Дом там, где не больно.

***

Утро в особняке больше не принадлежало Дану. Раньше он мог часами лежать под одеялом, глядя в стену и надеясь, что его просто забудут разбудить, и он медленно исчезнет в этой серой пустоте. Но визит врача перечеркнул его право на одиночество. Теперь его жизнь превратилась в «протокол выживания», где каждый его шаг контролировался холодным взглядом Дже Гёна и мягкой, но железной рукой госпожи Джу.Дан привык просыпаться от едва слышного шороха — это Дже Гён по утрам проверял почту в планшете, сидя в кресле у окна. Альфа был нейтрален, как скала: он не давил, но его присутствие заполняло каждый угол, не оставляя Дану места для вдоха.Тихий, осторожный стук в дверь возвестил о приходе той, кто действительно удерживал Дана на плаву. Госпожа Джу вошла, неся с собой легкий аромат лаванды и домашнего уюта. Она сразу заметила, что Дан всё еще лежит, отвернувшись к стене, а Дже Гён даже не поинтересовался, почему тот не встает.— Дже Гён, ну сколько можно сидеть в этом планшете? — мягко, но с укором произнесла она, ставя поднос на прикроватную тумбочку. — Воздух в комнате застоялся. Открой террасу, пусть Дан подышит.— Дже Гён поднялся с кресла с той невозмутимостью, которая всегда заставляла Дана чувствовать себя прозрачным. Никакого раздражения, ни одного лишнего движения — его жесты были отточены, как у хищника, привыкшего к строгому распорядку. Он подошел к тяжелым стеклянным дверям террасы, и тишину комнаты прорезал мягкий звук скользящего механизма.В спальню хлынул весенний воздух — влажный, по-апрельски прохладный, пахнущий первой зеленью и мокрой землей. В ту же секунду комната наполнилась резким контрастом ароматов. От Дже Гёна исходил густой запах кедра и морозной мяты — шлейф власти и холодного спокойствия, который мгновенно заполнил каждый угол.Дан медленно, почти невесомо зашевелился под одеялом. Он приподнялся на локтях, щурясь от яркого утреннего света, и его собственный аромат спелого персика и нежной ванили едва теплился в этой ледяной свежести. Он не пытался спорить — его натура была слишком мягкой для этого. Он просто принимал всё, что давал ему этот дом, пряча свою тихую печаль за покорностью.— Слишком свежо, — спокойно произнес Дже Гён, не оборачиваясь к кровати, но внимательно следя за отражением Дана в стекле.Он замер в проеме, и аромат его мятного кедра стал еще отчетливее. Несмотря на внешнюю холодность, Дже Гён затылком чувствовал каждое кроткое движение Дана за спиной.— Мам, он может простудиться, — негромко обратился Дже Гён к госпоже Джу, и в этом коротком «мам» промелькнуло что-то непривычно человечное. — Врач же ясно сказал: омега должен постоянно ощущать мои феромоны. Это важно для стабильности плода. Если я открою всё настежь, запах выветрится, и толку от моего присутствия не будет.—Госпожа Джу, которая уже вовсю хлопотала над подносом с завтраком, лишь коротко фыркнула и выразительно закатила глаза.— Постоянно ощущал? — она с мягким стуком поставила чашку на блюдце. — Дже Гён, если ты еще немного добавишь плотности, мальчик просто удушится твоим кедром. Ему нужен живой весенний воздух, а не твоя тяжелая опека двадцать четыре на семь. Ты не на деловых переговорах, дай ему хоть немного пространства.—Дан, всё еще пребывая в полусонном оцепенении, мягко повернул голову к женщине. Его голос прозвучал совсем тихо, чуть хрипло после сна:— Доброе утро, госпожа Джу...— Госпожа Джу присела на самый край матраса, и кровать мягко прогнулась под её весом. Она не спешила, давая Дану время окончательно проснуться. Её рука, тёплая и пахнущая лавандовым кремом, невесомо коснулась его макушки. Она ласково, почти по-матерински, поправила его спутавшиеся за ночь волосы, убирая мягкие пряди с бледного лба.— Доброе утро, цветочек. Как ты себя чувствуешь? — её голос звучал как тихая колыбельная, контрастируя с холодным тоном сына.Дан слегка прикрыл глаза от этого жеста.Ласка госпожи Джу была единственным, что заставляло его чувствовать себя человеком, а не ценным грузом. Его собственный аромат персика стал чуть отчетливее, когда он невольно потянулся навстречу её руке, словно израненный зверёк, который впервые за долгое время нашёл защиту.— Голова... немного кружится, — прошептал Дан, и его голос, сонный и хриплый, заставил Дже Гёна, стоявшего у окна, едва заметно вздрогнуть. — Но в остальном... нормально. Спасибо, госпожа Джу.Он старался быть вежливым и мягким, несмотря на ту тяжесть, что всё ещё сковывала его изнутри. Депрессия не ушла, она просто затаилась, превратившись в тихую, серую дымку, которая позволяла ему функционировать, но не давала радоваться весеннему солнцу.— Это оттого, что ты вчера мало съел за ужином, — госпожа Джу неодобрительно покачала головой, но взгляд её оставался бесконечно добрым. Она взяла его ладонь в свои — её пальцы были сухими и тёплыми. — Но сегодня я принесла всё самое лучшее. Посмотри, какие сочные персики. Твои любимые. Госпожа Джу мягко кивнула в сторону подноса, который она устроила на прикроватной тумбочке так, чтобы Дану не пришлось лишний раз тянуться. На белоснежной фарфоровой тарелке, украшенной едва заметным золотым тиснением по краям, лежали идеально нарезанные дольки фруктов. Спелые персики, привезенные в поместье еще до рассвета, в косых лучах апрельского солнца отливали настоящим живым золотом.Их нежная мякоть была настолько сочной, что на срезах дрожали прозрачные капли нектара, искрясь в утреннем свете, словно крошечные драгоценные камни. Рядом, в небольшой хрустальной пиале, лежали ягоды малины — бархатистые, почти черные от спелости. Тонкий аромат фруктовой сладости смешивался с прохладным весенним воздухом, вступая в тихую борьбу с доминирующим запахом кедра и морозной мяты, исходящим от Дже Гёна.— Посмотри, какие они медовые, — прошептала госпожа Джу, поправляя салфетку. — Повар выбирал их вручную, один к одному. Тебе нужно это золото внутри, Дан-и. Оно прогонит бледность и придаст сил.Дан посмотрел на тарелку, и в его взгляде уже не было прежнего ужаса. Депрессия, долгие месяцы сковывавшая его грудь, понемногу отступала, оставляя после себя лишь тихую, хрупкую грусть. Он уже чувствовал эту окутывающую его заботу: и в мягких простынях, и в этих фруктах, и в постоянном, теперь уже почти успокаивающем присутствии Дже Гёна. Ему всё еще было непривычно, что его жизнь стоит таких усилий, но он больше не пытался исчезнуть.Дан протянул руку и вполне уверенно, хоть и с легкой заминкой, взял одну дольку — прохладную, истекающую сладким соком. Его пальцы больше не дрожали так сильно, как в первый месяц. — Вкусно... — едва слышно, почти шепотом произнес Дан, поднимая глаза на госпожу Джу. В его взгляде, который раньше казался совсем потухшим, на мгновение отразился блик апрельского солнца.Дже Гён, который до этого неподвижно стоял у окна, наконец отошел от стекла и медленно приблизился к кровати. Он остановился рядом, скрестив руки на груди и наблюдая за каждым движением омеги. Запах морозной мяты от него стал чуть мягче, когда он увидел, что Дан ест сам, без принуждения.— Хорошо, что вкусно, — ровным голосом кивнул Дже Гён. Его тон оставался деловым, но в нем уже не было той прежней ледяной отстраненности. — Доедай всё. А потом сразу выпей витамины. Врач сказал, что их нужно принимать строго после еды, на сытый желудок. Я хочу быть уверен, что ты следуешь режиму до последней буквы.Дан послушно кивнул, поднося ко рту следующую дольку. Он чувствовал на себе этот двойной надзор: бесконечно нежный взгляд госпожи Джу и тяжелое, контролирующее, но теперь странным образом защищающее внимание Дже Гёна.Когда тарелка опустела, госпожа Джу подала ему маленькую розетку с капсулами. Дан медленно протянул тонкую, почти прозрачную руку к маленькой хрустальной розетке. Его пальцы, бледные в мягком свете апрельского утра, едва заметно дрожали, когда он коснулся прохладного стекла. Он взял капсулы — две яркие точки на ладони — и кожей почувствовал на себе тяжелый, немигающий взгляд Дже Гёна, стоявшего у окна.Дже Гён не просто наблюдал; он словно сканировал каждое движение Дана, контролируя процесс с той же суровой методичностью, с какой вел свои дела. Его аромат морозной мяты и кедра в этот момент стал гуще, заполняя пространство вокруг кровати невидимым, но ощутимым защитным куполом.Дан поднес чашку с теплым травяным чаем к губам. От напитка поднимался легкий пар, пахнущий мелиссой и полевыми цветами, на мгновение смешиваясь со сладким послевкусием персиков. Он сделал глоток, чувствуя, как приятное тепло разливается внутри, и проглотил витамины. Всё это время он ощущал присутствие альфы — Дже Гён не сводил глаз с его горла, пока не убедился, что лекарство выпито.— Вот и умница, — мягко прошептала госпожа Джу, забирая пустую чашку.Только тогда Дже Гён наконец отошел от окна. Его шаги по мягкому ковру были почти бесшумными, но Дану казалось, что от каждого шага вибрирует пол. Альфа остановился у самой кровати. Его тень накрыла Дана, принося с собой еще больше холодной свежести.Дже Гён наклонился ниже. Дан невольно затаил дыхание, ожидая очередного замечания, но вместо этого альфа протянул руку к краям тяжелого кашемирового пледа. Он поправил его, укутывая Дана плотнее, почти до самого подбородка, тщательно заправляя края по бокам, чтобы ни один сквозняк не проскользнул внутрь. Дже Гён наклонился ещё ниже, так что Дан почувствовал на своём лице его ровное, прохладное дыхание.— Пока здесь открыто окно, не смей вылезать из-под одеяла, — голос Дже Гёна прозвучал низко, с теми самыми властными нотками, которые не терпели никаких возражений. — Мне не нужно, чтобы ты дрожал от каждого дуновения ветра. Если я увижу, что ты скинул плед хотя бы на сантиметр, прогулка в парк отменяется.Он на мгновение замолчал, заглядывая Дану прямо в глаза, словно пытаясь выжечь там любую мысль о неповиновении.— Твоё здоровье и здоровье ребёнка сейчас у меня на первом месте. Ты меня услышал? Мы собирались сегодня поехать на прогулку, тебе нужен свежий воздух, но если ты простудишься из-за своей неосмотрительности, мы останемся запертыми в этих четырёх стенах до самого лета. Я не собираюсь рисковать вами из-за твоей нелепой привычки игнорировать холод. Если у тебя хоть немного поднимется температура — машина никуда не поедет.Дан послушно кивнул, едва заметно коснувшись подбородком мягкой ткани. Его нежный характер не позволял спорить, а в этом суровом тоне он, вопреки своему состоянию, почувствовал странную, почти болезненную надёжность. Дже Ген выпрямился, медленным и точным движением оправляя манжеты пиджака. Он не спешил уходить, его взгляд на секунду замер на Дане, который неподвижно лежал, закутанный в кашемир, словно драгоценная вещь в мягкой упаковке. Альфа сделал глубокий вдох, улавливая сладкий аромат персика, и только тогда перевел глаза на госпожу Джу.— Мам, я не собираюсь спорить о пользе свежего воздуха, — произнес он низким, стальным голосом, в котором не было раздражения, только непоколебимая уверенность. — Но ты знаешь, что состояние Дана нестабильно. Его здоровье и безопасность ребенка для меня сейчас — приоритет номер один. Я не допущу, чтобы из-за одной минуты на сквозняке мы потом имели дело с осложнениями.Он на мгновение замолчал, глядя, как Дан испуганно моргнул, услышав такую серьезность. Дже Ген сделал шаг ближе к матери и добавил уже тише:— Проследи, чтобы он надел тот серый свитер. Я лично проверял качество шерсти, он самый мягкий и не вызовет раздражения. Я буду ждать вас обоих у машины через час. Если я почувствую, что ему стало хоть немного хуже — прогулка отменяется, и он не покинет эту комнату до самого лета. Это не обсуждается.Дже Ген в последний раз взглянул на Дана — этот взгляд был долгим, изучающим, почти собственническим. Затем он коротко кивнул матери и бесшумно вышел, оставив после себя лишь холодный шлейф мяты.Госпожа Джу лишь тяжело вздохнула, качая голвой, и снова повернулась к кровати.— Вот же упрямец, весь в отца, — негромко проворчала она, но в её глазах светилась не злость, а мягкая, усталая нежность. — Дани, не бери в голову его тон. Дже Гён привык командовать корпорациями, он просто не умеет подбирать другие слова, когда по-настоящему напуган. А сейчас он боится за тебя сильнее, чем за все свои многомиллионные сделки.Она поднялась и подошла к креслу, где лежал тот самый свитер — облако дымчато-серой шерсти, невероятно мягкой на ощупь. Женщина аккуратно переложила его на край кровати рядом с Даном.— Слышал его? «Приоритет номер один», — она усмехнулась, наблюдая, как Дан касается пальцами дорогого кашемира. — Для него это высшая степень признания. Он не выпустит тебя на холод не потому, что хочет запереть, а потому что боится, что ты, такой нежный и хрупкий, просто не выдержишь резкого весеннего ветра.Она выпрямилась и поправила свою шляпку перед зеркалом.— Давай, цветочек, собирайся потихоньку. Одевайся теплее, как он просил. Я тоже пойду переоденусь — не оставлю же я тебя наедине с этим ворчливым «генералом» в таком огромном парке. Я составлю вам компанию.Госпожа Джу на мгновение задержалась у двери, её взгляд стал серьезным.— Ты ведь понимаешь, Дани? В этом доме ты больше не один. Что бы ни случилось через месяц, какие бы тени из прошлого ни пытались тебя достать... Дже Гён — это стена. Холодная, каменная, но абсолютно непробиваемая. И он уже выбрал, на чьей он стороне.Она ласково подмигнула ему и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Дан остался один в тишине комнаты, где всё еще витал аромат мяты и кедра. Он медленно откинул плед и взял свитер. Тот был свободным, уютным и пах новой вещью. Дан начал одеваться сам, медленно, прислушиваясь к новым ощущениям в теле. Весеннее солнце за окном уже не казалось таким угрожающим. Дан медленно сполз с кровати, чувствуя, как мягкий ворс ковра приятно холодит ступни. В комнате всё еще витал густой аромат кедра и морозной мяты, оставленный Дже Гёном. Этот запах больше не вызывал паники — наоборот, он словно прояснял мысли, не давая Дану снова провалиться в сонную апатию. Он был взрослым мужчиной и, несмотря на всю свою мягкость и перенесенную боль, старался сохранять самостоятельность в мелочах.Он зашел в ванную комнату — стерильно чистую, залитую мягким утренним светом. Остановившись перед большим зеркалом, Дан на мгновение замер. На него смотрел парень со слишком бледной кожей и тенями под глазами, но в его взгляде уже не было того затравленного выражения, как в первый месяц.Дан включил воду. Прохладные струи обожгли кожу, когда он начал умываться. Он набирал полные горшни воды, прижимая их к лицу, стараясь смыть остатки ночной тревоги. Затем он медленно почистил зубы, глядя на свое отражение. Мятная паста оставила во рту приятный холодок, который странно перекликался с тем запахом, что заполнил спальню.Вернувшись в комнату, Дан взял тот самый серый свитер. На третьем месяце его тело уже начало меняться — живот стал чуть плотнее, и обычная одежда начинала неприятно давить. Он одевался медленно, прислушиваясь к каждому движению. Когда мягкая мериносовая шерсть коснулась кожи, он невольно зажмурился — свитер был невероятно нежным, он не стеснял движений, а будто бережно укутывал. Дан осторожно продел руки в рукава, а затем натянул свитер через голову. Высокий воротник мягко лег вокруг шеи, даря то самое ощущение защищенности, о котором говорил Дже Гён.Свитер сидел идеально — свободный и уютный, он скрывал те изменения в фигуре, которые Дан всё еще стеснялся обсуждать. Он взял расческу и аккуратно причесал волосы, стараясь выглядеть опрятно. Каждое его действие было наполнено тихим, спокойным ритмом. Он знал, что Дже Гён ждет внизу, и, несмотря на легкую неловкость, Дан чувствовал, что этот выход в парк — не просто приказ, а возможность наконец вдохнуть весну.Дан уже направился к выходу, но у самой двери его взгляд зацепился за собственное отражение в высоком ростовом зеркале. Он замер. Объемный серый свитер, который выбрал Дже Гён, мягко обволакивал его плечи, но внизу, в районе талии, ткань непривычно натянулась.Дану показалось, что живот выглядит слишком выпирающим. Для третьего месяца эта округлость была еще едва заметной для чужих глаз, но сам он чувствовал каждое изменение своего тела так остро, будто оно кричало об этом всему миру. Ему стало неловко, почти страшно — вдруг Дже Гён посмотрит и увидит в нем только этот «контракт», только плод, который он обязан выносить?Поддавшись странному, болезненно-нежному импульсу, Дан осторожно завел пальцы под мягкий край кашемира и приподнял свитер.Прохладный воздух спальни коснулся бледной, почти фарфоровой кожи. Живот уже не был плоским, как раньше. Он приобрел мягкую, плавную линию, став плотнее и тяжелее. Дан затаил дыхание, глядя на этот крошечный бугорок, в котором билось еще одно сердце. Он медленно приложил ладонь к самой нижней части живота и осторожно погладил кожу, прислушиваясь к внутреннему трепету.В этот момент серая пелена, застилавшая его мысли последние недели, будто расступилась, пропуская короткую вспышку тепла. Он стоял так минуту, просто чувствуя связь с тем, кто рос внутри него, — единственным существом, которое было связано с ним не деньгами или долгами, а самой жизнью. Дан нежно провел кончиками пальцев по коже, словно успокаивая и себя, и ребенка, прежде чем медленно опустить свитер на место.Он тщательно расправил складки шерсти, стараясь сделать фигуру максимально ровной, и глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Поправив воротник, Дан наконец вышел из комнаты. Он шел по длинному коридору к лестнице, чувствуя, как внутри него теплится этот маленький секрет, который теперь давал ему сил встретиться с тяжелым взглядом альфы, ждущего внизу.

Дан начал медленно спускаться по широкой мраморной лестнице, одной рукой придерживаясь за холодные резные перила. Каждый шаг отдавался глухим эхом в пустом холле. Объемный серый свитер мягко покачивался в такт его движениям, а высокий воротник касался подбородка, создавая ту самую иллюзию защищенности, которой он так жаждал.Дже Гён ждал внизу. Он стоял у самого подножия лестницы, засунув руки в карманы брюк. Его тяжелый взгляд, пропитанный ароматом кедра и морозной мяты, был прикован к Дану с той самой секунды, как тот появился на верхней площадке. Альфа не шевелился, наблюдая, как омега осторожно преодолевает каждую ступеньку, будто тот был сделан из самого хрупкого стекла.Когда Дан подошел ближе, Дже Гён наконец окинул его полным взглядом. Серый кашемир идеально подчеркивал бледность Дана, делая его облик невероятно нежным и домашним. Свитер надежно скрывал тот самый небольшой живот, который Дан только что гладил наедине с собой, но Дже Гён, казалось, видел сквозь ткань. Его зрачки едва заметно расширились, улавливая усилившийся запах персика.— Ты опоздал на три минуты, — спокойно произнес Дже Гён, хотя в его голосе уже не было прежнего льда.Он сделал шаг навстречу и, не дожидаясь ответа, протянул руку, поправляя воротник свитера у шеи Дана. Его пальцы на мгновение коснулись горячей кожи омеги, и Дан невольно затаил дыхание от этого мимолетного контакта.— Тебе идет этот цвет, — добавил альфа так же ровно, будто констатировал факт в деловом отчете. — Пойдем. Машина уже прогрета, а мать ждет внутри.Дже Гён властным, но на удивление осторожным жестом положил ладонь на спину Дана, подталкивая его к выходу. Дан чувствовал это тяжелое тепло сквозь слои шерсти и впервые за долгое время не захотел отстраниться. Серая пелена в его мыслях на мгновение стала светлее под этим уверенным давлением чужой руки.

***

Тяжелая дверь внедорожника захлопнулась с глухим, дорогим звуком, отсекая шум поместья. В салоне было непривычно тихо и тепло — Дже Гён действительно распорядился прогреть машину заранее. Воздух внутри был пропитан его ароматом морозной мяты, но теперь, в замкнутом пространстве, он смешивался с едва уловимым запахом новой шерсти свитера Дана и сладким отголоском персика.Дже Гён сам сел за руль, отказавшись от водителя. Госпожа Джу устроилась на заднем сиденье рядом с Даном, сразу же накрыв его колени легким шелковым пледом, который лежал на кожаном сиденье.— Тебе удобно, Дани? Не слишком дует от кондиционера? — она заботливо поправила край пледа, заглядывая Дану в глаза.— Всё хорошо, спасибо... — тихо ответил Дан, сильнее кутаясь в высокий воротник серого свитера.Его голос прозвучал почти невесомо, утонув в мягкой обивке салона, но Дже Гён услышал его. Альфа бросил быстрый, острый взгляд в зеркало заднего вида, фиксируя каждую мелочь: как Дан нервно перебирает пальцами край кашемирового пледа, как его ресницы вздрагивают от слишком яркого апрельского солнца и как бледность его лица становится почти прозрачной в контровом свете.Дже Гён не ответил, но Дан заметил, как его крупные руки на руле сжались чуть крепче. Машина плавно тронулась с места. Каждое движение внедорожника было выверенным — Дже Гён объезжал малейшие выбоины, словно под колесами был не асфальт, а тонкий лед. В салоне царила та самая специфическая тишина, где запах морозной мяты альфы доминировал, создавая вокруг Дана защитный купол.— Мы поедем в закрытую часть парка, — спокойно произнес Дже Гён, обращаясь будто к пространству перед собой, но Дан знал, что это сказано для него. — Там меньше людей и нет пыли от дороги. Врач настаивал на чистом воздухе, а не на городском смоге.Госпожа Джу, сидевшая рядом с Даном, ласково погладила его по предплечью через толстую вязку свитера. — Да, милый. Там сейчас как раз расцвели первые азалии. Тебе понравится цвет, он такой же нежный, как и ты сегодня.Дан лишь молча кивнул, прижимая ладонь к животу под слоями шерсти. На третьем месяце он стал острее чувствовать любое изменение пространства. Дорога к парку казалась ему путем в неизвестность, но тепло, исходящее от госпожи Джу, и уверенный ритм дыхания Дже Гёна впереди давали ему странное чувство опоры.Когда они въехали на территорию, огороженную высоким кованым забором, Дже Гён остановил машину у старой плакучей ивы, чьи ветви уже покрылись первой зеленой дымкой. Он первым вышел из машины, и Дан услышал, как хрустнул гравий под его тяжелыми ботинками.Дже Гён обошел автомобиль и собственноручно открыл дверь перед Даном. Он не стал помогать ему выходить, зная, как сильно омега ценит остатки своей самостоятельности, но замер рядом, перекрывая своим широким телом порыв холодного весеннего ветра.— Выходи, — коротко бросил он. — Только не вздумай снимать шарф. Я не собираюсь везти тебя обратно через десять минут из-за того, что ты замерз.Дан осторожно спустил ноги на землю. Свежий воздух, наполненный ароматом влажной коры и первых цветов, мгновенно ударил в лицо. Он сделал глубокий вдох, и его аромат ванили на мгновение стал ярче, смешиваясь с мятой Дже Гёна. Альфа внимательно наблюдал за ним, и в его взгляде, скользившем по лицу Дана, было что-то большее, чем просто проверка состояния «имущества». Это было тяжелое, собственническое внимание человека, который начинал осознавать, что эта хрупкость теперь — его главная ответственность.— Пойдем, — Дже Гён слегка коснулся локтя Дана, направляя его в глубину аллеи. Госпожа Джу шла чуть впереди, указывая на нежно-розовые бутоны азалий и сакуры, которые только начали раскрываться. Её голос, спокойный и певучий, стал главным проводником в этом весеннем покое. Она то и дело останавливалась, подзывая Дана ближе, чтобы он мог уловить едва заметный аромат первых цветов.— Посмотри, Дани, этот цвет — он точь-в-точь как румянец, который должен появиться на твоих щеках после прогулки, — она мягко улыбнулась, поправляя край своей шляпки. — Весна — это время обновления, и ты должен расцвести вместе с этим садом.Дже Гён следовал чуть позади, молчаливый и массивный, как живая стена. Его шаги по гравию были тяжелыми и уверенными, а взгляд постоянно сканировал пространство вокруг Дана, отсекая любую потенциальную тревогу. Когда тропинка становилась неровной, он почти незаметно сокращал дистанцию, готовый подхватить омегу при малейшей шаткости.— Кстати, о расцвете, — госпожа Джу замедлила шаг, сравнявшись с Даном. — Мы уже начали подготовку к официальному приему. Это будет большой банкет в честь твоего положения и будущего наследника рода Джу. Дан невольно напрягся, и его аромат ванили на миг стал острее, приобретая тревожную, почти горькую нотку. В голове зашумело от одного только слова: «Банкет». Это не просто ужин — это закрытый прием, где соберутся самые влиятельные и статные люди города, те, кто привык оценивать каждого по безупречности манер и чистоте родословной. Для Дана, который всё еще чувствовал себя в этом доме случайным гостем, мысль о том, что сотни оценивающих глаз будут изучать его каждый жест, была невыносима.Его пальцы судорожно вцепились в мягкую шерсть свитера в районе живота, словно он пытался физически спрятать своего ребенка от этого холодного, изысканного общества.Дже Гён мгновенно уловил эту перемену. Он почувствовал, как нежный запах персика сменился испуганной ванилью. Альфа сделал шаг вперед, сокращая дистанцию так, что Дан оказался почти прижат к его широкой груди. Запах морозной мяты усилился, обволакивая омегу и буквально заставляя его легкие дышать спокойствием.— Перестань, — негромко, но властно произнес Дже Гён. Его ладонь легла на плечо Дана, и тяжесть этой руки подействовала лучше любых слов. — Там не будет случайных людей. Только те, кто знает цену молчанию и уважению к роду Джу. Ты не выйдешь туда один.Он слегка сжал пальцы, заставляя Дана поднять голову и посмотреть ему в глаза. Взгляд Дже Гёна был твердым, как гранит.— Ты будешь стоять рядом со мной. Этого достаточно, чтобы ни один из этих «статных» господ не смел даже подумать о тебе ничего лишнего. Для них ты — мой омега, и это единственное, что им нужно знать. Пойми это наконец своим упрямым мозгом: моя фамилия — это твой щит.Дан сглотнул, чувствуя, как паника медленно отступает под этим ледяным, но абсолютно надежным напором. Госпожа Джу, заметив их секундное противостояние, мягко вклинилась, погладив Дана по другой руке.— Мы будем рядом, Дани. Весь вечер. Тебе нужно будет только держать Дже Гёна за руку. В этом кругу никто не посмеет задать тебе вопрос, на который ты не захочешь отвечать.Дан медленно выдохнул. Страх никуда не ушел, он просто затаился глубоко внутри, подавленный властным ароматом кедра. Он снова посмотрел на распускающиеся цветы, но теперь они казались ему декорациями к его новой, пугающе официальной жизни, где Дже Гён был его единственным и бескомпромиссным защитником.

***

Пока Дан медленно шел по аллее, вдыхая влажный апрельский воздух и кончиками пальцев касаясь мягкой шерсти свитера, он чувствовал себя почти защищенным. Под мерный рокот голоса госпожи Джу и тяжелые, уверенные шаги Дже Гёна за спиной, он начал привыкать к мысли, что его жизнь больше не принадлежит боли. Он привыкал к своему телу, к этому новому, едва заметному теплу внутри, и даже к колючей, властной заботе альфы, который теперь казался ему не тюремщиком, а единственной опорой.Дан наслаждался моментом, подставляя лицо бледным лучам солнца, и даже не подозревал, какой катастрофой обернется для него этот долгожданный банкет. Он не догадывался, что через месяц ослепительный блеск хрустальных люстр станет для него не символом триумфа, а холодными искрами разбитых надежд.Он не знал, что в тот самый миг, когда он решится открыться этому миру, старые тени, от которых он так отчаянно пытался скрыться, уже будут ждать его у порога. Трагедия, которая зрела за закрытыми дверями его прошлого, готовилась ударить в самый неподходящий момент — когда он будет стоять на виду у сотен статных людей, сжимая руку Дже Гёна и надеясь, что его наконец приняли.Что же случится в ту ночь? Дан не мог предвидеть, что фамильная брошь на его груди станет мишенью для тех, кто продал его за бесценок. Он не подозревал, что позор окажется настолько оглушительным, что весенний лес, тихий и темный, станет его единственным убежищем от ледяного презрения толпы.Сейчас он просто дышал весной. Но время неумолимо отсчитывало дни до того часа, когда запах ванили смешается с запахом отчаяния, а Дже Гёну придется выбирать — защитить свою репутацию или броситься в ночную чащу за омегой, который стал для него чем-то гораздо большим, чем просто условием сделки.