Поздний чай и обещание.

В небольшой кухне общежития царил мягкий полумрак. Единственное, что нарушало тишину, — это работа вытяжки, которая отбрасывала тёплый жёлтый свет на кухонную столешницу. За окнами общежития ночная жизнь Сеула продолжала бурлить, но здесь время словно замедлило свой ход. Луи не мог уснуть. В его голове крутились обрывки завтрашнего расписания, мысли о неидеально записанном куплете и навязчивая мелодия, которая никак не хотела складываться в осмысленный текст. Он тихо возился с чайником, стараясь не шуметь, когда доставал чашку. — Если ты будешь ещё раз так грохотать шкафом, я заберу все твои кроссовки, — раздался сонный голос из-за спины. Луи вздрогнул и обернулся. На пороге, прислонившись к двери, стоял Оюль. Его волосы были взъерошены, а на нём были только спортивные штаны и футболка с полустёртым принтом какой-то неизвестной группы. Без привычного слоя стильной одежды он выглядел не как 19-летний лидер с решительным взглядом, а как просто уставший парень. — Не спится? — спросил Луи, наливая в две чашки горячую воду. — Я хотел мятный, но без кофеина. — Хорошая идея, — кивнул Оюль, усаживаясь на стул. — Мне тоже. И ложку мёда, если найдётся. Они молча ждали, пока чайные пакетики окрасят воду в янтарный цвет. В воздухе витал пар, смешиваясь с усталостью. — Что тебя беспокоит, малыш? — спросил Оюль, отпив чай и поморщившись от его температуры. — Ты сегодня на репетиции уже пять раз замирал, будто искал слова в учебнике, а не читал свой собственный текст. Луи повертел чашку в руках, ощущая, как тепло проникает в его ладони. — Просто... думаю. Мы постоянно в движении: записываем, выступаем, учимся. А иногда просыпаюсь и не понимаю, зачем я здесь. Не ради LNGSHOT, а ради себя. Луи. Он боялся, что это прозвучит по-детски или неблагодарно. Но Оюль не засмеялся. Он пристально смотрел на Луи через пар. — У меня в семнадцать была такая же растерянность. Я метался между тремя группами, писал биты по ночам и задавался вопросом: «Оюль, кто я? Посредственный рэпер, самодельный диджей или парень, который боится стать офисным клерком?». Это нормально — терять себя, особенно когда твоя жизнь такая насыщенная. — И как ты справился? — тихо спросил Луи. — Перестал искать себя одного. Понял, что я — это не только одна роль. Я — это мои биты, которые злятся. Мои тексты, которые сомневаются. Моё упрямство, когда все говорят «нельзя». И моя ответственность за тех, кто в нашей группе. — Он указал ложкой в сторону Луи. — Ты — часть моего «я» сейчас, как и я — часть твоего. Луи почувствовал, как тепло разливается в его груди — не от чая. — А если я подведу? Я ведь совсем молодой, и я ещё... — Ты ещё не успел совершить ничего серьёзного, — перебил Оюль мягко. — И не совершишь, если будешь слушать старших и свою интуицию. И помни: твоя молодость — это наша сила. Ты видишь и чувствуешь то, что мы, взрослые, уже упустили в гонке. Твоя энергия — это наш чистый лист. Не позволяй никому, даже мне, испачкать его цинизмом. Они снова замолчали, но эта тишина была наполнена пониманием. За окном проехала машина, на мгновение осветив их лица. — Знаешь, о чём я мечтаю? — внезапно сказал Луи, глядя на своё отражение в тёмном окне. — Не о наградах. Я хочу, чтобы через десять лет мы вот так же сидели на нашей кухне. Уставшие, но свои. И пили этот дурацкий мятный чай. Чтобы всё не развалилось. Оюль улыбнулся — настоящей, спокойной улыбкой, которую почти никто не видел. — Это самая амбициозная цель, которую я когда-либо слышал. Держать группу вместе дольше, чем большинство браков. Договорились. Но с одним условием. — Каким? — Через десять лет мы пьём нормальный кофе. Эспрессо. Я угощаю. — Договорились, — согласился Луи. Оюль потянулся, хрустнув позвонками, и легонько стукнул Луи по затылку. — Теперь спать. Завтра рано вставать. Будущим легендам корейского хип-хопа не пристало валяться в кровати до полудня. Луи остался один в тёмной кухне, допивая уже остывший чай. В его голове больше не крутилась навязчивая мелодия. Вместо неё слышалось тихое, уверенное гудение — как шум города за окном, который теперь казался не чужим, а своим. Потому что у него была своя роль в этой симфонии, и человек, который верил в это сильнее всех.