Государь Мордора: Белые горы

В Белых горах бывали благословенные годы. Зима была мягкой, лето тёплым, война обходила стороной. Уруки Адара, выдохнув наконец-то без вечной погони, размножились; без охоты и походов дети не погибали в младенчестве, пещеры уже были обустроены, и в какой-то момент горы просто кишели орчатами всех возрастов, с которыми не справлялись юные родители. Орки заскучали. Они помнили грабежи и вылазки, они мечтали о покое, но когда он наступил, они впервые в своём существовании столкнулись со скукой. — Я их понимаю, — заметила Эстель, когда Адар поведал ей о своих опасениях. — Тебе тоже скучно? Почему мне не скучно, может, потому что я один пашу тут как проклятый?! — Ты создаёшь, и тебе интересен твой мир, — пожала плечами Эстель. — А они? Живут в том, что ты создал. У них больше нет цели. Она была права. Орки, всегда жившие в невыносимых условиях, не имели стремлений, кроме тепла, еды и безопасности. Когда это было достигнуто, они растерялись, им нечего было хотеть. И Адар вспомнил о Мордоре. Ещё в Ангбанде, будучи главнокомандующим войском орков, Адар открыл в себе любовь к механизмам. Это роднило его с Сауроном, который от автоматики, не требующей воли, был в восторге. Осадные орудия, требушеты, механизмы для раскачивания тарана — Адар не только мог это придумать, повторить и использовать, он мог собрать то, что требовалось, из подручных материалов. И он начал строить крепость. В качестве аргументов он привёл простую математику: посмотрите, сколько нас и сколько тех, кто переметнулся к Саурону, запугивание: набег — это вопрос времени, и ложь: многие погибли, Саурону нужно пушечное мясо, а у нас как раз тут дети родились. У орков никогда не было своих крепостей, они строили то, не знамо что по приказам, никогда не представляя себе конечного результата. Адар выбрал тех, кто, как и он сам, обожал механику, и принялся учить, удивляясь про себя, как раньше не додумался. И именно подбирая камни для будущих стен, Адар и два его мастера нашли подземный храм. — Кто здесь молился и кому? — тихо спросила Эстель, когда Адар отвёл её туда. В подземном храме было сыро и холодно, Адар держал факел, зная, что Эстель не видит в темноте, как он. — Это же целый город! — воскликнула она, когда Адар опустил факел в расщелину, и огонь побежал по стенам, рисуя узоры. Открылись узкие проходы, уходящие в непроглядную тьму, огненные нити нарисовали гигантский купол. — Я был здесь, — скрипуче проговорил Адар, словно слова дались ему с трудом. — Только тогда тут и трети не было того, что сейчас. Так, тут должен быть... вот он. Он дошёл до странного плоского камня с полированной, как зеркало, верхушкой. Камень походил на уродливый стол или низкий алтарь. Адар провёл по нему пальцами и понял, что пыли на нём нет. — Что это за место? — Эстель почувствовала себя ещё более неуютно. Странное воодушевление Адара тоже не внушало доверия. Она шагнула за ним, и нога тотчас провалилась в глубокую трещину между гигантскими каменными плитами. Адар обернулся, хотя она не издала ни звука, и неспешно пошёл к ней. Эстель затравленно следила за ним: он вдруг показался ей хищником, подбирающимся к добыче, точно таким, каким был тогда в лагере — тяжелый, в длинной кольчуге, рослый, он казался удивительно ловким, несмотря на хромоту, а движения его были по-эльфийски стремительными, но сейчас они виделись ей грацией голодного зверя. Ей даже показалось, что у него глаза в полутьме светятся. Адар присел, засунул руку в расщелину по локоть, обхватил Эстель за щиколотку и вдруг замер, медленно поднял голову. Эстель вдруг подумалось, что он сейчас уйдёт и так её оставит здесь, иначе почему остановился и не помогает? Он перехватил её второй рукой под коленом, продолжая смотреть в глаза, выдохнул и осторожно вытянул её ногу, но не отпустил, а подтащил под себя. "Только не на полу", — почему-то Эстель сказала именно это, а не "только не здесь" или "только не сейчас", и в следующий миг оказалась сидящей на том самом камне, холодном, как глыба льда. Адар рванул на себе шнуровку штанов и одним движением задрал на ней юбку до бедра. "Холодно!" — пискнула Эстель, даже не пытаясь сопротивляться, и бессмысленно, и странное опьянение захватило и понесло, как волна. Огромный тёмный храм, разрисованный огненными линиями, словно не принадлежащий этому миру, гигантский и пустой, как звёздная вселенная, казался отрезанным от всего существующего, словно в нём не было никого и ничего, кроме неё и него; ни вины, ни стыда. Эстель почувствовала, как он держит её за шею под волосами, и откинула голову. Его губы коснулись горла нежно, словно он не собирался только что взять её прямо на полу, и в тот же миг он дёрнул её бёдра на себя и судорожно выдохнул. Утром Эстель увидела у него чёрный синяк на ноге, а сама с удивлением рассматривала разбитые локти. Они ничего не чувствовали в моменте, кроме всепоглощающей страсти, и даже Адар потом, вспоминая, удивлялся. Свод храма горел над ними, огненные линии отражались на гладкой каменной поверхности, из-за чего казалось, что они занимаются любовью на пылающем костре, но они не замечали ничего. Эстель больше не ощущала холода под спиной — только жар ладони на шее, чужое дыхание, рык в его грудной клетке и глубокие толчки, отдававшие приятной болью. — Чей... чей это храм, — едва проговорила Эстель, когда Адар рухнул на неё, придавив своей тяжестью к снова холодеющему алтарю. — Кому молились здесь? Адар с трудом приподнялся на локте и убрал прядь с её лица, мазнул губами по скуле. У него самого не было сил настолько, что он даже не сомневался, что Эстель ещё хуже, и за его ответ ему ничего не будет. — Мелькору, — проговорил он. Не будь она так вымотана и подавлена осознанием, она бы заметила раньше, но понимание того, что Адар повалил её на жертвенный алтарь в храме Моргота, а сама она почему-то была совершенно не против, настолько потрясло её, что только наутро, осторожно трогая содранные локти, она уловила смутное знакомое ощущение. — Нет, — выдохнула она. — Нет, нет! — Да ладно тебе, — Адар снисходительно посмотрел на неё. Вчера они еле доползли до дома и даже не разговаривали, только ошалело переглядывались. — Он за пределами мира, да и если бы узнал, не расстроился. Похоть его не смущала, в отличие от ученичка. — Ребёнок, — еле вымолвила Эстель, прижав ладонь к животу. — Он зачат в храме Моргота. Адар медленно развернулся, и Эстель впервые увидела, что у владыки орков нет слов. У него дрогнули губы, он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёл и закрыл. — Что тебе вообще в голову пришло? — Эстель закрыла лицо руками. — Зачем ты туда пошёл и меня ещё повёл? — Я просто хотел тебе показать, — Адар прошёлся по комнате. — Сама говорила, что тебе скучно. — Зато теперь весело! — она посмотрела на него с отчаянием. — Для чего этот камень? — Ну... это жертвенник, — Адар решил не уточнять, что жертвы на нём приносились человеческие. — Успокойся, мы же никому не молились. Она с недоверием посмотрела на него, и он закатил глаза: — Эстель, как я могу ему молиться, если я его видел и знаю?! И поражению его был свидетелем. И вообще, я с ним расстался не в лучших отношениях, так что если я что ему и сказал бы, так это не молитвы, а проклятия. — Почему, ты ведь зовёшь его по имени? — вдруг спросила Эстель, и Адар понял, что никогда не говорил ей о своих отношениях с Мелькором. Про Саурона она знала, да все знали, а вот об истинном тёмном владыке он не распространялся. — Я зову его по имени, ибо это моё право, — отозвался Адар. — Но его имя не покрывает того, что он делал с моими детьми. — А с тобой? — спросила Эстель. Когда она впервые увидела его без одежды, она в ужасе забилась в угол постели. Адар, предвидя такую реакцию — потому и спал всегда в рубахе, завязанной у горла — только вздохнул. Половина его тела была обожжена, лицо и шея были лишь началом огромного шрама. Поверх покрытой полосами-всполохами кожи лежали длинные следы как от когтей, но на самом деле это была плеть. На груди и животе оставались короткие полосы — следы последнего предательства, и треугольный шрам на ноге: один из орков не решился вонзить нож в грудь и трусливо пырнул над коленом, из-за чего Адар прихрамывал и его одного отказывался прощать за измену. Ладонь, на которой он носил железную перчатку, была обожжена так, словно он держал в руке раскалённый предмет достаточно долго: Эстель считала, что его пытали так, и не расспрашивала. Впервые перед ней он разделся летом на второй год жизни Амдира, когда спать в рубашке ему, с его жаркой кровью, стало совсем невыносимо. До этого он менял одежду так, чтоб Эстель не видела. — Это всего лишь шрамы, — спокойно сказал Адар. — Все, кто нанёс мне эти раны, мертвы. В ту ночь он не касался её, и Эстель была ему за это благодарна. Ей почему-то казалось, что шрамы будут мокрыми, как воспалённая незаживающая рана, но спустя время, когда Адар во сне закинул на неё руку, она осторожно дотронулась — кожа была сухая и тёплая, не настолько горячая, как нетронутые участки тела, но вполне терпимая. — Ты привыкнешь, — тихо сказал Адар, не открывая глаз. — Мне понадобилось лет четыреста, но я привык. Когда подземный храм заполонили сбежавшие предатели, Адар завалил ход, ведущий в храм, камнями. «Лет через сто посмотрю, что там от них осталось», — ухмыльнулся он. Эстель стало буквально легче дышать, когда огромные валуны обрушились в проход, и грохот заглушил вопли. Не о людях она думала, не о казни за их предательство — только о том, как отдалась владыке орков в храме Моргота, и что теперь это место сокрыто навеки. Разве может быть что-то ужаснее, разве может хоть что-то быть хуже для дитя, чем зачатие таким образом? Она старалась всё исправить. Она пыталась быть добра ко всем, включая орков, чтобы её дитя не почувствовало ни толики гнева. Она перестала огрызаться на Адара и даже попробовала быть ему хорошей женой, задвинув подальше страх и ненависть за насилие, чтобы ни единой дурной мысли не промелькнуло в её голове. Адар поначалу отнёсся с недоверием, подозревая новый план побега, но потом догадался. Эстель трясло от одной мысли, что её ребёнок — это результат какого-то проклятого ритуала, пусть даже по незнанию. Почему их с Адаром так потянуло друг к другу? Он ведь тоже не мог остановиться, словно что-то подавило его волю. Откуда взялась эта чудовищная страсть, не свойственная ни ей, ни даже ему? Сам Адар относился проще. Он не верил в силу молитв: разве их слышат те, кому они адресованы? Зачем же тогда Эарендил переплывал море, раз можно было просто помолиться? Сам он молился так, что, кажется, всё его существо сконцентрировалось в мольбе, но это не спасло его от огня Мелькора. Небо молчало, и создатель забыл своё творение, как дети забывают игрушки на песке, и их подбирают другие. Нет, и Эру, и Валар оставили Арду, может, наигрались, может, у них есть другие миры, и они заняты ими. В храме подействовала атмосфера, а то, что именно там произошло зачатие — это просто совпадение. Неприятное, конечно, никто не спорит, и он вряд ли когда-то признается, что страсть настолько отключила ему голову, что он решил повалить супругу на жертвенный алтарь. Он испытал влечение к Эстель, когда увидел её на полу, она беспомощно смотрела на него — как в лагере, только теперь в её глазах была просьба, просьба к нему, и это его завело. То, как Эстель изо всех сил пытается вести себя как святая, его одновременно веселило, умиляло и раздражало. Он не мог удержаться, чтобы не начать её подначивать, но она молчала и терпеливо сносила его шутки про то, что свадебный обряд надо было проводить под именем Мелькора, а не Манвэ с Вардой, раз именно он даровал ей женскую мудрость; как будто у них был свадебный обряд. Амдир заметил, что мама переменилась, больше не смеётся, только плачет, но тихо, слёзы просто катятся по её лицу. Она обнимала его, и он старался не вырываться, чтобы её не обидеть. — Скорее всего, у тебя будет сестра, — когда Амдир по-взрослому сурово припёр его к стене, требуя ответ, что с мамой, Адар решил не скрывать от сына, что он перестанет быть единственным его ребёнком. — Женщины всегда плачут, когда носят девочек. — А когда мама меня носила, не плакала? — Амдир и предположить не мог, что дело в беременности, но теперь для него всё сразу стало на свои места, и он убрал короткий меч, острие которого приставил к животу отца, задавая свои вопросы. Он едва доставал ему до локтя, но оружием пользоваться умел, и даже Адара застал врасплох. Адар прекрасно помнил, что предшествовало рождению Амдира. Эстель часами, днями смотрела на солнечный свет, пробивающийся сквозь кусок голубого льда, и молчала. Холод, слабость, страх и отчаяние — вот они, спутники Эстель во время первой беременности. — Она боялась, — сказал Адар. — У нас тогда не было дома, мы ведь с тобой его строили. А ты родился в бурю, и у нас обвалилась крыша, я полночи простоял, держа балку, до сих пор кошмары снятся. — Тогда почему она сейчас плачет? — упёрся Амдир. — Дом ведь есть, его никакие бури не сломят. — Ей страшно, потому что она эльф, — Адар вздохнул. — А мы нет. — Мы уруки, в нашей крови тьма, — заученно повторил Амдир. — Поэтому в нас нет страха? — Мы тоже боимся, просто не так. Мама боится, потому что не может сейчас защитить себя сама: она живёт за двоих. Ты же видишь, насколько ты быстрее растёшь, чем твои сверстники? Это потому что мама много дала тебе своей силы, а сейчас делится с твоей сестрой. Мир жесток для маленьких уруков. Тебя защищаю я, может, мама боится, что не сможет защитить дочь? — Я буду её защищать, — серьёзно сказал Амдир. — Скажу маме, чтобы ничего не боялась. Он унёсся прочь вихрем, Адар только и успел крикнуть ему вслед, чтоб меч оставил за порогом, а не явился к Эстель с клинком наголо — а он может. На месте Амдира любой орк возненавидел бы сестру: если сын рождается старшим, а за ним девочка, всё внимание перейдёт сразу на неё, а о первенце забудут. Матриархальное общество достаточно сурово к сыновьям. Но Амдир удивительным для своей ненаблюдательности образом чувствовал, что его положение непоколебимо, и к новости о том, что родится сестра, отнёсся с радостью, хотя его даже орки жалели, ожидая, что Адар выкинет его жить в пещеру к другим первенцам, не нужным своим родителям. Словно издеваясь над Эстель, её разум практически весь год беременности показывал ей во снах проклятый храм. Это были не только воспоминания, она то видела умирающих от голода людей, предавших Исильдура, то птицей летала под высокими сводами, глядя на горящие линии по стенам, то оказывалась снова на алтаре, только Адара заменяла огромная фигура, сотканная из самой тьмы, увенчанная рогатой короной. Эстель просыпалась с криком ужаса, открывала глаза — и понимала, что сон не выпускает её из своих когтей. — Опять? — Адар никогда не зажигал огня, его глаза видели в полнейшей темноте. Он придвигался ближе, накрывал её одеялом и обнимал сверху. — Скоро пройдёт. Храм завален трупами, как в старые добрые времена, но теперь там тела предателей, а не любимых детей. Считай, что я задобрил Мелькора за то, что дразнил его тобой. То, что Адар смеётся, будто её сны — это месть Мелькора за то, что ему показали женское тело, которого он навечно лишён, Эстель выводило из себя не хуже самих снов, но она сдерживалась. Её дочь не почувствует от нее злости, только любовь, только добро. Адар же упивался своей победой, пусть и временной: Эстель сама, добровольно приняла на себя роль супруги, словно это могло искупить сотворённое в храме. Она не отворачивалась от него, даже обнимала сама, словно доказывала ещё не рождённому ребёнку, что между родителями светлое чувство и нет места насилию. — Зачем ты так? — безнадёжно спросила Эстель после очередной фразы о том, что он забрал из храма Мелькора самое ценное сокровище – свою дочь. — Как? — За что ты мне мстишь, Адар? Ты получил всё, что хотел. Что ты ещё хочешь? Внутри него что-то дрогнуло. Он хотел добиться от неё… чего-то, его слишком раздражали её постоянные молитвы Валар о прощении и милости, бесило то, как она вздрагивает, когда он называет Мелькора по имени. Ему ведь нужно было, чтобы она смирилась и знала своё место – рядом с ним, а когда так и случилось, и Эстель из каких-то своих соображений стала с ним даже ласкова, он начал нарочно её донимать. — Я не мщу, — выдавил он, и сам понял, как жалко это звучит. — Я просто... я хотел, чтобы ты поняла. — Что я должна была понять? — она обернулась, и в её глазах не было злости, только бесконечная усталость. — Что мир жесток? Я это знаю. Что никто не слышит меня? Наверное. Что ты страдал? Я вижу это каждый раз, когда ты раздет. Но зачем ты заставляешь и меня страдать? Разве твоя боль станет меньше, если ты утопишь в ней меня? Мне страшно за дитя, которое под моим сердцем, что из-за меня с ней случится беда, а ты смеёшься мне в лицо. Она и так будет мишенью для всего этого мира, а мы, возможно, дали знать о ней и за его пределами. Саурон нашёл способ вернуться, так неужели ты веришь в то, что Моргот не попробует? Адар не верил в возвращение Мелькора ни на грош, но всё равно на мгновение представил себе, что тот всё же смог попасть в Арду. Он словно своими глазами увидел Его. Не огромную фигуру в доспехах, а разорителя миров — бесформенный, всепоглощающий шторм тьмы, который заполнил собой всё его маленькое королевство. Адар даже почувствовал этот запах — как поэтично называл это один из других мориондоров, запах сожжённых звёзд и гниющей вечности. В этом видении Моргот не искал Адара. Он искал его дочь. Впервые с момента, когда он вошёл в только найденный храм, он подумал, что это могло быть частью плана, и все его желания и самодовольство — лишь аспекты чужой воли. Он мотнул головой, сбрасывая наваждение: нет, страх не будет властен над ним. — Я никому не позволю даже коснуться её, — тихо сказал он. — Он не вернётся, не думай об этом. — Ты и себя не защитил, — отозвалась Эстель. — У меня не было отца, — сказал Адар. — Мой отец сам Эру, но это меня не спасло даже от тебя. Он медленно поднял взгляд, чувствуя каждый миг своей вечности невыносимым грузом. Это было честно и невыносимо больно. В те мгновения, когда она смеялась над его словами или засыпала в его объятиях, он практически забывал, как она на самом деле к нему относится, словно действительно возвращался во времена жизни у священного озера. Повёлся, констатировал про себя Адар. Её покорность, может, не убедила их дитя, но его самого у неё обмануть получилось, он даже не заметил, как привык. — Если я для тебя само зло и тьма, — сказал он, — то пусть так и будет. Но никто не сможет вырвать из рук у тьмы её сокровище. Если Эру тебя не спас, значит, это сделаю я. — Что ты можешь? — презрительно сказала Эстель. — Разве ты спас кого-то от Моргота, хоть кого-то? Ты только исполнял его приказы. Я спас от него тебя, мог сказать Адар, но промолчал. «Я был один, и я выдержал всё, он так и не смог узнать, где ты. Мелькор добился от меня всего, сделал меня таким, каким хотел видеть, уничтожил меня и создал заново, но я не выдал ему тебя. Ты была нужна ему, как были нужны жёны наших братьев, но я молчал, и теперь ты можешь стоять здесь, передо мной, мать бессмертных детей, и поливать меня своим презрением». — Да, — отозвался он, и Эстель почудилась в его голосе странная непонятная гордость. — Я исполнял приказы. И я учился у него. Если Эру — отец, который смотрит и молчит, когда его детей превращают в рабов, то я стал другим отцом, — Адар коснулся её живота, и его рука не дрогнула. — Я тот, кто стоит в дверях с мечом и не ждёт молитв. Тебя не спас Эру, Эстель. Тебя не спас твой эльфийский муж. Тебя не спасали, но моя дочь – не ты. И если тебе нужно презирать меня, чтобы чувствовать себя лучше — презирай. Но я не отдам её. Ни Мелькору, в чьём храме мы были, ни Эру, которому ты молишься, ни тебе самой, если ты будешь смотреть на неё и искать в ней черты Мелькора. Эстель замерла от этого обвинения. Она никогда не говорила ему, что именно видит во снах, только то, что сны о храме, но он догадался. Выявил её главный ужас, только не знал главного – за этим страхом крылась надежда, что всё это – замысел того, кому невозможно противостоять, и они все, и она, и Адар – лишь пешки в великой игре воплощённого хаоса. — Ты боишься, что Мелькор оставил след? Самый глубокий след в твоём сердце, и он заставляет тебя бояться собственное дитя ещё до его рождения. Это его победа — видеть, как мать ищет чудовище в невинном лице. И вообще, — тут он вздёрнул подбородок, и Эстель поняла, что он сейчас невыносимо её оскорбит. И не ошиблась. — Тебе легче поверить, что это дитя Мелькора, чем признать, что ты просто отдалась мне, и ты не чувствовала холода на том алтаре. Ты ищешь его, мечтаешь о нём, чтобы оправдать свою страсть. Оставь мёртвых мертвецам. Ребёнок — мой, и не надейся на другое. Это был удар в самое сердце её страхов и попыток справиться с произошедшим. Эстель почувствовала себя абсолютно обнажённой, более беззащитной, чем в храме или в лагере: сейчас он её вообще не жалел, возможно, впервые. Она прятала свой стыд, топила его в страхе перед призраком Моргота – перед ним меркло и бледнело всё, включая её собственную совесть, и Адар безошибочно это выявил. Она как-то слышала среди орков – те обожали сплетни у костра – что Саурон ненавидел Адара не только за то, что тот никогда не строил планов и своим экспромтом нарушал чужие, но и за то, что он мог оскорблением достать до самых костей. Тогда ей показалось это преувеличением, Адар был язвителен, но обычно это проявлялось в простых разговорах, и орки хохотали над его словами, и сама Эстель не удерживала улыбки, но теперь она вполне понимала Саурона. — Себя саму боишься больше, чем Мелькора, — Адар и не думал останавливаться. Она ждала новой пощёчины самолюбию, но его голос вдруг переменился. — И не стоит ждать от меня осуждения, Эстель. Я урук, и страсть для нас — это огонь наших душ, а не грех и постыдная слабость. Можешь ненавидеть меня и дальше, — он помолчал, потом ехидно поинтересовался. — Я всё сказал, чтобы ты спала спокойно и перестала шипеть имя Эру в каждом углу? А то и мне скоро кошмары сниться начнут. — Будешь спать отдельно, не будешь слышать моих молитв, — огрызнулась Эстель. Она словно вдохнула полной грудью после того, как её топили и наконец выпустили. Его милостивое позволение себя ненавидеть словно накрыло непрозрачной вуалью её перепаханную его словами душу и скрыло весь ужас того, что он вскрыл. — Не дождёшься, — отозвался Адар и, потянув её за собой, сел на постель. Та глубоко промялась под ним, и Эстель почувствовала, что привычно съезжает к нему под бок; тяжёлая и горячая кровь в нём вдруг подействовала успокаивающе. Эстель бы сравнила это с тем, как если бы она сидела и грелась у погребального костра или остова дома: невозможно, ужасно и одновременно приятно и тепло. Он обнял её за плечи и неожиданно поцеловал в волосы. — Хватит дрожать. Ты не на алтаре, а в моей постели. Спи, снов больше не будет. И она больше не видела храм. До появления на свет дочери оставалось меньше месяца. Она родилась тихо и скоро, не чета Амдиру, из-за которого Эстель едва не испустила дух. Адар даже не успел дойти: он уговаривал Амдира несколько часов посидеть с орками, пока он занят и помогает маме, Амдир упёрся, и в результате, когда Адар переступил порог, девочка с синими глазами уже спала в колыбели. Эстель, белая как снег, словно светилась на фоне серой ткани, которой была застелена её временная постель. — Мне не судьба принять собственного ребёнка, — пожаловался Адар орочихе-повитухе, которая не удержалась и облизнула красную эльфийскую кровь с руки. — В прошлый раз проклятая буря, в этот я просто не успел! — Всегда можно завести ещё парочку, — ухмыльнулась та. — Не тебе же рожать. — И то правда, — вздохнул владыка-отец. — Но я и дом построил, и лошадь подарил, у меня не осталось, чем сделать мою просьбу весомой! К тому же дочь. После дочери и доводов нет. Эстель прислушивалась к тому, что они говорят в углу комнаты. Адар говорил на всеобщем, значит, хотел, чтобы она понимала. Опять его игра в традиционную оркскую семью, где у мужчин право голоса только в бою и на охоте, а дома они поклоняются своим матерям и жёнам и мечутся между ними в панике, когда женщины враждуют. После рождения дочери ни один урук не может даже заикаться о ещё одном ребёнке, если супруга сама не пожелает. Эстель не хотела становиться матерью ни в первый, ни во второй раз: в первый она была уверена, что ничего не случится, потому что у эльфов дети появляются лишь по обоюдному желанию, но Амдир попрал эту уверенность. Во второй она даже не думала, у неё в голове вообще ни одной мысли не было. — Как назовёшь? — Адар заглянул в люльку, но трогать девочку не стал, просто отметил, что та похожа на Амдира, а значит, и на него самого. — Нэрвен, — ответила Эстель почти с вызовом. Она не знала, знает ли Адар это имя Галадриэль или нет, но для неё самой это было важно. — Нэрвен, — повторил Адар и сел на единственный стул. — Да будет так. Пусть будет горда и своенравна, как та, чьё имя носит. Пусть враги знают её и боятся. Но если и она свяжется с Сауроном, я выдеру её плетью, несмотря на то, что девочка. Орочиха фыркнула и мелко затряслась от смеха. — Саурон проиграл, ты сам сказал мне, — Эстель приподнялась на локте и поморщилась от боли. — Когда ты завалил ход в храм, ты сказал, что они предали Исильдура и не пришли на его битву, но он проиграл. — Проиграл и умер – это разные вещи, — возразил Адар. — Давай потом о нём, — он снова заглянул в колыбель. Амдир застыл в дверях, в ужасе глядя на Эстель. Он не ожидал увидеть её такой: измученной, бледной и какой-то прозрачной, как льдинка. Эстель была высокой, как все первородные эльфы, её каштановые волосы отливали мёдом и золотом, а летом выгорали в янтарный, синие глаза в обрамлении тёмных ресниц казались наполненными светом утреннего неба, но сейчас она была похожа на умирающую. Волосы потемнели от пота, губы побледнели, и от этого рот казался тонкой линией на заострившемся лице, глаза запали и казались тёмными дырами без всякого выражения. — Мама… — он даже не смог ничего больше сказать. Адар повернулся, увидел сына и едва успел остановить орочиху, которая уже приготовилась вышвырнуть Амдира за порог. — Оставь! Амдир, подойди, — он поманил его к себе и дал знак, чтобы повитуха вышла. Амдир приблизился, не в силах отвести взгляда от матери, но когда оказался возле отца, не удержался и тоже заглянул в люльку. — Маленькая… — протянул он, потом посмотрел на Эстель. — Она же маленькая, почему ты так устала? — Мне надо немного времени, — улыбнулась Эстель и, протянув руку, погладила его по щеке. — Я скоро поправлюсь, милый. Сказала – и сразу же почувствовала на себе пристальный колючий взгляд светлых глаз Адара. Удержалась, не посмотрела в ответ, продолжая улыбаться сыну. В прошлый раз её вытащила с того света надежда на побег. Сейчас же наоборот: она была необходима именно здесь, чтобы и Амдир, и Нэрвен не стали теми, кем хочет видеть их их отец. Нэрвен росла по имени своему: статной, сильной, ослепительно прекрасной. К тридцати годам, будучи ещё совсем ребёнком, она возглавила охотников, и не было тех, кто сравнился бы с ней в меткости стрельбы из лука. В сорок она впервые выбила меч из руки Адара, и тот от неожиданности неловко обхватил второй ладонью пустой кулак; Нэрвен усмехнулась, а в следующий же миг рухнула лицом в землю – он сбил её с ног и навалился сверху, заломив ей руку за спину. «Смеяться над отцом? — прошипел Адар. — Паршивка!» Нэрвен ударила его головой снизу в челюсть и застыла, почуяв острый шип железной перчатки под горлом. — Во гневе не твори войну, — наставительно сказал Адар, капая чёрной кровью из разбитых губ на её волосы. — Разозлилась и подставилась. В следующий раз будь умнее. У Нэрвен чёрные волосы до пояса, которые она изредка заплетает в толстую косу, широкие плечи, прямая спина и гордо задранный подбородок. Адар любуется ей с гордостью создателя: она похожа на него, но её пронзительная красота заставляет его сердце стучать быстрее. Нельзя сказать, что он любит её сильнее Амдира, скорее, по-другому. Она его опора, та, кто понимает его с полуслова, а ещё Нэрвен с обожанием относится с Эстель, и это роднит её с отцом ещё сильнее. Амдир без царя в голове, он может не со зла обидеть, может забыть что-то — но не Нэрвен. Адар замечал, как та следит за тем, чтобы Эстель не оставалась на улице прохладным вечером без накидки, забирает у матери из рук тяжёлые предметы — делает то же, что и сам Адар. Но если у него есть корыстная цель: привязать Эстель к себе, показать оркам, что он соблюдает традиции матриархата, да даже просто поиздеваться над ней, потому что ему скучно, то Нэрвен искренна до боли. В ней нет притворства, и это можно было бы счесть глупостью, не будь в ней столько могущества. Древняя сила расцвела в ней, и Адар говорил себе, что она – истинное дитя первородных пробуждённых эльфов, она даже выглядит так, словно Эру создал её своими руками. Нэрвен рычит, не хуже других орков, когда что-то не по ней. Однажды даже зарычала дома на Амдира; Эстель от неожиданности уронила шкатулку с вышивкой – подарок Амдира после одной из совместных вылазок с отцом. Пользуясь эльфийской чистой внешностью сына, Адар отправлял его разведчиком в людские таверны и на рынки, чтобы узнавал новости и вообще привыкал к кому-то кроме орков. Амдир бессовестно тянул всё, что плохо лежит. «Нэрвен!» — Адар только голову поднял, та уже всё поняла и принялась собирать с пола разноцветные мотки. Эстель, стараясь, чтобы слёзы не выкатились на щеки, тоже опустилась на колени, но тут Адар резко поднял её за локоть. — Амдир, помоги сестре, — бросил он, довёл Эстель до стола и демонстративно отодвинул ей стул, дождался, пока она сядет, и опустил руки ей на плечи. — Если я ещё раз увижу, как кто-то в доме повышает голос при матери, выдеру на конюшне. — Увижу голос и услышу конюшню, — шепнул Амдир, Нэрвен прыснула и поспешно опустила голову. — Я что-то смешное сказал? — поинтересовался Адар, подав Эстель полотенце, чтобы могла вытереть глаза незаметно. Он знал, как трудно она переживает, когда видит в своих прекрасных детях повадки орков. В доме звучит эльфийская речь, и даже Адар порой изъясняется в рифму, вызывая ласковые усмешки у детей. Они знают, что это всё для Эстель. И квенья, и стихи, и ворованные книги. Они включились в игру Адара и поддерживают красивую иллюзию, не подозревая даже, что на деле стали тюремщиками. Единственный дом, где горят свечи, а окно не напоминает бойницу. Единственный дом, где звучат стихи и песни о звёздах. Единственный дом, в котором женщина связана по рукам и ногам невидимыми путами. Нэрвен забавляет этот непрекращающийся спектакль. Она покорно принимает от Адара наказания, когда всё же срывается на Амдира, выслушивает о себе всё, а потом они вдвоём стоят на конюшне – её так ни разу и не выпороли, Адар молча курит трубку и в какой-то момент предлагает затянуться и ей. У них всех круговая порука. Мама должна быть счастлива и довольна, это закон, и Нэрвен это нравится, она искренне старается. Она курит отцовскую трубку, выпускает серый дым в потолок, видит звёзды сквозь дыру в крыше и чувствует себя счастливой. Почти абсолютно. До абсолютного счастья ей нужно совсем немного. — Больная, — хохотал Амдир, сверкая глазами. Нэрвен не особенно ему доверяет, но больше некому, а похвастаться хочется. — Маме не говори, она сляжет. И отцу, он твоего… как там его? Гурлуг? Он из его спины ремни нарежет, если узнает. Нэрвен сияет в темноте белой улыбкой. Ей с братом не нужны свечи, чтобы видеть друг друга в полной темноте. Она спускает со спины ткань рубашки и демонстрирует чёрно-серые пятна на лопатках и шее под волосами. — Фу, ты же моя сестра! — с чувством воскликнул Амдир. — Фу! Как мне теперь с ним в дозор ходить? Нэрвен с ленивой грацией поправила ворот, скрывая синяки, которые на её бледной коже смотрелись как следы от когтей. — В дозоре Гурлуг — лучший воин, а здесь... здесь он просто знает, как обращаться с госпожой. Амдир скривился, изображая крайнюю степень отвращения, но в глубине его глаз плясало жуткое любопытство. Он знал Гурлуга — огромного, нелюдимого урука. Он был одним из тех, кто разорил деревни возле гор, а сам Амдир потом с его же подачи распространял слухи о живых мертвецах, живущих в горах, чтобы никто не вздумал поселиться снова. Гурлуг отличался тем, что контролировал свою свирепость, мог мгновенно успокоиться, когда заканчивался бой, но во время схватки даже свои его сторонились: не потому, что он мог их в запале пустить в расход, а потому что его ярость казалась отдельной силой, опережавшей его на несколько метров. Не хотелось попасть под этот таран. Мысль о том, что этот зверь смеет касаться его сестры, казалась Амдиру кощунственной, но в то же время странно правильной. С ней никто другой и не справится. — Если Гурлуг решит, что он теперь особенный и начнет хвастаться у костра, я сам перережу ему глотку раньше отца, — предупредил Амдир. — Ради мамы. Госпожа… — фыркнул он и передёрнулся. — Как хорошо, что я не видел! — А мог бы! — расхохоталась Нэрвен. — Мы от тебя на три шага отошли. Адар обычно не отправлял обоих детей в дозор по горному пути, но в этот раз он хотел сам проверить дальнее пастбище, где жили их лошади в тёплое время. Орки предупредили его, что там начали появляться люди, видимо, не настолько их напугали байки о мертвецах. Он велел двоим сопровождать себя, а Амдира, Нэрвен и остальных отправил по главной дороге. Среди людей уже стали распространяться слухи о таинственном хранителе гор, высоком эльфе на вороном коне, который стережёт три пути через Белые горы. Некоторые редкие путники даже стали оставлять в дар мечи и вино, покупая мирный проход. Адар сказал урукам не трогать путников: и так хватит, что они освободили предгорье от деревень. Ночевать предстояло в одном из гротов, и там-то Нэрвен и решила, что надо воспользоваться отсутствием Адара в поле зрения. Остальные её не волновали. Грот был сырой, как замшелое дупло. Нэрвен, которая терпеть не могла сырость – уж лучше сразу дождь – схватила плащ и скользнула за валун, в самую глубину, туда, где тени превращались в кромешную темноту. Темнота моргнула алыми глазами. — Рискуешь, дитя, — хмыкнул Гурлуг, даже не двинувшись с места. — Это ты рискуешь, знаешь, чья я дочь, — оскалилась в ответ Нэрвен. Её потряхивало от предвкушения и страха. — Владыку третьим в нашу постель положишь? Прямо с первых слов? — урук раскурил трубку. — Привыкла за его спиной прятаться. Уходи, маленькая ещё. — Не вижу постели, — Нэрвен демонстративно огляделась. — Это твои глаза эльфийские в темноте не различают, — смех у орка был рычащий, больше похожий на лай. — Так ты перед эльфийкой спасовал? — Нэрвен стянула через голову тонкую кольчугу, единственное из брони, что она надевала в дозор, рубаху, взялась за пояс штанов, но остановилась и усмехнулась. — Нет, ты знаешь, я передумала. И в следующий миг налетела спиной на каменную стену, словно покрытую холодной болезненной испариной. — Не уйдёшь теперь… — прошипел урук, развернул её и впечатал в стену уже лицом. Нэрвен даже обрадовалась: она понятия не имела, что делать, как себя вести, а тут у неё не было возможности даже двинуться, она только держалась за выступ, чтобы не свалиться на колени. Было больно, очень больно, но в то же время она ощущала шальной огонь во всём теле. Хотелось ещё этой боли – как в хорошей драке, как после долгой скачки. Гурлуг намотал её косу на руку, потянул, заставив её выгнуться — она вцепилась в него до крови, добилась того, что он отпустил волосы, и опустила голову. В ней внезапно проснулась злость: как он смел её – её! – схватить за волосы? В сыром гроте, прижатая к ледяному камню, она наконец поняла, почему отец называл страсть «огнём душ». Это не был свет, это был пожар — удушливый, жаркий. Гурлуг, почуяв её ответную ярость, лишь сильнее прижал её к стене, наваливаясь всем весом, выбивая из неё дыхание. Он не щадил её, не заботился о её хрупкости — и Нэрвен отдавалась этому разрушению с жадностью. Когда всё закончилось, Гурлуг отстранился так же резко, как и напал. Он снова раскурил забытую трубку, и в слабом свете Нэрвен увидела его оскал — в нём не было нежности, только угрюмое уважение хищника к хищнику. Нэрвен трясущимися руками натянула кольчугу прямо на голое тело, чувствуя, как холодные кольца обжигают горящую от ссадин кожу. Она даже не посмотрела на Гурлуга, словно он для неё больше не существовал, но он снова перехватил её. «Кровь», — сказал он и коснулся языком царапины на её щеке. Нэрвен внезапно почувствовала жуткую усталость, такую, что подогнулись колени, и бессильно опустила голову на плечо орка, пережидая приступ дурноты. Она не чувствовала стыда за слабость — она ведь женщина, ей можно всё. Гурлуг стоял неподвижно, позволяя ей висеть на себе, — огромный, свирепый, но надежный, как сама гора. Его сердце билось гулко и сильно, и этот ритм помогал ей справиться с тошнотой. Он не пытался её обнять; он просто был рядом, признавая её право на эту минутную слабость после боя, который они оба выиграли. — Иди, — сказал он, когда дыхание её выровнялось. Он отстранил её почти грубо, возвращая в реальность. — Выспись, завтра весь день в пути. Если кто-то увидит тебя такой, мне придётся его убить, и владыка мне не простит. — Всё это время про владыку думал? — подначила Нэрвен. — Так и думала. Поэтому сзади, чтоб лица не видеть? Орк расхохотался и от души шлёпнул её по заду. — Огонь дракона в тебе, девка, — с чувством сказал он. — Дотла сожжёшь. Нэрвен любит всё, что делает. Когда она слушает рассказы Эстель о великих эльфийских воинах и мастерах, едва не рыдает над судьбой тех, кто погиб в гаванях, пал от рук собственных братьев, она не притворяется. Она сбегает в пещеры через ущелье среди дня, когда все спят — и забирается на лежбище между двумя орками с восторгом от грядущего веселья. Адар смотрел на двух идиотов, решивших закончить свою смертную жизнь наиболее быстрым и болезненным способом, и понимал, что у него нет слов. Нечасто такое случалось, он даже перед Мелькором не затыкался, но сейчас ему было просто не по себе. Бахрум и Драгша явились к нему с просьбой благословить брак. Адар только рот раскрыл, чтобы сказать, что двух мужиков женить не будет, даже если ему за это принесут голову Саурона на блюде, как те продолжили, что им обоим нужна Нэрвен. — Что значит «нужна»? Выбирайте выражения, пока я не выбрал вам новые головы. — Мы пришли свататься, — пояснил Бахрум, выступая вперед. — Мы посовещались. Она сильная, мы сильные. Вдвоем мы обеспечим ей лучший дом, лучшую добычу, ты сам знаешь, какие мы воины. Она — твоя дочь, ей одного мужа мало будет, заскучает. Адар застыл. Он, конечно, много что видел, несколько тысяч лет возглавляя такой народ как орки, но эти двое сумели застать его врасплох. «Заскучает». Он вообразил себе этот сменный караул в спальне Нэрвен, и ему поплохело. Ей же всего пятьдесят, она же ещё… она старше обоих дураков, вместе взятых. — Вы... оба? — проговорил он, всё ещё надеясь, что ослышался или не так понял. — Сразу? — А чего делить-то? — искренне удивился Драгша. — Мы братья по оружию. Обид не будет. Она нас обоих уже… ну, это… одобрила. Сказала, что мы как два глаза на одном лице, без одного можно, но грустно. Адар прикрыл глаза и взмолился всем Валар о том, чтобы Нэрвен одобрила это всё только в теории. Грустно ей с одним. Грустно! Он представил лицо Эстель, если она об этом узнает, и понял: он должен это остановить, даже если придется придумать самый безумный закон в истории Средиземья. — Нельзя, — отрезал Адар, пытаясь придать голосу весомость древнего пророчества. Некстати вспомнилось, что Мелькор, в храме которого и была зачата Нэрвен, особой разборчивостью не отличался. Сколько ж ему будут аукаться все его ошибки? Один раз кровь не вытер, потом практически всё потерял; один раз захотел быть романтичным в старом храме, спустя полвека ему прилетает. — Почему? — Потому что я не хочу, — Нэрвен, видимо, решила его пожалеть, и выступила из тени. — Не надо прикрывать меня, отец. Вы что устроили? — Так мы это… — начал было Драгша, преданно глядя на неё. — Мы о будущем, Нэрвен. — О чём?! Не нужен мне никакой брак, — Нэрвен повернулась к Адару. — Ни с одним, ни с двумя, ни с целым десятком. Что они там себе надумали в своих пустых головах — это их личные трудности. Я им ничего не обещала. Бахрум обиженно засопел: — Но ты же сказала, что мы как два глаза… — Да! — отрезала Нэрвен. — Потому что вы оба на меня пялитесь так, что скоро сквозь меня горизонт видно будет. Пошли вон отсюда оба! Отец… — просительно начала было Нэрвен, когда они остались наедине, но Адар прервал её, подняв руку. — Не хочу ничего знать. Но если ещё раз ко мне придут с такими речами, я дам своё согласие. А я слово своё держу, Нэрвен. — Больше никто не придёт, — пообещала Нэрвен, и за дверью Адар услышал её рычание. Шоры милостиво вернулись на его глаза, чтобы он и дальше мог сознательно выбирать слепоту по отношению к дочери и её поступкам, но он не мог, помимо ужаса, не чувствовать ещё и гордость. Его Нэрвен была полностью свободна от всех рамок, предрассудков и страхов. Она, бессмертная и прекрасная, жестокая и одновременно милостивая, видела равных в смертных уруках, ещё носящих следы рабской жизни. Пройдёт ещё не один век, пока они станут по-настоящему приближены к ней, хотя бы немного, но она уже протягивает им руки. Не смотрит сверху вниз с пьедестала своей вечности и красоты, а ложится с ними в постель, не ощущая превосходства. Адар строил мост искусственно, а Нэрвен сама была мостом между старым и новым мирами. И ей всего пятьдесят. Подросток. Перерастёт, малодушно понадеялся Адар. А потом были погребальные костры. Нэрвен сама поджигала их, взяв у отца факел. Бахрум и Драгша как прожили всю жизнь бок о бок, так и умерли тоже вместе, практически в один день. Семьдесят лет пролетели как одно мгновение. Нэрвен, не постаревшая ни на день, стояла между двумя кострами и надеялась, что их жар заставит её слёзы высохнуть прямо на глазах, не позволит выкатиться на щёки. «С пламенем возвращаешься во тьму, — проговорил Адар сначала одному, потом повернулся ко второму. — С пламенем возвращаешься во тьму». Нэрвен почувствовала, что он подошёл и встал за её спиной. Молча, не проронив больше ни звука. — Это нечестно, — проговорила Нэрвен. Она была уверена, что совладает с голосом, но губы задрожали, и она согнулась, держась за живот, словно её ударили. Адар, не скрываясь, провёл ладонями по лицу, стирая слёзы. — Они пробыли со мной так мало! Ведь не было войн, не было… это просто время. — Они прожили дольше, чем практически все мои дети, — сказал Адар, погладив её по голове. — И они не видели войны. Они не были рабами. У них была ты. Это была хорошая жизнь, и уж поверь, я их не забуду. — Мне придётся хоронить всех, кого я знаю, — в ужасе проговорила Нэрвен. — Всех! Адар согласно кивнул и притянул её к себе, обнял, позволив отрыдаться на своём плече. Впервые Нэрвен по-настоящему задумалась о том, что на самом деле скрывается за словами «владыка-отец». Уруки смотрели на них, переговариваясь — многие знали о связи Нэрвен с двумя друзьями, но никто и предположить не мог, что бессмертная и прекрасная дочь Адара будет рыдать по ним, как матери плачут по детям. Адар — да, но он владыка-отец, к нему другие ожидания; он вечен, его память чертоги, но теперь уруки осознавали, что среди них новое божество. Нэрвен, любящая их столь же сильно, как и Адар. Слёзы среди орков считались всегда постыдным делом, но не когда по тебе плачут двое вечных. В свете костров лицо Адара казалось величественным и страшным, как древнее изваяние, а Нэрвен казалась ещё красивее, и с тех пор уруки умирали и с её именем на устах. — Мы берег, а они волны, — тихо сказал Адар, слушая рёв погребального огня. — Не меряй свою жизнь их жизнями, или сойдёшь с ума от горя. Нэрвен, после этих похорон два дня спавшая на тёплом пепле, не в силах уйти и оставить эту историю лишь в памяти, не раз зарекалась больше никогда не открывать своего сердца, но не могла удержаться и снова и вновь падала в эту бесконечную пропасть. Эстель не находила себе места. О, она знала. Ужасалась поначалу, и впервые Адар был в том же ужасе, что и она, потом смирилась. А теперь снова ощущала стыд за себя. Она обладает тем, о чем Нэрвен может только мечтать — нерушимым, вечным союзом с существом своего масштаба, но этот дар для нее проклятие. Она заперта в бессмертном союзе с тем, кого не может простить, в то время как ее дитя сгорает в любви к тем, кого не может удержать. — Не терзай себя, — Адар появился за её спиной беззвучно, как всегда. В доме без кольчуги и доспеха он передвигался неслышно, как огромный кот. Он снова понял, о чём она думает, и она уже перестала этому удивляться. — Твой холод — это то, что держит меня в узде. Если бы ты любила меня так, как Нэрвен любит своих уруков, я бы, наверное, рехнулся от собственного могущества.