Государь Мордора: Белые горы

Орки пели. Точнее, они бы сами назвали это пением, но Эстель выразилась бы иначе: они орали. Как ни странно, сочетание голосов и боя барабана порождало странную ритмичную мелодию, похожую на рёв водопада в грозу. Эстель лежала между горячим очагом и холодной стеной и осознавала, что, скорее всего, не сможет пережить эту ночь. Лекарша-орочиха, вытащившая Адара с того света после вероломного нападения его же собственных детей, сорвалась со скалы тогда, когда они только оказались в Белых горах, ещё не нашли ни одной пещеры, не обжились. В горы они пришли поздней осенью, камни были мокрыми и скользкими от постоянного ледяного дождя, а орочиха была старой... Когда она упала с воплем, потонувшем в шуме ливня, Эстель, прижавшись спиной к отвесной скале, почему-то подумала "жизнь за жизнь". Словно она спасла Адара, который не должен был выжить, и потому погибла сама. Адар, вцепился в её руку повыше запястья так, что она потом удивлялась, что он её не сломал, и рявкнул, чтобы она не смотрела вниз. Она перевела замутнённый взгляд на него — из-за воды он казался размытым пятном — и позволила ему втащить себя в горный карман, где хотя бы не лило, и не так ощущался ветер. Адар развязал плащ, который до этого обмотал вокруг себя, чтоб не мешался, завернул в него Эстель и уложил её в самом углу, что-то приказал, и в её сторону направились орки, на ходу раздеваясь. Эстель забилась в угол в панике, но орки, понятливо ухмыляясь, накрыли её своей верхней одеждой и сели между ней и бушующей стихией, закрывая её своими спинами. Адар о чём-то переговаривался с дочерью старой лекарши на чёрном наречии, Эстель, знавшая в целом язык, сейчас не могла напрячься и перевести, чтобы понять, о чём они. Её вдруг бросило в жар, и она стала потихоньку стягивать в сторону тёплые, но дурно пахнущие старой шерстью и потом плащи и орочьи стёганые поддоспешники, но Адар заметил, быстро подошёл, наклонился совсем близко к её лицу и тихо сказал по-эльфийски: "Захотела умереть? Ещё раз увижу что-то подобное, и ты будешь связана до конца своих дней. Или тебе так в моём шатре понравилось?" Эстель мотнула головой и отвернулась. Молчать и слушаться: только Адар и его орки будут спасать её ребёнка, кем бы он ни родился. Эстель представляла себе, что увидит серое, сморщенное тельце с кривыми изломанными конечностями и жёлтыми глазами, и сердце её обливалось кровью и непролитыми слезами. Она всё равно уже любила его, своё нерождённое дитя, зачатое вопреки её воле. И знала, что есть ещё один во всём мире, кому её ребёнок нужен живым, и он сейчас рядом. И жив, вопреки страшным ранам, из-за которых он и сейчас порой кашляет чёрной кровью. Из-за этой крови её сын родится орком. Эстель не могла представить, как он будет выглядеть, но единственное, что знала точно, что это будет мальчик. Чувствовала. Прошло уже много месяцев с той ночи в лагере, когда единственный раз Адар взял её силой, предварительно приказав привязать к кровати, и Эстель ощущала, как сын начал шевелиться — единственное, что радовало её в том жутком кошмаре, в котором она жила всё последнее время с момента своего появления в орочьем лагере. После ранения и спасения Адар встал на ноги через два месяца. Встал — и сразу же рухнул на колени от боли и слабости. "А ну быстро воскрес! — рявкнула на него орочиха, которая ещё на старой могиле прижгла ему раны раскалённым лезвием меча. — Тряпка! Размазня! Нытик! Эльф!!!" Последнего оскорбления Адар не стерпел и снова поднялся, держась обеими руками за ствол дерева, под которым он и выздоравливал последние пару недель. Впереди были весна, лето и тёплое начало осени. За это время Адар начал уже даже бегать, несмотря на лёгкую хромоту, которая теперь была заметна только при медленном шаге, а от ран остались лишь впечатляющие шрамы и периодические приступы кашля и боли в груди. С той ночи прошло уже три месяца. Эстель так и не оправилась. В пещерах, где не было дневного света, она стала терять силы на глазах, на следующий же день после ночи в ней не смогла даже сесть от слабости. Адар, пробормотав себе под нос проклятие, позвал с собой нескольких орков и куда-то ушёл, оставив её под надзором дочери лекарши. — Благодари своих Валар, что понесла, — хмыкнула орочиха, бережно поднимая голову Эстель и перекладывая на импровизированную подушку. — Он тебя бережёт. «Ещё бы, — подумала про себя Эстель, закрывая глаза. — Надежда на бессмертие его ребёнка, вот она, причина, по которой Адар вокруг меня пляшет. Когда он хоть немного подрастёт, необходимость во мне отпадёт. Если только ему не нужны ещё дети». От этой мысли затошнило. Он не прикасался к ней, кроме как по необходимости, когда помогал ей. Те слова о браке… неужели в нём жили какие-то предрассудки о незаконнорожденности? Или это как раз обещание того, что это лишь первый ребёнок? Эстель стало так горько, что она не смогла молчать. — Не бережёт, — она с трудом разлепила губы. — Для этого нужно иметь сердце, а не камень. — Ты что, думала, я про Адара? — орочиха наклонилась к Эстель совсем близко, слушая дыхание. — Я не о нём. Твой сын — он бережёт тебя. Без него ты не вынесла бы холода. Наверное. Эстель снова закрыла глаза и под плащом положила руки на живот. Её сын грел её изнутри, разгоняя кровь, он заставлял её двигаться, дышать, жить. Эстель давно не видела своего отражения, но представляла себе, как страшно выглядит: холод и грязь, то, что она всей душой не любила, окружало её постоянно. Она раньше думала, что где орки, там вечная грязь, но теперь поняла, что на такое существование обречены все изгнанники, не имеющие возможности снять даже часть одежды, чтобы хоть как-то привести в порядок. На орках грязь ещё не так была заметна, как на ней самой. Она всё время ждала от орков подставы. С того самого момента, как её вытащили из шатра Адара, где она кое-как пыталась собрать в одно целое своё разорванное платье, раз не получается склеить разбитую душу, она постоянно шарахалась от них и инстинктивно держалась возле Адара, надеясь, что пока в ней его дитя, он будет её защитой. Так и было. Пока Адар умирал, именно Эстель была источником крови, которой его отпаивали, потому особая опасность ей не грозила. Когда он встал на ноги, уже он сам стал грозным стражем. Но сейчас он ушёл, она не знала куда и на сколько… и остался у Эстель один защитник: её нерождённый сын. Орочиха не позволит ей умереть, потому что иначе Адар отправит её вслед за её матерью. Эстель не помнила, как очутилась в крошечном доме, даже не доме – хижине, в которой две стены были скалами, а остальные деревянными. Один скат крыши тоже заменяла нависающая скала. — Так нормально, достаточно тебе света? — Адар внёс её в дом и положил на низкую кровать. Эстель не могла даже повернуть головы, но она удачно оказалась в том положении, чтобы видеть большое окно, словно светящееся на тёмной стене. Кусок голубого льда закрывал проём, зимнее неласковое солнце преломлялось крошечными радугами, и это показалось Эстель прекраснее всех драгоценных камней мира. Следующие три месяца Эстель спала по ночам, чтобы днём смотреть на голубоватый свет и разноцветные блики. Адар возвращался с охоты под утро, ворчал, что в пещере было бы теплее в сто раз, заваливался на узкую постель ближе к стене, чтобы Эстель не прижималась к камню, закрывал глаза ладонью и засыпал. Эстель заворожённо смотрела на блики и голубой свет, моргая так медленно, что день казался ей коротким, как час. Ей казалось, что если она будет смотреть на что-то красивое, это повлияет на её ребёнка, и он будет добрее своего отца. Не к ней – ко всему миру. Сама она не рассчитывала пережить даже его рождение. Порез на ладони, который сделала ей старая лекарша, чтобы набрать её крови, так и не зажил, хотя прошёл почти год. Адар не пытался её разговорить. Потом уже она поняла, что тогда он, осознавая, насколько ей трудно, не хотел усугублять, но в тот момент ей казалось, что его просто не интересует ничего, кроме одной её функции: дать ему возможность стать отцом по-настоящему. Лишь однажды она проснулась от ощущения непривычного тепла и поняла, что лежит, вжавшись спиной в его грудь, а он обнимает её, перебросив тяжёлую руку через её плечо. Пока она спала, ей было тепло и хорошо, и снились добрые сны, но стоило прийти в себя, как его объятия стали душить. И дело даже не в его личности, его тело было тяжёлым само по себе, словно земля тянула его вниз. Эстель зашевелилась, пытаясь выбраться из-под его руки, но он, видимо, сам ещё не проснувшись, только сильнее прижал её к себе и мазнул губами по её шее. Эта странная нежность так билась с его прагматичным подходом, что Эстель порой думала, что ей показалось, и она приняла за ласку случайное прикосновение. Амдир родился в бурю, в страшную февральскую снежную бурю, с которой зима последней злобой испускает дух. У Эстель не было сил. Лихорадка, от холода не проходившая ни на день, вымотала её ещё до того, как первая боль пронзила её тело. Орочиха, ходившая за ней в отсутствие Адара, скептически хмыкнула и предложила Адару сразу, не растягивая мучения, рассечь Эстель мечом, чтобы вынуть младенца и унести его в тёплые пещеры до разгара бури. Адар зарычал, и гром горного обвала повторил его яростный рык. Другая орочиха, по виду совсем юная, отпихнула дочь лекарши в сторону и сказала, что попробует справиться, если Адар не против. Эстель не понимала даже, что с ней делают. Боль накатывала волнами, кажется, орочиха давила ей на живот перекрученной в канат тканью. Откуда-то потянуло холодом, и Эстель тихо заплакала, не в силах больше выносить; там кто-то говорил про меч? Пусть лучше меч, она узнает, что её мальчик жив, услышит его крик и испустит дух. Адар позаботится. Странно, что он сразу отказался. Всполох огня высветил комнату, и Эстель увидела чёрный силуэт, он показался ей огромным. Адар держал потолочную балку на своих плечах, встав под нее; видимо, от схода снега просела крыша. Орочиха верещала восторженно, что рождается полководец, вон как мир дрожит от его поступи! Трепещет, как побитая шавка! Эстель внезапно почувствовала облегчение, услышала писк и протянула руки к звуку, надеясь, что успеет посмотреть, увидеть... Мальчик был эльфом. Весь в её крови, он приоткрыл веки — и Эстель провалилась в звёздную синеву его глаз. Она даже не знала, сколько лежала и смотрела, забыв, как дышать, и только новый грохот снаружи заставил её вскинуть взгляд. Адар смотрел на них странным нечитаемым взглядом, даже не было ясно, рад он или нет. Следующие дни и даже недели Эстель помнила плохо. Она пыталась отказываться от макового молока, которым её опаивали постоянно, но Адар, один раз присутствовавший при этом, одним движением прижал её голову к своей груди, пальцами разжал рот и влил, не проронив ни звука, с тех пор, избегая подобного унижения, Эстель не сопротивлялась. Она назвала сына Амдиром. Произнесла имя — и встревоженно глянула на Адара, но тот неожиданно согласился с её решением, несмотря на ворчание орков, что с таким именем ему вышивать, а не воевать. Орки были всюду. Возились с Амдиром, ходили по пещере — теперь Эстель лежала в пещере и больше не видела разноцветных бликов, только меловые серые стены, огонь и орки. И Адар. Он снова ложился с ней рядом, но не притрагивался, и Эстель малодушно понадеялась, что теперь ей отведена только роль матери. Надо поправиться, она должна, должна научить Амдира говорить на квенья, наблюдать да звёздами, должна. Случилось чудо, её сын не орк, не чудовище — она бы и в таком случае не опустила б рук, но сейчас особенно хотелось забрать его у орков и Адара и всю себя посвятить ему, весь свет, что в ней, отдать тому, кто пока чист. Что она может дать, пока не в состоянии даже сесть? Первое, что она пытается сделать, когда хоть немного крепнет — пробует отвоевать себе постель. Её тело перетянуто бинтами, и от этого Эстель кажется, будто она в броне. Она лежит на постели с Амдиром и говорит, что не хочет, чтобы Адар ложился с ней и касался её. Урук ухмыляется — она уже успела забыть за столько месяцев, какая у него отвратительная ухмылка — берёт на руки Амдира и молча уходит. Три дня Эстель не знала, где он. Орочиха, предлагавшая вырезать Амдира из её живота, приносит ей еду и заново перевязывает, на вопрос, заданный через силу, разводит руками, насмешливо глядя на эльфийку. Орки в принципе относятся к Эстель как к блажи Адара: взял себе эльфийку, в которой достоинств — одно бессмертие, хотя кому оно надо, если она в родах едва не преставилась, хотя у неё даже не двойня. И ребёнок у владыки-отца теперь тощий и бледный, как мёртвый, ни когтей, ни намёка на то, что появятся клыки: если не станет воином, как Адар, будет как все эти эльфы, хрупким и уязвимым. Когда Адар появился на третий день и как ни в чём не бывало уселся на постель с Амдиром, Эстель вцепилась в его руку так, что побелели пальцы. — Дай мне его, — она не может отвести взгляд от сына, но когда понимает, что Адар не двигается, начинает умолять. — Пожалуйста, прошу тебя, дай его мне. Я буду молчать, только... — Не молчи, — Адар повёл плечом. — Но не забывай, кто ты. Моя жена, Эстель, — напомнил он. Под утро — орки вели ночной образ жизни, поэтому их утро как у нас вечер — Адар снова отдал Амдира орочихам, зная, что у тех тоже дети, и им всё равно, одним больше, одним меньше, и вытянулся на постели. Эстель даже не посмела отодвинуться на край и теперь лежала на боку, глотая слёзы и чувствуя лопатками его плечо. Адар развернул её к себе и поднялся на локте. В свете красного огня его лицо казалось обожжённым ещё сильнее, отблески казались красной воспалённой кожей, хотя сами ожоги давно затянулись. Поймав его взгляд, Эстель приготовилась к боли. Если тогда, в лагере, даже когда он взял её силой, ей не было физически больно — и от этого ещё хуже — то сейчас любое прикосновение к её телу было пыткой. Она уже поняла, что за любое действие, не укладывающееся в его понятие супружества, он будет лишать её сына. Никто из эльфов не притронулся бы к женщине, так недавно ставшей матерью, эльфы берегли своих жён, и было правило: пока она сама не позовёт в спальню, никто и подумать не мог, чтобы прийти туда по своему желанию. Но Адар эльфом давно не был, возможно, его её боль даже обрадует. Адар медленно, почти нежно коснулся своей щекой её, опустил голову, скользнул губами по шее и плечу. Эстель старалась не шевелиться, чтобы не отдёрнуться, и уговаривала себя потерпеть. Зато потом попросит Амдира на весь день. Он не откажет, если будет доволен. Быть может, ему надо, чтобы она ответила ему? Эстель хотела провести рукой по его плечу, но сразу поняла, что просто не может заставить себя. Тугие бинты, стягивающие живот, немного помогали: жар его тела ощущался сквозь ткань рубашки, в которой Эстель была постоянно, а бинты разделяли, и она понадеялась, что он хотя бы не станет их снимать, так на ней как будто останется одежда. Только сейчас она подумала, что в этих проклятых пещерах нет дверей: весна ещё не вступила в свои права, и всё, что делали Адар и орки по отношению к своим домам, это планировали, что нужно, когда потеплеет. Их могут услышать, заглянуть... Пусть это всего лишь орки, Эстель испытывала стыд не меньший, чем если бы их увидел сам Гил-Галад. Только бы у неё хватило сил не стонать и не плакать от боли — обиды уже не было, она стёрлась перед страхом неминуемой пытки. Адар поднял голову, и прядь его волос упала Эстель на лицо, отчего она внезапно чихнула, ахнула от резкой боли и отвернулась, пережидая, пока отпустит. Показалось ей, или Адар улыбнулся? Она не могла сказать точно, потому что уже отворачивалась. Урук вздохнул и лёг, положил ладонь на её бедро. Эстель глянула на него, и, видимо, он прочёл немой вопрос в её глазах. — Ты не готова принять меня, — спокойно сказал он. — Мало времени прошло, а я не хочу причинять тебе боль. — Но можно мне будет завтра взять Амдира? — быстро спросила Эстель, радуясь нежданному избавлению. — Ты и так можешь брать его, когда вздумаешь, ты его мать, — напомнил Адар. — И моя жена. Не думай, что тебе нужно покупать моё позволение. Это было странно, но Эстель приняла правила. Стоило только открыть глаза, как она приказала дочери лекарши принести ей сына, хотела уже добавить, что Адар позволил ей видеться с ним, когда она захочет, но не понадобилось: ребёнка ей отдали сразу, и Адар, заглянув к ней, увидел идиллистическую картину — мать с ребёнком спали на узкой постели, и Амдир обнял её руку. Свое сходство с сыном Адар заметил, словно сама природа хотела обезопасить детёныша от него — от хищника, и сделала так, чтобы он щадил его хотя бы из-за похожести. Довольно жестоко по отношению к Эстель. Сам Адар хотел бы, чтобы ребёнок походил на неё, ей так было бы проще его принять. Так он думал прежде, но когда увидел, с какой безграничной любовью Эстель относится к сыну, понял, что она приняла бы его, даже если бы он родился обычным орком. Он позволил ей выбрать имя, и оно ему понравилось. Теперь не только сам Адар держал Эстель, она сама родила себе тюремщика. Она никуда не денется от него, не оставит его по своей воле. Адар прекрасно знал об истории Эола и не собирался повторять его ошибок. Аредэль слишком много времени проводила в одиночестве и наедине со своим ребёнком, потому Эол и оказался в ловушке собственной глупости. Он так не сделает. Дети эльфов растут быстро, уже к полутора годам они достигают вида пятилетнего человеческого ребёнка с соответствующим уровнем понимания. Пока Эстель ещё лежала в постели и едва могла сделать несколько шагов, Адар всё своё свободное время посвящал сыну. Эстель видела, что стоит Адару появиться в поле зрения, как Амдир бросает всё и всех, включая её саму, и несётся к отцу. Эстель понимала, что родителем Адар является действительно хорошим, раз уж ребёнок так его обожает, но не знала, как вести себя с ним. Она не могла просто забыть и притворяться, что они настоящая семья. Адар чужой, он враг, взявший то, что ему было нужно, силой. Его отказ причинять ей боль порой выглядел как издевательство: как будто он не выжег её дотла своим насилием. Но сам он вёл себя так, словно вообще забыл о том, что сделал. Ей казалось, что если она спросит его, как они встретились, он придумает свадебную церемонию. Тем страшнее были воспоминания, когда он показывал своё истинное лицо. Та ночь в орочьем лагере под Эрегионом, момент, когда он подумал, будто она пытается уйти из жизни, замёрзнув насмерть, день, когда он в ответ на её нежелание лежать с ним в одной постели на три дня лишил её не только возможности видеть Амдира, но даже шанса что-то о нём узнать. И никуда от него не деться. Даже если она полностью восстановит силы — а в какой-то момент тело снова стало почти таким, как прежде — она не сумеет скрыться. Где? Он из-под земли её достанет. Только если добраться до эльфов, попросить помощи у того же Гил-Галада... Адар уничтожил Эрегион, он страшный противник, но тогда у него была армия. Король нолдор не рискует своим народом, если даст ей убежище, а Амдир... Амдир эльф, он вырастет и поймёт, обязательно поймёт её. Надо немного подождать, чтобы Амдир подрос, а сама Эстель снова стала той, кто бесстрашно обошёл весь свет в поисках пропавшего мужа. Эстель снова мысленно обратилась к нему, прося прощения за то, что перестала его искать. И ей не получится возобновить своё путешествие: Амдир, её сын, теперь на первом месте, а подвергать его такой опасности или оставлять у эльфов она не сможет. Но он, её настоящий супруг, понял бы и не держал на неё зла. Эстель не помнила его лица, но слишком хорошо знала его душу. Он бы сказал, что она и так искала его слишком долго. Оформившаяся мысль о побеге придала Эстель сил. Она заставила себя нормально есть, чтобы её не качало на ветру. Она упорно стремилась выйти наружу, чтоб снова привыкнуть к пути. Когда она впервые оказалась вне пещеры, она изумилась: за несколько тёплых месяцев Адар и его орки преобразили ущелье, сделав его настоящим укреплённым городом: пока маленьким, но с потенциалом. Эстель прежде не видела мирных орочьих поселений, кроме оставленных, и её удивило, что всё в них существует как бы на трёх уровнях: наземный, надземный и подземный. Орки рыли подземелья с гномьим упорством, но без их стремления уйти глубоко: оркам доставало даже того, чтобы подземное жильё от поверхности отделяли присыпанные землёй доски. Надземные сооружения напоминали эльфийские открытые площадки, но опять же — слишком низко и просто для эльфов. На земле стояло всё только самое необходимое. Пещеры чаще всего были сквозные и разветвлённые, но жилых пространств в них было мало, в сравнении с теми тоннелями, которые служили для переходов из одного места в другое. Что ещё поразило Эстель — Адар построил им дом. Это тоже когда-то была пещера, как и все в Белых горах, прорытая древними чудовищами, но Адар разровнял её до такой степени, что в ней были прямые углы и настоящие комнаты. Фасад был из обтёсанных камней и дерева, поэтому казалось, что вплотную к скале стоит крошечный домик, но если зайти, внутри оказывались настоящие хоромы. — Нравится? — поинтересовался Адар, пока они с Амдиром ходили по комнатам. — Это мы сделали! — Амдир, чья роль заключалась только в том, что он молчит о доме перед Эстель и выметает пол, раздулся от гордости. Эстель наклонилась и поцеловала его в лохматую макушку; смоляные волосы Амдира, немного волнистые, как у Адара, уже почти доросли до плеч, и расчесать его было подвигом. — А папу? — требовательно спросил Амдир. Эстель застыла на миг. Ей не хотелось, чтобы Амдир видел ненависть между ней и Адаром. Когда-нибудь ей придётся рассказать ему, почему они скрываются у эльфов, но сделает она это тогда, когда он уже не сможет обвинить себя за своё рождение в том, что ей пришлось жить бок о бок с монстром, спать в его постели и допускать до своего тела. Но сейчас он такой маленький, к тому же Адар всё время при нём Эстель восхищается, напоминает о ней, даже этот дом — это его подарок любимой супруге. Если она откажется даже благодарить его, Амдир сразу догадается, что она не любит отца, а для ребёнка это трагедия. Такие дети не могут залечить раны всю жизнь. Эстель шагнула к Адару и коротко поцеловала его в уголок рта. Он обнял её одной рукой, не давая отойти, и не отпустил, даже когда она отстранилась. Амдир обнял их обоих за ноги, и Адар, опустив руку, погладил его по голове. Эстель сразу же подумала, что этот поцелуй ей ещё отзовётся. Адар до этого ни разу не целовал её сам, но после словно получил добро. Иногда Эстель казалось, словно он получает извращённое удовольствие от своей игры в семью. Но это ей даже на руку. Пусть успокоится, пусть думает, что она смирилась — так проще будет сбежать. Эстель безумно радовалась, наблюдая за тем, как сын растёт не по дням, а по часам, отмечая, что он сильный, выносливый, значит, сможет выдержать долгий путь. Он эльф, и схожесть с Адаром никто не поймёт. У него острые уши, синие глаза, бледная кожа и волосы чернее ночи, как у нолдор, он рослый, как эльфийские воины из песен, даже сейчас, когда он ещё совсем дитя, у него красивое гармоничное лицо. Его примут, его не могут не принять. Будет просто её сыном, а об отце его она скажет лишь Гил-Галаду, чтобы тот знал, чего стоит опасаться: Адар может явиться за ним. Но король милостив и относится к ней с уважением, он протянет руку помощи, в этом она уверена. Особенно если учесть, что Амдир от Адара не взял ничего, кроме роста, силы и цвета волос. Эстель засела за одежду. Когда они сбегут, им понадобится что-то удобное и для ходьбы, и для верховой езды, она не сомневалась, что сумеет раздобыть лошадь — ей случалось и диких приручать. Орки охотились, кожи было предостаточно. Адар, наблюдая за её бурной деятельностью, вроде как был доволен, связывая её с тем, что у Эстель появились ребёнок, дом и наконец-то силы. Опьянённая мыслями о побеге и ожиданием, Эстель стала относиться к нему со странным спокойствием. Слёзы не наворачивались, когда он тяжело ложился рядом, она перестала в ужасе застывать от его прикосновений, не отвечала, но и не сторонилась. Уже не стало брони из бинтов, прошло ещё время, и Адар впервые с лагеря под Эрегионом развёл руками её колени в стороны. Не было верёвок и цепи, как в прошлый раз, не было духоты и пыли, но Эстель ощущала себя едва ли не хуже: тогда она ничего не могла даже попробовать сделать, её привязали так, что она едва дышать могла, но сейчас... Долг перед старой клятвой, данной её истинному супругу, требовал драться до последнего, точнее, до того, пока он за пару минут с ней не справится, но был ещё один фактор — фактор спал в соседней комнате и видел цветные сны. "Я всё равно сбегу, — сказала себе Эстель. — И всё, что сейчас случится, оставлю ему, даже помнить не стану. Пусть он помнит, пусть ему останется это чувство победы — пеплом во рту, когда он узнает, что его трофей исчез". Эстель планировала просто переждать, как раньше собиралась переждать боль, но то, что сделал Адар, ей не позволило. Проклятый урук, создание и порождение тьмы и жестокости, был в постели настолько похож на её супруга, что её тело, исстрадавшееся по нему не меньше её духа, обманулось этим сходством. Она словно заранее ждала конкретных ласк и особых прикосновений — и получала. Он словно читал её мысли, словно заранее предугадывал, что ей привычно и приятно. Эстель, сначала закрывшая глаза, в ужасе уставилась на него, боясь моргнуть, чтобы не провалиться в наваждение снова, но Адар, опять догадавшись, закрыл ей глаза ладонью. Долго мучить её он не стал, но когда она отвернулась и постаралась отодвинуться, чтобы он не заметил, как её трясёт от слёз, не позволил и прижал спиной к своей груди. "Можешь плакать, — устало сказал он. — Зачем прячешься? Боишься ранить мои чувства?" Эстель от этого невозможного юмора фыркнула сквозь слёзы, которые так и продолжали катиться из уголков глаз на простыню. Опять не было больно. Уже не было страшно. "Я забуду об этом под защитой Гил-Галада, — повторяла себе Эстель, пока не успокоилась. — Совсем скоро Амдир вырастет настолько, что я смогу ему объяснить. Совсем скоро. Чуть-чуть подождать". — Почему ты решила смотреть на меня? — вдруг спросил Адар. Эстель убрала его руку со своей груди, но он вернул. — Ты не делаешь больно, — ответила Эстель. — Я смотрела, чтобы это меня не обманывало. — А что, ты бы хотела, чтоб я был жесток? Только чтобы была ещё одна причина ненавидеть меня? — Адар даже не удивился. — Ненависть должна противоречить вашей светлой природе. — Ну, тогда любое милосердие должно противоречить твоей, — съязвила Эстель. — Не вижу крови на полу. Адар тихо засмеялся прямо ей в ухо и шепнул, что оттирать кровь от светлого камня проблематично, на что Эстель ответила, что он и не должен ничего вытирать, наоборот, ему стоит гордиться каждой кровавой лужей, да и где это видано, владыка орков с половой тряпкой? Хотя подожди, каждый день, только ты почему-то называешь это своей одеждой. Он снова засмеялся и лёг на спину, привычно закрыв лицо рукой. Эстель снова почувствовала его плечо лопатками и подумала, что то, как она смеялась с ним, она тоже оставит здесь, в Белых горах. Эстель пошила для себя кожаное платье для верховой езды и удивилась, когда Адар поинтересовался, кого это она собралась седлать и на ком ездить. Он казался последним, кто разбирается в фасонах. — На тебе, — фыркнул проходивший мимо орк, тот самый, кто и утащил тело, как он думал, Адара с места, где его зарезали. — Это просто платье, — пожала плечами Эстель, внутренне похолодев от его наблюдательности и пообещав себе быть осторожнее. — А потом будет "хочу лошадь", помяни моё слово, — тот же орк хлопнул Адара по плечу. — Гхаш тоже мне голову полоскала, что вторая кладовая ей просто так, а теперь пока я её мясом не забью, домой хода нет. Все бабы одинаковые, даже эльфийские. — Попроси, — ухмыльнулся Адар. — Язык у тебя есть. — Хорошо, я прошу, — прищурилась Эстель. Не может же быть так просто. — Мне нужна лошадь, а ещё желательно и Амдиру. Пусть учится ездить верхом по-эльфийски. Амдиру она шьёт эльфийский камзол. Пусть кожа, пусть цвет совсем не тот, что любят эльфы, но он в нём совсем как маленький лесной принц, и Эстель, не удержавшись, заплетает ему тонкие косы, чтобы удерживали копну волос. Адар на всё смотрит сквозь пальцы. Эстель снова проверяет его на выдержку — начинает учить Амдира эльфийскому и едва удерживает удивлённый возглас, когда Адар, услышав вопрос на квенья, спокойно отвечает на нём же. То, что он знает эльфийский, было очевидно, но Эстель была уверена, что он из принципа не станет говорить на нём. И тем страшнее был тот день, когда Эстель узнала то, что перечеркнуло все её планы. Она, как это было обыкновенно у неё по вечерам, вычищала очаг и решала, что будет делать с золой. Ничто практически не росло в каменных ущельях, но редкие яблони требовали заботы. В то же время Амдир, обожавший дожди, возвращался с прогулки как поросёнок, и ей приходилось стирать, хотя и Адар, и все орки считали, что это её блажь и кошмарная привычка бездарно тратить время. Орки на своих детей смотрели со скептическим «отмыть или нового родить?», а Эстель маскирует дыры на коленях и локтях шнуровкой, зачем… — Не говори маме, — тихий голос Адара в комнате показался ей громом среди ясного неба. Это у неё могут быть тайны с Амдиром от него, но никак не наоборот! Оставив своё занятие, Эстель решительно быстрым шагом прошла узкий коридор, распахнула дверь и увидела Адара, сидящего возле свечки и заштопывающего очередную дыру на штанах Амдира. Амдир устроился в одеяле, и когда она вошла, накрылся с головой. — Ну вот. Теперь тебе влетит. И мне, как всегда. — Мама, я нечаянно! — Что случилось? — невозможно домашняя сцена обескуражила Эстель. Воображение нарисовало ей какой-то ужас, что Адар учит сына убивать пленных или что-то вроде того, а сын, оказывается, порвал штаны и побоялся ей сказать, ведь она только утром всё залатала. — Я хотел посмотреть гнездо, — насупился Амдир, высунувшись из одеяла. — Но не долез. — То гнездо, про которое я думаю? — Эстель вспомнила. Амдир давно покушался на орлиное гнездо, единственное, которое было в зоне видимости из дома. Она ему запрещала, увещевала, даже один раз пригрозила, но всё без толку, Амдир упорно желал посмотреть на птенцов, если они есть. — Конечно, — кивнул Адар и откусил нитку. — Живой, и то благо. — Я коленку разбил, — гордо сказал Амдир. — Папа сказал, у меня будет шрам! Первый шрам! Среди орков шрамы считались признаком доблести, но Эстель так не считала. Она придирчиво осмотрела повязку, сделанную Адаром, не нашла, что назвать ошибочным, но велела её снять, чтобы она сначала промыла рану настоем трав. «Оставь в покое, он мужчина, в конце концов, — велел Адар, почему-то скулы у него заострились, словно он занервничал. — Шрам так шрам». «Нам твоих на троих хватает», — фыркнула в ответ Эстель, осторожно сняла повязку — и в следующий момент Адар едва успел ее поймать, чтобы она, потеряв сознание, не разбила голову при падении. Когда она открыла глаза, они были уже вдвоём, а она лежала на их постели. Адар сказал, что отправил Амдира к оркам, они там как раз празднуют, что у владыки-отца все-таки орчонок, хоть и похож на тощую девку, но с лица воды не пить, а откормить всегда успеется. Эстель перевернулась на живот и расплакалась. Чёрная орочья кровь в её сыне. Наверняка ведь Адар уже знал, скрывал, потому и смотрел на её приготовления к побегу так снисходительно — сложно представить, чтобы от его взгляда укрылось что-то, а от разума тем более. Эстель поражалась тому, что он вечно читал её, как раскрытую книгу, словно знал не два года, а две тысячи. Амдир периодически носил повязки, но Эстель никогда не накладывала их сама, он уже возвращался домой перевязанный, вручал маме одежду на починку и переодевался во что-то более-менее целое. А теперь… их не примут. Амдир для эльфов хуже, чем сам Адар. Адар — понятное зло, эльф, искажённый Морготом, а вот Амдир — это надругательство над всем, что свято для эльфов: над волей, верностью и любовью. Адар сначала дал ей отгоревать, потом попытался приободрить, но Эстель поднимала на него глаза и снова захлебывалась слезами, и в какой-то момент ему это надоело. Он вытащил её из кровати, велел урукам развлекать Амдира, благо у него как раз были сверстники, а сам отвёл Эстель к озеру, чистому и прозрачному, как воздух. — Топись, — предложил он, и сёл на камень неподалёку, поджал ноги и принялся ждать. Слёзы мгновенно высохли, когда она услышала это дикое предложение. Она обернулась на Адара, тот развёл руками. — Ну а что? Ты рыдаешь, не ешь, к ребёнку не подходишь, очевидно, что твоё отчаяние достигло предела, раз у нашего сына чёрная кровь, ну вот я и предлагаю тебе выход. Топись. Тут красиво, очень по-эльфийски получится. — Пошёл ты, — Эстель вытерла глаза и неожиданно рассмеялась. Подошла к Адару — он выжидающе смотрел на неё, не исключая, что она внезапно может выкинуть что угодно — и не ошибся: она неожиданно спихнула его с гладкого камня в ледяную воду. Владыка-отец неловко взмахнул рукой и в фонтане брызг скрылся в воде, мгновенно вскочил, отплёвываясь, и, даже не выйдя на берег, принялся судорожно отстегивать ножны и перчатку. — Вот теперь будешь ходить и скрипеть ржавчиной, — мстительно сказала Эстель. Адар выбросил перчатку на берег, протянул Эстель меч, дождался, пока она положит его на камни, и рванул за ней. А потом они катались по берегу в исподнем, как дерущиеся коты. Мокрая насквозь одежда сушилась у огня, но стоило одному хотя бы присесть рядом, чтобы погреться, как второй тут же окатывал соперника водой из озера. — Я тебя топиться привёл, что ж ты всё вылезаешь и вылезаешь? — Адар зашёл по пояс в воду и выбросил хохочущую Эстель на глубину. Та всплыла, брызнула на него, подплыла ближе, нырнула и схватила его за ноги, так что он сразу потерял равновесие и оказался под водой вслед за ней. Вынырнули уже вместе, стуча зубами от холода, не сговариваясь, прекратили игру. Эстель вновь ощутила, как слёзы жгут веки: ей казалось, Амдир, так похожий внешне на Адара, всё же будет полностью эльфом, как она, но чуда не случилось. Адар, заметив перемену настроения, не стал опять издеваться, молча поджал губы. И только когда они сели у костра, он вдруг спокойно сказал: — Тьма — это форма жизни. Не ошибка, не то, что подлежит уничтожению. Моя кровь не бесплодна, она тёплая, как твоя, и солёная, как твоя. — Она сделает его мишенью, как тебя, — Эстель вытянула ноги сильнее к огню, чтобы кожа заболела от жара. — Я научу его владеть мечом, как я, — отозвался Адар. — Меня учил Саурон и, если можно это обучением назвать, сам Мелькор. Эстель резко отстранилась, чувствуя, как веселье, еще секунду назад казавшееся спасительным во всём этом кошмаре, превращается в липкую грязь. Ей стало тошно от самой себя. Она только что резвилась в воде, брызгалась и хохотала с существом, чьё мастерство убивать оттачивали те, кто является злом в чистом виде. С тем, кто был плотью от плоти самой тьмы. Кто сделал с ней то, что проклятием передалось её ребёнку. Она обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, которая была уже не от холода. Стыд жгучей волной заливал лицо: она вновь чувствовала себя предательницей и клятвы, и своего народа. — У тебя ещё одна причина меня ненавидеть, поздравляю, — едко сказал Адар. — Мои учителя. — Ты их достойный ученик, — проронила Эстель. Она не стала любить Амдира меньше. Она готова была принять его, даже когда думала, что он родится орком, смертным изуродованным созданием, жаждущим найти себе хозяина и жертву, а он бессмертен и пронзительно прекрасен. Чёрная кровь, проклятие, наследие искажения… но ведь живёт его отец уже сколько веков. Но как же горько осознавать, что ей некуда бежать, некуда! Куда бы на ни пришла, к кому бы ни обратилась, её ребёнка ждёт гибель, и когда на одной чаше весов его жизнь, а на другой – возможность скрыться от Адара, она выберет жизнь сына. Только Адар с его мастерством и свирепостью может защитить его. Да, он едва ли не гордился именем Моргота и своим правом называть его по имени, но нельзя не признать: он действительно много у них перенял, у обоих. Разве не в духе Моргота использовать эльфийский закон, чтобы обернуть насилие законным браком? Разве не в стиле Саурона заставить её любить того, кто является гарантом её плена — её сына, даже не осознающего, что его появление в этом мире привязало её к её палачу? На стену между ней и Адаром нарос ещё один слой льда, но он ничего не изменил между ними. Он снова закрыл ей глаза в постели, помогая провалиться в спасительный обман, и на сей раз Эстель не противилась: хоть на миг забыть его и тот ад, который он принёс в её жизнь, выступив из полотна шатра на освещённую факелами тропу. Адар сдержал слово, и через некоторое время перед домом Эстель увидела красивую тонконогую лошадку, пугливо озирающуюся на орков и жалобно зовущую на помощь хоть кого-то, кто пахнет добром. Эстель вылетела из дома босиком, бросилась к лошади, вырвала верёвку из рук Адара. Лошадь ткнулась ей мордой в грудь и так замерла, всё ещё дрожа. Эта наивная вера животного в то, что эльф защитит, заставила слёзы навернуться на глаза: нет, милая, теперь мы обе в плену. — Где ты взял её? — спросила Эстель, поглаживая и успокаивая лошадку. — Нашёл, — усмехнулся Адар. — Нравится? Она как ветер, за пять дней доскачет хоть до Линдона. Эстель сжала зубы и с честью вынесла удар. Конечно, он знал, понимал и просто давал ей поиграть в тайные приготовления к побегу. Наверняка внутренне умирал со смеху, когда она выспрашивала, в какой срок достроят ворота со смотровой площадкой. По ночам, когда он парой фраз мог довести её до смеха и парой движений — до наслаждения, он прекрасно понимал, что это останется с ней навсегда, а не перейдёт в разряд "неприятные вещи, которые пришлось терпеть для побега". Цель в глазах Эстель оправдывала средства, она думала, что усыпляет его бдительность, а на деле попалась сама. И теперь унизительный путь к свободе остался, а свободы нет и не будет. Свободу чувствовал Адар. Несмотря на предательство своих детей, он не чувствовал себя проигравшим. Он обещал оркам дом и безопасность без войн, мирную жизнь, и тем, кто остался ему верен, он это дал. Не в Мордоре, но в горах. Битву за Эрегион он выиграл, и это тешило его самолюбие. Характер у него был по-эльфийски авантюрный, поэтому ему приходили в голову совершенно безумные идеи, которые он воплощал, не оглядываясь на законы физики, логики, критерии разумного и сопутствующие риски. Так он когда-то связался с троллями, которых все считали недоговороспособными и даже не разумными. Так в далёкие годы дружески общался с драконом, чем поставил в ступор даже Мелькора, не ожидавшего от своего творения такой храбрости и тупости одновременно. Так он подорвал гору за Эрегионом, спустив лавину и засыпав реку, что в очередной раз уверило орков в непревзойдённом гении вождя, хотя сам Адар про себя удивился: надо же, как удачно получилось. Появление Эстель на его пути точно так же стало причиной его импульсивного решения оставить её себе любой ценой. И ему нравился результат. Да, Эстель грустила, он видел, переживала — так он это называл, но она была рядом, и он точно знал, что она не сбежит. Он вёл себя с ней так, как ему хотелось, не притворяясь, не изображая супруга — он им являлся, и то, что Эстель мучилась, ощущая знакомые чувства, ему казалось хорошим способом привязать её к себе теперь уже такому. Среди орков издревле царил матриархат. Первые орки, мориондоры, бессмертные искажённые создания, заложили эту традицию. Их жены гибли в родах, давая жизнь смертным изуродованным детям, и то, как мужья ушли за ними, добровольно отказавшись от жизни, заложило в их потомках истовый культ матери. Адар вполне одобрял такой подход, и это опять же играло ему на руку: Эстель оказывалась в положении, когда ей нечего было предъявить своему тюремщику, а орки видели традиционную для себя семью, в которой даже Адар, бессмертный владыка-отец, стелется перед своей супругой, даром что эльфийка. Её отстранённость и холодность трактовались орками как неумение задать супругу хорошую трёпку, как делали орочихи, и Эстель оказывалась в парадоксальном положении, когда понять её мог только Адар. Она мучилась молчанием. У неё не было книг, не было собеседников, кроме того же Адара, орков она боялась и сторонилась, а сын — это не общение на равных. Адар мог поддержать беседу на любую тему, знал неимоверно много, рассказывал о некоторых событиях с другой стороны — стороны зла, и тем самым прояснял неразрешимые загадки. Говорил он с Эстель большей частью на эльфийском, что снова замыкало её на нём. "Он переписал мою песнь", — как-то подумала Эстель. То самое, что сделал когда-то с ним Мелькор, он сделал сам, выстроив вокруг неё стены лжи, которые оказались выше Белых гор. Амдир оставался её якорем и кандалами одновременно. Он не позволял ей окончательно сдаться или сойти с ума, но он был тем, из-за кого она не могла даже попробовать сбежать. Она пыталась растить его эльфийским принцем, и Адар не запрещал — но предлагал альтернативу: Амдир с трудом высиживал уроки матери, а потом со всех ног бежал к оркам-сверстникам, чтобы вместе с ними украсть оружие у старших и полезть на скалы. Адар демонстративно вздыхал, сыну грозил, если тот не будет говорить дома на квенья, но сам с ним на улице говорил лишь на чёрном наречии, даже не на всеобщем. Амдиру не были интересны звёзды, он не улавливал очарования в наблюдении за природой. Он любил сражения, даже простые драки, попытки Адара научить его тактике и стратегии наталкивались на скуку и полное нежелание долго размышлять. В Амдире горел огонь воина, но не было холодной головы военачальника. Орки принимали его своим с первой минуты, он был им куда ближе даже Адара. И он обожал родителей. Адар, в воспитании довольно жестокий, и Эстель, в противовес ему пытающаяся быть мягкой, для Амдира были всем миром. Он знал, что они вроде как принадлежат к разным видам, говорил, что тоже когда-нибудь женится на эльфийке, но детали его не волновали. Наблюдательным, как Адар, он не был. Его было просто обмануть, и Эстель не пришлось прикладывать особых усилий для этого.