, который выглядит слишком молодо для своего предполагаемого возраста, и об его приемных детях, которые переезжают с ним из города в город, никогда не задерживаясь надолго. Ничего криминального. Ничего сверхъестественного. Просто эксцентричная, богатая семья. Но я знала, что это не так. Я чувствовала это в той боли, что исходила от Джаспера. Я видела это в скорости, с которой они двигались, — нечеловеческой, смазанной, как кадр из ускоренной съемки. Я ощущала это в ледяном холоде, что исходил от их тел, даже когда они просто проходили мимо по коридору, заставляя воздух вокруг себя застывать. Я переключилась на местный фольклор. «Легенды индейцев Квилетов». И вот тут пазл начал складываться. Я читала о «хладных», о «бледнолицых демонах». Существах, что были красивы, как ангелы, и смертоносны, как чума. Бессмертные. Хищники. С кожей, твердой и холодной, как камень. Пьющие кровь. Вампиры. Слово не вызвало во мне паники. Оно легло в сознание с глухим стуком, как последний, недостающий элемент головоломки. Не было ни страха, ни ужаса. Только холодное, чистое удовлетворение исследователя, чья гипотеза нашла подтверждение. Все встало на свои места: их отстраненность, их красота, их скорость, их глаза, меняющие цвет от золотого до черного. И голод. Тот голод, что я увидела в глазах Джаспера. Жажда. Белла видела в Эдварде загадочного романтического героя. Я же видела в Калленах биологическую аномалию, хищный вид, идеально мимикрирующий под человека. И это было бесконечно увлекательно. Но одна деталь не вписывалась в общую картину. Боль. Легенды описывали холодных, безжалостных убийц. Они не говорили о вековой агонии, застывшей в янтарных глазах. Они не упоминали о солдате, который так отчаянно борется с собственной природой, что сама его аура кричит от напряжения. Моя загадка была не в том, что они такое. Моя загадка была в нем. В Джаспере. Всю следующую неделю в школе я наблюдала. Я больше не пыталась его поймать или заговорить с ним. Я просто смотрела. Я видела, как он сидит в столовой, отодвинув нетронутый поднос. Он не смотрел в мою сторону, но я знала, что он ощущает мое присутствие. Иногда его плечи едва заметно вздрагивали, словно от разряда статического электричества. Я видела, как Элис касается его руки, и волна спокойствия, исходящая от неё, лишь на мгновение разглаживает напряженные черты его лица. Я видела, как Эмметт хлопает его по плечу, и Джаспер вздрагивает, словно от удара, с трудом сдерживая инстинктивную реакцию. Он был как оголенный нерв, реагирующий на каждую эмоцию вокруг. И я начала понимать. Его боль была не только его собственной. Она была эхом чужих чувств, усиленным в тысячу раз. Развязка наступила в среду. День был особенно серым и промозглым. Дождь лил не переставая, превращая окна библиотеки в мутные витражи. Я сидела за дальним столом, якобы готовясь к контрольной по истории, но на самом деле снова и снова прокручивая в голове собранные факты. Я была так погружена в свои мысли, что не сразу заметила, как рядом со мной кто-то сел. Запах озона, грозы и чего-то сладкого, как увядающие цветы, ударил в нос прежде, чем я подняла глаза. Джаспер. Он сидел напротив, прямой, как натянутая струна. Его руки лежали на столешнице, пальцы не сжаты в кулаки, но ладони были так плотно прижаты к дереву, словно он боялся, что они начнут дрожать. Он смотрел не на меня, а куда-то мне за плечо, на стеллаж с книгами. Тишина между нами была густой, почти материальной. Я чувствовала его эмоции — коктейль из решимости, страха и отчаянного, почти болезненного любопытства. Он пришел сам. Это было его решение. Мое сердце пропустило удар, а затем забилось ровно и сильно. Момент настал. Я закрыла учебник. Звук показался в этой тишине оглушительным. — Привет, — мой голос прозвучал тихо, но уверенно. Никакого сарказма. Никакой иронии. Только констатация факта. Он медленно перевел взгляд на меня. Его янтарные глаза сегодня были светлыми, почти прозрачными, но в их глубине клубилась знакомая мне тьма. — Мисс Свон. Его голос был низким, с легким южным акцентом, который время не смогло стереть до конца. Голос человека, привыкшего отдавать приказы. — Бетти, — поправила я. — Можно просто Бетти. Он едва заметно кивнул. Молчание снова повисло между нами. Он ждал. Ждал, что я скажу. Что я сделаю. Я решила не ходить вокруг да около. Я не Белла. Игры в загадки и недомолвки были не для меня. — Я собрала все части головоломки, — начала я так же тихо. Библиотекарь миссис Гофф бросила на нас строгий взгляд, и я понизила голос до шепота. — Сначала это были просто наблюдения. Ваша семья… вы другие. Вы не едите. Вы двигаетесь слишком быстро. Ваша кожа, когда Элис случайно коснулась моей руки в коридоре, — она была холодной. Как лед. На его лице не дрогнул ни один мускул, но я почувствовала, как волна паники, исходящая от него, стала плотнее. Он не ожидал такой прямоты. — Потом я начала читать, — продолжала я, не давая ему вставить слово или сбежать. — Легенды местных племен. О «хладных». Красивых, быстрых, бессмертных хищниках. Я сделала паузу, глядя ему прямо в глаза. Я видела, как он борется с собой. Одна его часть хотела вскочить и исчезнуть. Другая — была прикована к стулу моим спокойствием, моим отсутствием страха. — У них много имен в разных культурах. Но здесь, в современной Америке, их чаще всего называют одним словом. Я подалась вперед, через стол, и мой шепот стал почти неслышным для кого-либо, кроме него. — Вы — вампиры? Вопрос прозвучал не как обвинение. Он прозвучал как научный запрос. Как финальный шаг в доказательстве теоремы. Мир замер. Стук капель за окном, шелест страниц, покашливание миссис Гофф — все исчезло. Остались только его глаза. В них на долю секунды отразился весь его многовековой ужас. Ужас быть разоблаченным. Быть увиденным. Он не ответил. Не было нужды. Его молчание было громче любого «да». Он просто смотрел на меня, и в его взгляде была вся история его проклятия. Вся тяжесть его бессмертия. Это было молчаливое, сокрушительное признание. Я не отшатнулась. Не закричала. Я просто кивнула, словно он подтвердил очевидный факт. — Я так и думала. И тогда я сделала то, что, вероятно, не делал никто до меня. Я не стала спрашивать про клыки, гробы или боязнь чеснока. Я спросила об единственном, что имело для меня значение. — Но это не объясняет твою боль. Это простое предложение сломало его оборону. Его идеальная маска контроля дала трещину. В его глазах промелькнуло чистое, незамутненное изумление. — Что? — его шепот был едва слышен. — Легенды описывают монстров, — пояснила я. — Бездушных убийц. Но я вижу не монстра. Я вижу… солдата. Солдата на войне, которая никак не может закончиться. Он резко выдохнул, словно я ударила его под дых. Он отвел взгляд, уставившись на свои руки. — Ты… ты не боишься, — это был не вопрос, а констатация. Он говорил сам с собой. — Страх — это реакция на угрозу, — ответила я, цитируя какого-то психолога из прочитанной книги. — Я не чувствую от тебя угрозы. Я чувствую агонию. Он горько, беззвучно усмехнулся. — Тебе следовало бы. Чувствовать угрозу. Я — самое опасное, что ты когда-либо встречала в своей жизни. — Возможно, — согласилась я. — Но я также чувствую, что ты борешься с этим. С этой опасностью. Каждую секунду. Он снова посмотрел на меня. И в этот раз в его взгляде было что-то новое. Не только страх и любопытство. Там было отчаянное, изголодавшееся по пониманию доверие. Он увидел, что я не смотрю на него, как на диковинку или чудовище. Я смотрю на него, как на… личность. — Мой дар, — проговорил он с трудом, словно выталкивая из себя слова, которые не произносил веками. — Я чувствую… эмоции других. Я их ощущаю. Радость, страх, ненависть, любовь… Они становятся моими. Я замерла, осознавая весь масштаб его проклятия. Он был эмпатом. Но не таким, как я. Его дар был не щитом, а губкой, впитывающей все без разбора. — Когда я был… человеком, — он произнес это слово с ностальгией и болью, — я был майором в армии Конфедерации. Я был харизматичен. Умел влиять на людей, успокаивать их, вёл за собой. Я думал, это просто черта характера. Он замолчал, и я увидела, как перед его мысленным взором проносятся картины прошлого. Поля сражений, запах пороха, крики умирающих. — Когда меня обратили, этот талант усилился в сотни раз. Я стал оружием. Я мог чувствовать страх врага и усиливать его, обращая их в паническое бегство. Я мог вселять в наших солдат боевую ярость. Я был… эффективен. В его голосе звучало такое омерзение к самому себе, что у меня сжалось сердце. — Но я платил за это цену. Я чувствовал агонию каждого, кто умирал на поле боя. Каждого, кого… кого убивали мы. Каждого, кого убивал я. Их ужас, их боль, их предсмертный крик — все это оставалось во мне. Навсегда. Он снова замолчал. Я слушала, не смея его прервать. Я была первым человеком за бог знает сколько лет, кому он рассказывал это. Я была его исповедником. — После… после тех войн я пытался жить по-другому. Карлайл нашел меня, когда я был на грани безумия. Он и его семья… они придерживаются другой диеты. Они называют это «вегетарианством». Кровь животных. Это позволяет нам жить среди людей. — Поэтому ваши глаза золотые, — догадалась я. — А когда вы голодны, они чернеют. Он кивнул, удивленный моей догадливостью. — Да. Но для меня это сложнее, чем для остальных. Из-за моего дара. Когда я… питаюсь, я чувствую страх животного. Его предсмертную панику. А когда я рядом с людьми… — он сглотнул, и я увидела, как напряглась линия его челюсти. — Жажда… она смешивается с их эмоциями. И я чувствую все сразу. Их беззаботность, их тревоги… и свой собственный голод, который хочет все это прекратить. Это… постоянная битва. Бесконечный шторм внутри. Теперь я поняла. Я поняла все. Его вечное напряжение. Его отстраненность. Его паническую реакцию на меня. — В тот день, в столовой, — прошептала я. — Когда ты на меня посмотрел… Что ты почувствовал? Он поднял на меня взгляд, и в его глазах плескалось такое смятение, что мне захотелось протянуть руку и коснуться его, но я сдержалась. — Я почувствовал… тишину, — выдохнул он. — Вокруг тебя… вокруг тебя нет эмоционального шума. Только… покой. Глубокий, чистый покой. Когда наши взгляды встретились, этот покой хлынул на меня. И на одну секунду… шторм утих. Впервые за полтора столетия. Я смотрела на него, и у меня перехватило дыхание. Моя тихая, неосознанная способность дарить умиротворение… для него она была как вода для умирающего от жажды в пустыне. — Это было… как наркотик, — продолжал он, его голос дрожал. — Я захотел еще. Я захотел утонуть в этой тишине. И в тот же миг я понял, что это желание сильнее моей жажды крови. Оно смешалось с ней. И я испугался. Испугался того, что могу потерять контроль и… причинить тебе вред. Не потому, что ты пахнешь лучше других. А потому, что ты — единственное, что может дать мне облегчение. Мое личное искупление и моя самая страшная угроза в одном лице. Он говорил, и я видела, как его терзают воспоминания. Его аура стала почти невыносимой. Боль, стыд, ненависть к себе, голод — все это смешалось в удушающий вихрь, который заполнил пространство между нами. Его лицо исказилось, он вцепился в край стола, костяшки пальцев побелели. Он заново переживал агонию сотен своих жертв. Я видела, что он теряет контроль. Его глаза стали почти черными, зрачки расширились. И тогда я сделала то, что подсказывал мне каждый инстинкт. Я не отодвинулась. Я подалась еще ближе. Я не касалась его. Я просто сосредоточилась на том чувстве, которое он назвал покоем. Я намеренно, всей своей волей, направила его на него. Я не знала, как это работает, я просто делала. Я представила тихую, гладкую поверхность озера в безветренный день, и послала этот образ ему. «Тише», — подумала я. — «Все хорошо. Дыши. Шторм утихает». И он обмяк. Это было похоже на то, как сдувается воздушный шар. Напряжение покинуло его тело. Его плечи опустились, пальцы разжались. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза, тяжело, судорожно дыша. Когда он снова их открыл, они были янтарными. Чистыми, как никогда. В них больше не было бури. Только безграничная усталость и… благодарность. Такая глубокая и всепоглощающая, что у меня защемило в груди. — Как? — прошептал он. — Как ты это делаешь? — Я не знаю, — честно ответила я. — Я всегда это умела. Просто… успокаивать. Людей, животных. Я никогда не думала, что это что-то особенное. Он смотрел на меня так, словно я была чудом света. Словно я была ангелом, спустившимся в его личный ад. — Для меня… это всё, — сказал он. В этот момент оглушительно прозвенел звонок, обрывая наше хрупкое уединение. Заклинание было разрушено. Студенты вокруг начали собирать вещи, шуметь, двигаться. Мир снова ворвался в наш тихий пузырь. Джаспер вздрогнул, словно очнувшись. Он быстро поднялся, его движения снова стали резкими и напряженными, но что-то изменилось. В его ауре больше не было паники, направленной на меня. Только осторожность. — Мне нужно идти. — Джаспер, — позвала я. Он замер, не оборачиваясь. — Спасибо, — сказала я. — За то, что рассказал. Он на мгновение задержался, а потом быстро вышел из библиотеки, растворившись в потоке школьников. Я осталась сидеть за столом, чувствуя себя совершенно опустошенной и одновременно наполненной чем-то новым и огромным. Я вскрыла свою загадку. Но вместо аккуратного механизма я нашла внутри живую, кровоточащую душу. Я пришла в библиотеку исследователем. А вышла… соучастницей. Хранителем его тайны. И, возможно, его единственным лекарством. По дороге домой Белла снова рассказывала о том, как Эдвард спас ее от мчащегося фургона, оттолкнув машину голыми руками. Она была напугана, но в то же время в ее голосе звенел восторг. Ее сказка обретала плоть и кровь. Я слушала ее вполуха. Моя собственная история была тише, без спецэффектов и героических спасений. Она разворачивалась в шепоте, в тишине между словами, во взглядах, полных вековой боли. Белла нашла своего принца-монстра, который хотел ее защитить. Я же нашла измученного солдата, которого, возможно, защищать придется мне. И эта мысль, пугающая и странным образом правильная, не вызывала во мне ни капли страха. Только тихую, непоколебимую решимость. Диалог теней только начался, и я знала, что не смогу остановиться, пока не доведу его до конца. Даже если эти тени поглотят меня целиком.