Сны... иногда слишком много значат.

Сны, да? О них мы уже говорили — либо вы, либо вас, и то, что проецируется в течение ночи, может касаться не только вас сегодняшних, но и тех, что когда-то были, существовали, или… только планируют родиться. Или ту часть вас, которая отчаянно, до боли в душе (а есть ли у заключённого Оз душа — кто проверит?), хочет воздуха. Какого воздуха? В Оз что, мало воздуха? Здесь есть чем дышать, если ты никому не крошил стекло в завтрак. Причём тогда тут пресловутый воздух, если всё вокруг — открытое, пустое пространство, и твоя душа не видит тела, а ловит лишь отголоски или частички, которые сама хочет? Потому что иногда воздуха достаточно, а дыхания — нет. Когда у тебя паническая атака, то воздуха много, а вдохнуть ты никак и не можешь. Тело содрогается, как при судороге, руки тянутся к лицу, и воздуха всё ещё много, но ты один. Ты один во всём ебучем мире, амиго! И тогда начинается твой самый желанный сон. Сон, от которого напрочь сносит крышу… У Тобайаса Бичера сводит пальцы. Так нередко бывало, когда он долгое время держал в них ручку, пока заполнял документы или сжимал кулаки. Ощущение, будто в грудь вонзают ржавый гвоздь, никуда не девалось. Оно становилось мощнее, разрасталось по телу, наполняло и опустошало. Раз за разом. Будто гвоздь его имел, и делал это так, что хотелось выть. Потому что перед сомкнутыми глазами Бичера, того, что, очевидно, спал, было лицо. Лицо маньяка, убийцы, психопата, урода, чёртовой мрази, ублюдка, конченной сволочи, заключённого 98K514, Кристофера Келлера, Криса Келлера, Келлера. Криса. ЕГО Криса. Нет, не ЕГО Криса. Бичер услужливо дал кошмару врезать ему по лицу — во сне драки всегда давались проще, но сейчас ему было сложнее. Ему никак не победить, ведь Крис с ним не дерётся. Крис смотрит на него с фирменной полуулыбкой, он гладит его по лицу, и его руки такие же, как раньше — как в реальности. Он весь из себя обаятельный. Тобайас боится, — и о, как мощно этот страх грызёт его, — что Келлер достанется кому-то ещё. Так нельзя. Впрочем, это всё сказки. Сказки о снах, таких… сладостных, что сводит уже не только тело. Во рту появляется связка слюны, она может, кстати, и довести до кашля. Когда ты замечтался о чём-то непримиримо сладком, ты будешь вырабатывать слюну. Эта слюна во сне затечёт в глотку — и ты подавишься прямо не вставая с койки. Ты будешь видеть перед собой то, что хочешь, но будешь умирать от кашля. Иронично, а? Тобайас Бичер видит лицо Криса Келлера немыслимо близко, и ощущает себя так, словно Келлер вот-вот расплачется перед ним. Его брови так трогательно сводятся, рот Келлера искажается в неизвестной до этого Бичеру эмоции. Его пальцы такие тёплые и сухие, они гладят до ужаса медленно. По бритому подбородку это… Это…

Это…

Бичер не держит в себе жалостливый выдох. Келлер перед ним, а говорить с ним нельзя, словно он — его последний ужин, а во рту кляп. Последняя пища во всём белом свете. Тобайас настолько хочет его поцеловать, что не может успокоить дрожь по всему телу, поэтому пытается убедить голову, что сон ему не нужен. А сны, они… не будут тебя слушаться. А кто ты такой для своей головы? Просто душный голос в тёмной кабинке лифта, который просит отойти подальше, лишь бы от тебя не смердело твоими же духами. Эй, Бичер, хватит задыхаться! — Блять… — наконец-то он шепчет, но Келлер перед ним смеётся. Так тихо, мягко, пуская пальцы в волнистые светлые волосы Бичера. Он наклоняется, усмехается снова, облизывает нижнюю губу, затем верхнюю, потом кусает её пару раз, но никак не может притронуться к самому Бичеру. — Крис, пожалуйста, я тебя хочу. Я хочу тебя. «Хотя бы во сне!» — да, именно так он и хочет сказать. А кто не хочет? Много кто хотел бы сказать так, лишь бы дали чуть больше времени! Вот едешь ты в метро, а напротив тебя — сексапильная красотка в шикарном пальто. Она похожа на Холли Берри, ну или кому как нравится, и смотрит прямо на тебя! Ты хочешь сказать ей — ну хотя бы во сне, давай мы с тобой поразвлекаемся, малышка! А малышка… это твоё воображение. И воображение Тобайаса Бичера сломано. — Кристофер… В жизни Келлер бы…, а что Келлер? Эй, Бичер, давай не будем метать стрелки! Мы в твоей голове, а не в голове Келлера. Уж в его-то укромном уголке, между песнями группы Tool и порно журналами, тебе места дохера выделено, а у тебя что? У тебя возле чувства вины до сих пор трупы валяются, а ты их по голове гладишь! Эй, Бичер! Эй, мать твою, Бичер! — Пожалуйста, поцелуй меня. Эта немыслимая боль, похожая на судороги, сводит всё тело, но понять — где, — во сне или реальности, не получится. — Как? — наконец-то голос Келлера звучит так громко, так отчаянно, но в то же время он существует лишь для Бичера. — Как угодно. Но Келлер не целует. Их стеклянная будка в Изумрудном городе резко сменяется на клетку Келлера — ту, которая не так комфортна, и о, как же болит спина от лежания на полу! Келлер в ней один. Это голова Бичера. В ней одной, пустой и обречённой, Кристофер Келлер ходит меж детских игрушек его дочери. Живой дочери. Крис не причинит ей вреда — его руки не закованы, в них нет жестокости. Не в этот раз, не в эту секунду — даже не в этом сне. Крис садится рядом с Холли, бережно берёт её за лицо и прижимается лбом ко лбу. Тревожный, но ранее желанный сон становится болезненным. Наконец-то Бичер задыхается, и камера сменяется обратно. Она пуста, и в ней никого, кроме виновника торжества, нет. — Крис… — Тобайас тянет к Келлеру руку, и наконец-то чувствует горячую кожу под дрожащими от ужаса пальцами, — Боже, как я скучаю… я так… так… И почему нам во сне так тяжело говорить? О себе никто честно ничего и не проболтает. А вот Бичеру мешает его бескомпромиссная любовь. Она столь велика, что не даёт ему дышать, и Келлер в его сне её принимает так, как должен. Он наконец… …раскрывает рот. Делает это медленно, заторможено. Он ждёт. Ждёт, и его силуэт мелькает, искажается сотней помех. Это ведь сон, верно? И Тобайас хочет, чтобы во сне он вновь не был главным. Он гладит поставленный на паузу силуэт Келлера по лицу, не в силах поверить в то, что видит. Это его Крис. Кристофер Келлер, его личная погибель — ха, а кто так просто когда-то покидал Оз? Не с разодранным горлом, так с растерзанной душой! Никто не уйдёт целым! Наконец Тобайас позволяет Келлеру двинуться. Помехи пропадают. Крис медленно стаскивает с себя майку, и его тело, сильное и красивое (для самого Тоби — конечно), покрывается мурашками, отчего Келлер смеётся: — О, у тебя здесь совсем нет отопления… мы что, на небесах, а? — Нет, Крис, мы в моей ебаной голове… — Холодно у тебя тут. — Поцелуй меня. — Нет, Тоби. Ты. — Что? — Бичер не может поверить в рождённый им иллюзионный поток. — Ты. Поцелуй. Меня. Крис вновь улыбается. Никто не может улыбаться как Крис. Никто. Только Крис может сделать так, чтобы во сне Бичер задыхался от ужаса и любви одновременно. Руку Тобайаса берут тёплой рукой Келлера. Её кладут на грудь, на левую её сторону. Там сильно и быстро бьётся сердце, и от этого становится ещё страшнее. Откуда этот страх во сне? Он реален? Он вот-вот убьёт? Он… Он… — Что мне сделать? — покорно спрашивает Бичер. Келлер наклоняет голову, показывая клыки. — То, что ты хочешь. Чего ты хочешь, Бичер? Его. Руки, предплечья, облизать эту злоебучую татуировку. Он хочет вгрызться зубами в широкую шею, чтобы Келлер закатывал глаза от силы его укусов, хочет слышать его стоны под собой, хочет, чтобы всё это убило окончательно. Он хочет, чтобы Крис рядом с ним вновь влюбился. Чтобы сломанные руки, зажившие заново, превращали Келлера в содрогающийся в оргазме клочок любви. — Я не могу ничего поделать, — Бичер чуть ли не плачет, — Даже во сне я не могу до тебя дотронуться нормально. — Отпусти себя. Ох, какие бывают сны… Тяжёлые, кошмарные, брр! Мурашки по коже. Не от холода, который в голове Бичера дольше, чем на Аляске, но суть ясна — сны не всегда такие, какими ты их хочешь! Бичер, может, и хочет кончить во сне, но его голова не даст ему. А почему? Потому что, блядь! Что за вопросы посреди ночи? Потому что Бичер врёт. Он ничерта не хочет быть главным. Келлер в его парадигме — самое важное звено. Именно Келлер стаскивает с Тобайаса его рубашку, затем задирает футболку и медленно давит на живот, чтобы Бичер лёг на койку. Он нависает над ним, замирает у дрожащего пресса, выдыхая тёплый воздух на едва тёплую кожу. — Хочешь, я скажу это? — спрашивает Крис с придыханием. — Да. — Я твой. Я твой, Тоби, слышишь, да? Боль! Вот она! Вот, именно она, именно сейчас! Боль, смешанная с любовью! Как вы называете этот коктейль? Если был бы аналог, было бы сносно назвать это Кровавой Мэри. Крис облизывает его. Он делает это медленно, обеими руками обнимая за туловище, он сидит, расставив коленки по обеим сторонам. Камера гаснет — отбой. Отбой, господа! Пора спать! Ах, да… Сны — они существуют лишь для нас. В наших головах кроется столько всего… и многие мысли никто и никогда не доверит ближнему своему! Зачем кому-то знать, что во сне ты кончил от того, что мужчина, в которого ты влюблён, шепчет твоё имя всё тише и тише? А вдруг эта правда, точнее её раскрытие, поможет? Вдруг? — Что тебя тревожит, Тоби? Я вижу, что ты уже в порядке, что ты… зажил после тех ужасающих травм. Но я также вижу, что в твоей голове — ворох мыслей. Сестра Питер-Мари почти всегда к нему добра. Иногда Бичеру кажется, что он не заслужил этого… материнского тепла. Он ведь не просто так его ощущает? — Мне снилось, что Келлер говорит, будто я — его. Будто я его мужчина. Это было слишком реалистично. — Тебе понравился этот сон, Тобайас? Бичер раскрывает рот, но тут же сглатывает, кривясь и отводя взгляд. Фантомные прикосновения чужого языка, хоть и во сне, возвращаются и заставляют вздрогнуть. Он только что молча согласился с выводами. В следующий раз он сможет прикоснуться к Крису. Во сне или же нет.