Mise en abyme

Тишина, наступившая после бури, была оглушительной. Мое разрушенное тело восстановилось с неестественной скоростью, кости срослись, ткани регенерировали, но я знала — я уже никогда не буду прежней. Шрамы остались не на коже, а в самой структуре моей вечности. Я была целой, но состояла из осколков. И в центре этих осколков, на моей груди, лежало теплое, живое чудо. Моя дочь. Кай не отходил от нас. Он сидел в кресле у кровати, молчаливый и неподвижный, как изваяние. Но я, связанная с ним теперь не только страстью и властью, но и кровью, чувствовала бурю, бушевавшую за его мраморным фасадом. Это был триумф, смешанный с благоговейным ужасом. Он не просто создал жизнь. Он нарушил фундаментальный закон своего мира, и теперь Вселенная смотрела на него в ожидании, что он будет делать с этим невозможным парадоксом. – Ливия, – прошептала я, касаясь пальцем ее щеки. Кожа была мягкой, бархатистой, теплой. Человеческой. Имя пришло само, словно было вписано в нее с самого начала. Древнее, римское, сильное. Имя для той, что родилась в сердце империи. Кай медленно повернул голову. – Ливия, – повторил он, пробуя имя на вкус. В его голосе не было ни нежности, ни одобрения. Только констатация факта. – Ливия Вольтури. Звучит. Он встал и подошел к кровати. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к ребенку. – Она должна питаться, – сказал он так, словно обсуждал стратегию военной кампании. – Ее сердце бьется. Ее тело живет. Ей нужна энергия. Прежде чем я успела что-либо ответить, он протянул руку и одним резким движением прокусил собственное запястье. Черная, густая вампирская кровь выступила на его бледной коже. Не раздумывая, он поднес запястье к губам дочери. Я инстинктивно напряглась, готовая вырвать ее у него. Но Ливия, словно поняв его намерение, открыла свои грозовые глаза, повернула головку и прильнула к источнику. Она пила. Не жадно, как новорожденный вампир, а спокойно, размеренно, словно это было самое естественное, что она когда-либо делала. Несколько глотков — и она отстранилась, удовлетворенно вздохнув. Рана на запястье Кая затянулась в то же мгновение. – Так и есть, – заключил он, глядя на дочь с выражением глубокой, почти научной задумчивости. – Она не пьет человеческую кровь. Она не пьет кровь животных. Она пьет нашу. Кровь создателей. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела холодный блеск понимания. – Она — следующий этап. Совершенный хищник, который питается другими хищниками. Наше торжество. И наше проклятие. *** Время в Вольтерре потекло заново. Но теперь его центром стала она. Ливия. Она росла с пугающей, неестественной скоростью. То, что у обычного ребенка заняло бы годы, у нее занимало месяцы. Через неделю она уже держала головку и следила за нами осмысленным взглядом своих серо-рубиновых глаз. Через месяц она сидела, а ее лепет больше походил на попытку воспроизвести древние, горловые звуки латыни, которые она слышала вокруг. К трем месяцам она выглядела как годовалый ребенок, делала первые, уверенные шаги и произносила первые слова: «Мама». И «Папа». Она была мостом между мирами. Ее сердце билось, ее кожа была теплой, она могла спать, как человек, свернувшись калачиком у меня на груди. Но ее сила, ее скорость, ее рефлексы были вампирскими. Она могла без усилий поднять тяжелый том из библиотеки Кая или перепрыгнуть через мраморную скамью в саду. Она питалась нашей кровью. Моей. И Кая. Это стало нашим ежедневным, почти сакральным ритуалом. Мы трое в тишине его покоев. Я или он давали ей несколько капель, и она принимала их, как причастие. Эта диета делала ее сильнее, а нас — еще более неразрывно связанными. Вольтерра затаила дыхание. Рождение наследницы Вольтури, невозможного дитя, стало главной тайной и главной сенсацией замка. Стража при виде нас опускала глаза, но я чувствовала их благоговейный страх. Аро был в неописуемом восторге. Он видел в Ливии не просто ребенка, а живой артефакт, ключ к разгадке тайн бытия. Он жаждал прикоснуться к ней, прочесть ее мысли, ее воспоминания о небытии. Но Кай был непреклонен. – Никто не касается ее, – его приказ был абсолютен. – Никто не говорит с ней без моего дозволения. Она — не экспонат для изучения. Она — будущее. Маркус, вечно погруженный в свою апатию, казалось, единственный, кто видел в ней не чудо и не оружие. Он видел в ней просто дитя. Иногда он часами сидел в наших покоях, молча наблюдая, как Ливия играет на полу с древними шахматными фигурками из слоновой кости. В глубине его тусклых глаз я видела отблеск давно угасшей надежды, эхо той любви, что когда-то могла творить чудеса, но не сотворила. Но самой яркой реакцией была ненависть. Тихая, концентрированная, ледяная ненависть Джейн. Я была ее врагом с самого начала. Я отняла у нее статус самой ценной игрушки Аро. Но Ливия… Ливия отняла у нее все. Она была воплощением силы, которую Джейн никогда не сможет постичь. Она была любимым творением Кая. Она была неприкосновенна. Каждый раз, когда мы встречались в коридорах, я чувствовала, как ее дар боли бьется о невидимый щит моего нового статуса. Она смотрела на мою дочь взглядом свергнутой королевы, и я знала, что это лишь вопрос времени, когда эта ненависть найдет свой выход. Я стала матерью. Это простое слово изменило всю геометрию моей вечности. Мои тренировки прекратились. Моей новой битвой стала защита. Я превратилась в тень своей дочери, в ее ангела-хранителя. Я учила ее говорить, ходить, контролировать свою нечеловеческую силу. Но главное — я учила ее молчать. Я учила ее прятать свою истинную сущность за маской очаровательного, необычного ребенка. Кай, в свою очередь, стал отцом. Но его отцовство было таким же, как и все, что он делал: холодным, расчетливым, всеобъемлющим. Он не играл с ней. Он ее изучал. Он давал ей сложные головоломки, наблюдал за ее реакцией, анализировал скорость ее мышления. Он видел в ней не дочь. Он видел в ней свой самый амбициозный проект. Свой самый совершенный клинок, который он затачивал с самого рождения. Мы стали семьей. Странной, невозможной, чудовищной семьей. Король-тиран, его королева-воительница и их принцесса-парадокс. Мы были нашей собственной, маленькой, закрытой экосистемой, сердцем которой был тлеющий рубиновым огнем кристалл. И однажды эта экосистема дала трещину. *** Ливии было около полугода по человеческим меркам, но выглядела она на три. Она уже свободно говорила на смеси английского и итальянского, ее словарный запас поражал даже Кая. В тот день мы были в библиотеке. Я сидела в кресле, а Ливия играла на полу, раскладывая на древнем персидском ковре старинные карты Таро из коллекции Кая. Она не гадала. Ей просто нравились картинки. – Мама, – позвала она, подняв одну из карт. Это была «Императрица». – Это ты. Я улыбнулась. – Почему ты так думаешь, милая? – Она сидит на троне. И у нее в животике огонек, – она ткнула пальчиком в карту. – Как у тебя. Она имела в виду кристалл, который я все так же носила под одеждой. Ее детская логика была обезоруживающе точной. Она встала, подошла ко мне и протянула карту. – Возьми. Я протянула руку, чтобы взять карту. Наши пальцы соприкоснулись. И мир взорвался. Это не было похоже на боль. Это не было похоже на страх. Это был информационный шторм. Миллионы образов, звуков, ощущений хлынули в мое сознание в одно мгновение. Я увидела не свое прошлое. Я увидела ее возможное будущее. Вот она, уже взрослая, стоит в тронном зале, и ее грозовые глаза смотрят на Кая с вызовом. Вот она бежит по лесу, такому же зеленому и сырому, как в Форксе, и смеется. Вот она плачет, и ее слезы — алмазы, как мои. Вот она сражается, и ее движения — танец смерти, которому я ее учила. Тысячи дорог. Тысячи вероятностей. Калейдоскоп судеб, рожденный одним прикосновением. Это длилось долю секунды, но для меня прошла вечность. Я отдернула руку, как от огня, тяжело дыша. Ливия отступила на шаг, испуганно глядя на меня. Ее глаза были широко распахнуты. – Мама? Что ты видела? Она тоже это почувствовала. Она была источником. Я смотрела на свою дочь, и ледяной ужас сковал мою мертвую грудь. Это был ее дар. Не просто сила. Не просто скорость. Нечто неизмеримо более могущественное. И более опасное. Она не просто видела будущее. Она видела все его варианты. Она была живой картой вероятностей. – Ничего, милая, – солгала я, пытаясь унять дрожь в голосе. – Просто… искра. Статическое электричество. Но я знала, что это не так. И я знала, что если я это почувствовала, то почувствовал и он. Я подняла голову. Кай стоял в дальнем конце библиотеки, у стеллажа с древними манускриптами. Он не смотрел на нас. Но я ощутила через нашу связь, как его холодное любопытство сменилось хищным, напряженным интересом. Он почувствовал всплеск энергии. Он не понял, что это было. Но он захотел узнать. В тот вечер я уложила Ливию спать и подошла к Каю, который стоял у огромного окна в своих покоях, глядя на ночную Вольтерру. – Мы должны поговорить, – сказала я. Он не обернулся. – Я слушаю. – Это Ливия, – начала я, тщательно подбирая слова. – У нее… проявился дар. Он медленно повернулся. На его лице не было удивления. Только напряженное ожидание. – Я знаю. Я почувствовал аномалию сегодня днем. Что это? Я колебалась. Рассказать ему — значило вручить ему в руки самое мощное оружие, которое когда-либо видел этот мир. Умолчать — было невозможно. Он бы все равно узнал. И тогда он бы никогда не простил мне этой лжи. – Она видит, – сказала я. – Будущее. Не одно. Все возможные варианты. Через прикосновение. Кай замер. На мгновение его мраморное лицо стало абсолютно непроницаемым. Он переваривал информацию. Анализировал. Просчитывал. А потом на его губах появилась улыбка. Это была не его обычная, холодная, жестокая усмешка. Это была улыбка ученого, совершившего величайшее открытие. Улыбка завоевателя, нашедшего абсолютное оружие. – Конечно, – прошептал он, словно говоря сам с собой. – Конечно. Не просто сила. Не просто бессмертие. Власть над самим временем. Она — не просто наследница. Она — богиня. Моя богиня. Он подошел ко мне. Его глаза горели триумфальным огнем. – Это меняет все, Беатрис, – сказал он, и его голос вибрировал от сдерживаемого восторга. – Все. Войны. Интриги. Предательства. Все это теряет смысл. Зачем реагировать на угрозы, когда их можно предотвратить еще до того, как они зародились в чьем-то уме? Зачем ждать удара в спину, если можно увидеть занесенный нож за год до этого? Он был в экстазе. Он видел не свою дочь. Он видел ключ к абсолютному, неоспоримому, вечному господству. – Мы должны это проверить, – заявил он. – Немедленно. – Нет, – твердо ответила я. – Она ребенок. Ее дар нестабилен. Он пугает ее. Это может сломать ее. – Она не сломается! – отрезал он. – Она — Вольтури. Она — моя кровь. Она создана для власти, а не для страха. Завтра. В тронном зале. В присутствии моих братьев. Она покажет нам, на что способна. Это был приказ. И я поняла, что моя тихая война за душу дочери только что перешла в активную фазу. *** На следующий день атмосфера в тронном зале была наэлектризована. Аро, Маркус и Кай сидели на своих тронах. Вдоль стен замерла вся элита стражи — Деметрий, Феликс, Алек и Джейн. Они все знали, что сейчас произойдет нечто важное. Я вошла в зал, ведя Ливию за руку. Она была одета в простое темно-синее платье, ее светлые волосы были собраны в косу. Она выглядела как обычный ребенок, попавший на прием к королям. Но я чувствовала ее напряжение, ее страх. Она не понимала, что происходит, но ощущала важность момента. – Подойди, дитя, – голос Аро был сладок, как отравленный мед. Он жадно смотрел на Ливию, его глаза блестели в предвкушении. Мы остановились в центре зала. – Брат мой сказал мне, что у тебя проявился удивительный талант, – продолжал Аро. – Талант, способный изменить мир. Мы бы хотели его увидеть. – Она не цирковое животное, – ледяным тоном сказала я, делая шаг вперед и заслоняя собой Ливию. – Разумеется, нет, дорогая Беатрис! – воскликнул Аро. – Она — наше сокровище! Мы лишь хотим… оценить его по достоинству. – Оценит его Кай, – отрезала я. – И я. Кай подался вперед на своем троне. – Достаточно, Беатрис. Это не обсуждение. Это демонстрация. Ливия. Моя дочь вздрогнула, услышав свое имя из уст отца. – Подойди ко мне. Ливия посмотрела на меня, и в ее глазах была мольба. Я едва заметно кивнула, давая ей понять, что я рядом, что я не дам ее в обиду. Она медленно, неуверенно пошла к тронам. – Коснись Аро, – приказал Кай. Аро восторженно потер руки и протянул свою ладонь. Ливия замерла. Она посмотрела на жадную, выжидающую улыбку Аро, потом на меня. Я видела ее страх. – Мама… – прошептала она. – Все хорошо, милая, – сказала я достаточно громко, чтобы все слышали. – Просто коснись его руки. И расскажи мне, что ты видишь. Только мне. Это было мое условие. Мой вызов. Аро нахмурился, но Кай жестом остановил его возражения. Ливия глубоко вздохнула и протянула свою крошечную ручку. Она коснулась пальцев Аро. Ее тело тут же напряглось. Ее глаза расфокусировались, зрачки расширились, поглощая рубиновые искорки. Я видела, как через нее проносится ураган образов. Прошла секунда. Две. Пять. Она отдернула руку и отшатнулась, тяжело дыша. Ее лицо было бледным. – Что ты видела, дитя? – нетерпеливо спросил Аро. – Что в моем будущем? Великие победы? Новые приобретения? Ливия не смотрела на него. Она смотрела на меня, и ее глаза были полны ужаса. – Огонь, – прошептала она. – Много огня. И крики. Он… он стоит посреди пепла и смеется. А потом… его трон пуст. Тишина в зале стала абсолютной. Аро перестал улыбаться. Его лицо превратилось в ледяную маску. Он узнал не то будущее, которое хотел. – Ерунда, – прошипел он. – Детские фантазии. – Коснись Маркуса, – голос Кая был ровным, но в нем звенела сталь. Ливия, все еще дрожа, подошла к трону Маркуса. Он молча протянул ей свою холодную, апатичную руку. Она коснулась его. На этот раз видение было короче. Она почти не изменилась в лице, только в ее глазах промелькнула глубокая, недетская печаль. – Что там? – спросил Кай. Ливия посмотрела на Маркуса. – Ничего, – сказала она тихо. – Там всегда ничего. Только… тишина. И пыль. Очень много пыли. Маркус медленно опустил руку. И впервые за все время я увидела, как уголки его губ едва заметно дрогнули в подобии горькой, печальной улыбки. Он услышал подтверждение того, что знал всегда. Его вечность была пустотой. – А теперь, – сказал Кай, поднимаясь со своего трона. – Коснись меня. Он спустился с возвышения и встал перед своей дочерью. Он был как гора, нависшая над крошечным цветком. Ливия подняла на него глаза. Она не боялась его. Не сейчас. Она протянула руку и положила свою ладонь на его. И тогда я это почувствовала. Даже на расстоянии. Волна энергии, исходящая от них, была настолько мощной, что воздух в зале, казалось, загустел. Глаза Ливии закатились. Она не видела тысячи вариантов. Она видела один. Главный. Основной. Ее тело обмякло, и Кай подхватил ее на руки, прежде чем она упала. Он держал ее, глядя на ее бледное, безмятежное лицо. – Что? – спросила я, мой голос был напряжен до предела. – Что она увидела? Кай медленно поднял на меня глаза. И то, что я в них увидела, заставило меня похолодеть. Это был не триумф. Не восторг. Это было… осознание. Холодное, безжалостное, абсолютное осознание. – Она увидела меня, – сказал он тихо, но его голос разнесся по всему залу. – Она увидела, как я стою на троне Аро. И на троне Маркуса. Она увидела, как я стою на всех трех тронах сразу. Она увидела мир, в котором есть только одна воля. Моя. Он посмотрел на своих братьев. На Аро, чье лицо исказилось от ярости и страха. На Маркуса, который оставался безучастным. – Она увидела не возможное будущее, – продолжил Кай, и его голос обрел свою обычную, ледяную мощь. – Она увидела предначертанное. Он повернулся ко мне, и его взгляд был тяжел, как надгробная плита. – Твоя дочь — не просто оракул, Беатрис. Она — пророк. И она только что дала мне дорожную карту к божественности. Он держал на руках спящего ребенка. Но я видела не отца с дочерью. Я видела императора, держащего в руках ключ от всего мира. И я поняла. Моя война была проиграна, не успев начаться. Я не могла защитить ее от него. Я не могла спрятать ее дар. Потому что ее дар и был им. Его амбициями. Его волей. Его будущим. Я родила не мост между мирами. Я родила оружие судного дня. И оно только что было приведено в боевую готовность. Я смотрела на свою дочь, спящую на руках у своего отца-тирана, и знала, что передо мной стоит новый выбор. Не между любовью и властью. Не между свободой и клеткой. А между тем, чтобы позволить ему использовать ее для завоевания мира… или научить ее, как однажды завоевать этот мир самой. На своих условиях. Хроники, написанные в ее венах, только начинались. И я, ее мать, ее создательница, стану их первым и главным редактором. Даже если для этого мне придется пойти против ее отца. Против самого бога.