Mise en abyme

Тронный зал гудел от тишины. Это была не просто тишина — это было эхо разорвавшейся вселенной. Аро застыл на своем троне, его лицо, обычно живое, подвижное, превратилось в маску из воска, на которой застыло выражение оскорбленного ужаса. Предсказание о пепле и пустом троне ударило по его тщеславию сильнее, чем любой клинок. Маркус, казалось, погрузился еще глубже в свою вековую апатию, но в его глазах я видела отблеск — не интереса, но фатального узнавания. Он услышал приговор, который и так знал. А Кай… Кай держал на руках спящую Ливию, и мир принадлежал ему. Он не смотрел на своих братьев. Он смотрел на меня. И в его взгляде я читала не просто триумф. Я читала начало новой эры. Его эры. – Отнеси ее в наши покои, – приказал он мне, и его голос, лишенный всякого намека на просьбу, прорезал звенящую тишину. – И жди меня. Я не ответила. Я молча подошла, осторожно взяла свою спящую дочь на руки и, не удостоив никого взглядом, покинула зал. Я чувствовала на своей спине три пары глаз. Одни — полные ненависти и страха. Другие — полные безразличия и пыли. И третьи — полные абсолютной, хищной власти. Моя война началась. Ливия спала в своей колыбели из черного дерева, похожая на маленького ангела, упавшего в сердце ада. Я стояла над ней, и мое мертвое сердце разрывалось от двух противоположных чувств: безграничной любви и ледяного ужаса. Я родила не просто ребенка. Я родила пророка. Я родила ключ к абсолютному господству. И этот ключ теперь был в руках самого амбициозного существа на планете. Когда Кай вошел, я не обернулась. Я почувствовала его через нашу связь, через кристалл, который все еще висел у меня на шее, скрытый под платьем. Энергия, исходившая от него, была почти осязаемой. Это была эйфория победителя. – Она — совершенство, – сказал он, подходя и становясь рядом со мной у колыбели. – Она превзошла все мои ожидания. – Она — ребенок, – тихо, но твердо ответила я. – Она — богиня, – поправил он, и в его голосе звенел металл. – И она сделает меня богом. – Она будет сломлена, Кай, – я повернулась к нему. Мой голос был холоден, как лед Вольтерры. – Если ты будешь использовать ее как оружие, ты уничтожишь ее. Эта сила… она слишком велика для ее маленького тела, для ее детского разума. – Ее разум не детский, – возразил он. – Ты сама это видишь. Ее тело адаптируется. Она создана для этого. – Она создана мной! – мой голос сорвался на шипение. – И тобой. Она — не инструмент. Она — наша дочь. Он на мгновение замолчал, глядя на меня своими винными глазами, в которых плясали огни грядущего мирового господства. Я ожидала гнева, приказа, ледяного презрения. Но вместо этого он сделал то, чего я не ожидала. Он протянул руку и коснулся моего лица. Его пальцы были холодными, но прикосновение было почти нежным. – Ты боишься, – констатировал он. – Боишься не за нее. Боишься за меня. Боишься того, кем я стану, обладая такой властью. Я не отвела взгляд. – Я боюсь того, что ты сделаешь с ней, чтобы обрести эту власть. Он печально, почти снисходительно улыбнулся. – Ты все еще мыслишь как человек, Беатрис. Как мать. Ты видишь угрозу в силе. А я вижу в ней порядок. Гармонию. Мир, избавленный от хаоса мелких амбиций и глупых войн. Мир под единой, мудрой, вечной волей. Моей волей. И она, – он кивнул на колыбель, – не оружие. Она — архитектор этого нового мира. Он убрал руку. – Я не сломаю ее. Я научу ее пользоваться своим даром так, чтобы он не разрушил ее. Я дам ей все знания, всю мудрость трех тысячелетий. Она станет величайшей из нас. Но ты должна мне доверять. Доверять. Это слово в его устах звучало как изощренная насмешка. – Я не буду тебе доверять, – честно ответила я. – Я буду за тобой наблюдать. И если я увижу, что ты причиняешь ей вред, что ты ломаешь ее ради своих целей… – Что тогда? – в его голосе появилась опасная, бархатная нотка. – Ты бросишь мне вызов? Матерь-воительница против своего создателя? Я смотрела ему прямо в глаза, вкладывая в свой взгляд всю холодную ярость, на которую была способна. – Я не брошу тебе вызов, Кай. Я стану твоей самой большой ошибкой. Он долго смотрел на меня, а затем рассмеялся. Тихим, низким, гортанным смехом. Смехом существа, которое только что обнаружило в своей любимой игрушке новую, неожиданную и очень занимательную функцию. – Вот поэтому ты — моя королева, – сказал он. – Не из-за своей красоты. Не из-за своей силы. А из-за этого огня. Обещаю, Беатрис. Я буду осторожен. Наш архитектор должен вырасти в комфорте и безопасности. Это была уступка. Победа в первом сражении. Я знала, что он не откажется от своих планов. Но я заставила его признать, что у Ливии есть право на детство. Насколько это вообще было возможно в стенах Вольтерры. *** Прошло еще несколько месяцев. Жизнь в замке вошла в новое, напряженное русло. После той демонстрации в тронном зале Аро замкнулся в себе, его веселость сменилась ядовитой, затаенной злобой. Он избегал смотреть на Ливию, словно видел в ней призрак своего будущего падения. Отношения между ним и Каем стали ледяными. Они были братьями, соправителями, но теперь между ними пролегла трещина, имя которой было — пророчество. Ливия росла. Она была как экзотический цветок в вечной мерзлоте. Ее ум расцветал с пугающей скоростью. К своему первому году жизни она выглядела на пять лет, читала на трех языках и вела с Маркусом беседы о римской поэзии, которые ставили в тупик даже меня. Ее дар дремал. После того случая она больше ни к кому не прикасалась с намерением «увидеть». Мы с Каем молчаливо договорились не форсировать события. Он сдержал свое слово, позволив ей быть ребенком. Он учил ее шахматам, истории, стратегии, но делал это в форме игры, оттачивая ее ум, но не трогая ее дар. Я же учила ее другому. Я учила ее человечности, которую сама почти утратила. Я читала ей сказки, которые помнила из своего детства. Я рассказывала ей о мире за стенами замка — о солнце, о дожде, о запахе мокрой земли в лесах Форкса. Я создавала для нее в памяти мир, которого она никогда не видела, но который был частью ее наследия. Моего наследия. Именно в один из таких вечеров, когда я рассказывала ей о двух сестрах-близнецах, которые переехали в маленький, дождливый городок, она прервала меня. – Солнечные вампиры? – спросила она, глядя на меня своими умными, недетскими глазами. Я замерла. Я никогда не употребляла этого термина. – Откуда ты знаешь это слово, милая? – Я видела их, – просто ответила она. – Во сне. Девушка, похожая на тебя, но с темными волосами. И рядом с ней… девочка. С такими же смешными волосами, как у меня были. Они смеялись на солнце. И солнце их не жгло. Ренесме. Белла. Моя дочь увидела во сне мою сестру и мою племянницу. В ту ночь я не могла найти себе места. Образ Беллы, смеющейся на солнце, встал передо мной с безжалостной отчетливостью. Белла, которая выбрала другой путь. Белла, которая тоже стала матерью в этом мире монстров. Белла, которая была так далеко, словно на другой планете. И меня накрыло. Не тоска. Не жалость к себе. А острая, почти физическая потребность в связи. Потребность протянуть мост через пропасть, разделявшую наши миры. Потребность сказать ей то, что не мог понять никто другой в этой вселенной. Даже Кай. На следующий день я нашла его в библиотеке. – Мне нужно отправить письмо, – сказала я без предисловий. Он оторвался от древнего свитка, который изучал. – Письмо? Кому? В этом замке все доступно на расстоянии шага. – Моей сестре. Его брови едва заметно сошлись на переносице. Он отложил свиток. – Изабелле? Зачем? Тот мир для тебя мертв, Беатрис. Ты сама сожгла все мосты. – Я хочу поставить точку, – солгала я. Или сказала часть правды. – Я хочу, чтобы она знала, что я… в порядке. Чтобы она перестала беспокоиться. Чтобы они все перестали. Это будет последнее письмо. Прощальное. Он долго смотрел на меня, пытаясь прочесть что-то за моими словами. Но я научилась прятать свои истинные мотивы даже от него. Моя связь с ним была обоюдоострым мечом — я чувствовала его, но и он чувствовал любую мою ложь. Поэтому я говорила правду. Почти. – Хорошо, – неожиданно согласился он. – Напиши. Я прочту его, прежде чем оно будет отправлено. И если в нем не будет ничего, что может быть истолковано как угроза или призыв о помощи… я прикажу Деметрию доставить его. Это было больше, чем я ожидала. Он был настолько уверен в своей власти надо мной, в том, что я полностью принадлежу ему и этому миру, что позволил мне эту маленькую, сентиментальную слабость. Он видел в этом не угрозу, а последний ритуал прощания с моей человечностью. В тот же вечер, уложив Ливию, я села за массивный дубовый стол в своих покоях. Я взяла лист плотного кремового пергамента — такого же, на котором Кай когда-то писал мне свои письма. Я обмакнула перо в чернила и замерла. Что можно написать сестре, живущей на другой стороне вечности? Как объяснить ей свой выбор, не оправдываясь? Как поделиться своей болью, не показав слабости? Как рассказать о своем счастье, которое для нее было бы кошмаром? И я начала писать. Не умом. Сердцем. «Милая Белла. Я не знаю, дойдет ли до тебя это письмо. Я не знаю, захочешь ли ты его читать. Прошло так много времени, и это время измеряется не днями, а жизнями. Нашими новыми жизнями. Я часто думаю о тебе. О той развилке, на которой мы когда-то стояли. Ты шагнула в сторону солнца. Я — в сторону тени. Каждая из нас пошла за своей любовью, за своей судьбой. И теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что наши пути, такие разные, привели нас в одну и ту же точку. Мы обе стали матерями. Ты стала матерью в мире вампиров, где любовь смогла победить смерть. Ты подарила жизнь, когда все законы говорили, что это невозможно. Твоя дочь — чудо света, рожденное во тьме. Я стала матерью в мире, где не должно было быть жизни в принципе. Я выносила свое дитя в ледяном чреве, питая его своей новой, чудовищной сущностью. Моя дочь — парадокс, рожденный из пепла и воли одного-единственного существа. Но знаешь, что самое странное, Белла? Мы обе выбрали это. Мы обе пошли на это ради любви. Твоя любовь была светом, который исцелял. Моя — бездной, которая требовала всей меня без остатка. Но это все равно была любовь. И она подарила нам самое большое сокровище — наших дочерей. Мою зовут Ливия. Она — мой мир. Мой смысл. Моя вечность. Она умна, красива и сильна так, как я и не могла себе представить. Она — лучшее, что есть во мне. И в нем. Я смотрю на нее и понимаю, что все, через что я прошла, имело смысл. Каждая слеза, каждый крик, каждый осколок моей души — все это было ценой за нее. И я бы заплатила эту цену снова и снова, не раздумывая. Я не прошу у тебя прощения. Я не прошу понимания. Я просто хочу, чтобы ты знала. Там, в твоем солнечном мире, знай, что на другом конце вселенной, в сердце вечной ночи, есть еще одна мать, которая смотрит на свою дочь и видит в ней весь мир. Точно так же, как и ты. Не отвечай на это письмо. Просто знай. Мы сестры. И нас навсегда связало не только рождение, но и чудо материнства, которое мы обе вырвали у судьбы. Будь счастлива, Белла. Твоя сестра, Беатрис». Я перечитала написанное. Это была опасная игра. Каждое слово можно было истолковать двояко. Но в нем не было ни жалобы, ни просьбы. Только констатация факта. Констатация нашего с ней параллельного чуда. Я отдала письмо Каю. Он прочел его, стоя у окна. Его лицо было непроницаемо. – Сентиментально, – бросил он, сворачивая пергамент. – Но безопасно. Я отправлю его. И я осталась ждать. Я не знала, чего я жду. Ответа? Я сама написала не отвечать. Подтверждения? Молчание было бы лучшим подтверждением. Я просто ждала, когда брошенный в бездну камень издаст хоть какой-то звук. *** Ответ пришел через две недели. Деметрий вошел в мои покои, когда я играла с Ливией. Он поклонился и молча протянул мне один-единственный, сложенный вдвое лист бумаги. Обычной бумаги, не пергамента. Мое мертвое сердце пропустило удар. Я взяла листок. Он был холодным. Я развернула его. На нем было всего два слова, написанные знакомым, чуть неровным почерком Беллы. «Ты — легенда». И все. Я смотрела на эти два слова, и мир вокруг меня перестал существовать. Это не было сочувствие. Это не было прощение. Это не было даже понимание. Это было признание. Признание того, что я перешла черту, за которой заканчивается мир людей и вампиров и начинается мир мифов. Она, живущая среди чудес, среди Калленов с их уникальными дарами, среди своей дочери-полукровки, смотрела на меня и видела не сестру, не женщину, не монстра. Она видела легенду. Существо из древних, страшных сказок. И в этом признании была и связь, и окончательное, бесповоротное разделение. Легендам не пишут длинных писем. Легендами восхищаются, их боятся, о них рассказывают шепотом. Но с ними не пьют чай. Мост, который я пыталась перекинуть, оказался дорогой с односторонним движением. Я смогла докричаться до нее. И она ответила мне эхом. Эхом, которое подтвердило, что я теперь одна. Абсолютно одна в своей новой, мифической ипостаси. – Мама? – голос Ливии вернул меня в реальность. Она смотрела на меня с беспокойством. – Ты плачешь? Я коснулась щеки. И правда. Одна-единственная, тяжелая, алмазная слеза медленно катилась по моей мраморной коже, оставляя за собой крошечный, шипящий ожог. – Нет, милая, – ответила я, пряча записку в карман платья. – Это просто… роса. Кай вошел в комнату. Он, конечно же, все видел. – Что она написала? – спросил он, его голос был обманчиво безразличным. Я посмотрела на него. На своего тюремщика, своего создателя, своего партнера по этому чудовищному танцу. На отца моего ребенка. – Она написала, что желает нам счастья, – солгала я. И впервые за долгое время он мне поверил. Или сделал вид, что поверил. Потому что эта ложь соответствовала его картине мира. Мира, где он победил. Я снова посмотрела на свою дочь. На свое невозможное чудо. Белла была права. Я стала легендой. Но легенды не бывают счастливыми. Легенды бывают великими. Они меняют мир. Они вершат судьбы. И в тот момент я поняла, какой будет моя легенда. Я не просто стану ошибкой Кая. Я стану той, кто перепишет его пророчество. Мост из слов и пепла был сожжен. И на его месте я начала строить новый. Мост к моему собственному будущему. К будущему моей дочери. И в этом будущем было место только для одной воли. И это будет не воля Кая Вольтури.