Государь Мордора: Белые горы

Четыреста лет — ничто в сравнении с бесконечностью жизни эльфа, но они всё равно ощущаются долгим сроком. Эльфы так любят уединение, потому что словно застывают в созерцании, и дни кажутся им короткими, как взмах ресниц, а годы текут сквозь пальцы, не трогая сердца. Медленные движения, музыка, неспешные жесты — эльфы словно застывают в золотом меду, вслушиваясь в шёпот любящей их земли. Тишина, наполненная едва уловимым звоном — вот то, что царствует в эльфийских королевствах. Воины, вернувшись домой, погружаются в спокойствие, как в благоуханную прохладную воду. Но это совершенно невозможно, если в твоём доме пятеро взрослых детей с орочьей кровью и их невыносимый отец, считающий своим долгом нарушить любой покой. Эстель услышала очередной вопль и болезненно сжала виски пальцами. Дети в очередной раз что-то не поделили, поэтому в доме царил хаос. «Когда-нибудь они вырастут, — меланхолично сказал Адар. Он лежал на постели с написанной Эстель книгой и увлечённо читал, подставляя листы под свет свечи. — Не пойду, даже не смотри на меня. Убьют – позовут». Он перелистнул страницу. Эстель вгляделась — он взял её рассказ о путешествии, которое когда-то привело её в вечно ледяные долины без солнечного света, где стоят развалины древней крепости. Шум резко стих, и Адар обеспокоенно поднял голову; но новый звук удара, крик и грохот его успокоили, и он снова углубился в чтение. Эстель вздохнула и вернулась к своему занятию: она катала свечи, зная, что никто, кроме неё, этим заниматься не будет. Её дети прекрасно видели в темноте, Адар со свечкой только читал и чинил одежду и доспехи. Такое методичное, медитативное занятие обычно помогало ей отрешиться от всего происходящего, но в эту дождливую ночь и дети решили остаться дома, и Адар. Он вообще находился с ней в одной комнате, а при нём Эстель постоянно ощущала напряжение и беспокойство. — Некромант появился в Дол Гулдуре, — вдруг сказал Адар, не отрывая глаз от ровных строчек. — Что странно, потому что назгул в Минас-Итиле и Мордоре уже почти четыре века, то есть это не один из них. Или один из них откололся, но непонятно зачем. Назгул воцарились в Мордоре, и больше не было вопросов, кто зажёг алые огни, Адар перестал туда ходить даже один. Амдир получил подтверждение, что отец был прав в своих подозрениях и предположениях, и из крепости один носа не казал, только в дозор по горам. Адар о едином кольце ему не сказал, потому что прекрасно понимал: если Амдир узнает, что вся мощь Саурона завязана на такой мелочи, он обязательно попробует его найти и уничтожить. Что означало однозначный смертный приговор. Они оба, и Адар, и Эстель странным образом успокоились, когда угроза стала явной. Минас-Итиль пал, королей Гондора сменили наместники. Адар развёл руками и сказал, что так и думал. Орки стали стекаться в Мглистые горы, и Адар начал готовить из своих тех, кто сможет проникнуть в Мордор и узнать, что там вообще происходит. Это было сложно: уруки отличались и выправкой, и общим здоровьем на фоне поколениями живших в изгнании орков, поэтому сразу привлекли бы внимание, если не вызвали подозрений. Тем не менее, как только опасность обрела форму и лицо, дышать в Белых горах стало легче. Дети готовились к битве, уруки охраняли внешние рубежи города-крепости – их скрытности позавидовали бы и лесные эльфы. Сирион придумал систему наблюдения, благодаря которой несколько дорог проглядывались из одного наблюдательной вышки. — Ты говорил, что воля назгул подчинена Саурону, — сказала Эстель. — Да. Или Саурон там сам, или он велел кому-то из назгул сделать так, чтобы все отвлеклись на Дол Гулдур от Мордора. Не могу понять, почему он не появится в Мордоре. — Может, он пока не так силён, чтобы предстать перед своими слугами, — неуверенно проговорила Эстель. Адар ухмыльнулся: — Ну да. После того, как его эта эльфийская псина лапой придавила, он восемьдесят лет ныл в лесу, пока крыло не зажило. — Ты про Хуана сейчас? — уточнила Эстель. — Он был с Лютиэн. Ты там был? — Там нет, или я бы сейчас не говорил с тобой. Но мне пришлось сидеть с Майроном в Таур-ну-Фуин, пока он приходил в себя, и это был худший век в моей жизни. — Моргот не наказывал тебя… за это? За камень? — Он посчитал, что восемьдесят лет в компании Майрона были достаточным наказанием, — Адар посмотрел на Эстель поверх книги. — Впрочем, ничего хуже он бы и не придумал. Эстель не удержалась от усмешки и поскорее отвернулась, чтобы он не заметил. Она ловила себя на том, что редкие беседы доставляют ей удовольствие, он может рассмешить её парой фраз — и сразу же груз вины давил её невыносимой тяжестью: он враг, он тот, кто заставил её предать свою клятву, тот, кто заставил её прекратить поиски её настоящего супруга. Эстель страшно признаться себе, что её тянет к личности; не к тому, кто стал её тюремщиком, а к тому, кем он является без этой роли. Воин, владыка в изгнании, древний эльф и первый орк. Тот, кто знал эльфийского праотца и Моргота, кто договорился с Галадриэль и Шелоб. Ей нравится, как он смотрит поверх книги, как его сарказм скрывает глубокую усталость, такую живую, слишком живую для бессмертного существа. Адар заметил, но ничего не сказал и вернулся к чтению. — «Запах гнилого льда», — вдруг прочёл он вслух. — Как точно ты сказала. Эстель замерла, держа в руках теплую полоску воска. Она так переживала, когда он только взял её записи, но он молчал, она немного успокоилась, надеясь, что так будет и дальше и своё мнение он выражать не станет. Потому что ему не может понравиться, а она не должна желать, чтобы ему нравилось. — Я думала, ты скажешь, что я всё преувеличила, — тихо отозвалась она. — Напротив. Но это и хорошо, — он наконец посмотрел на нее, и в его взгляде не было привычного тяжелого внимания, только спокойное, почти уютное любопытство. — Иди сюда. Оставь свечи, хватит на сегодня. И Эстель пошла. Села рядом, только сейчас заметила, что на нём даже пояса нет – явный признак, что он не собирался вылезать из постели сегодня вообще. Она только приготовилась спросить, что это с ним, как в соседней комнате что-то ударилось о стену, потом покатилось по полу. Адар ткнул пальцем в сторону двери: — Если покатилось, значит, неживое. Не пойду туда. Эстель медленно опустилась на постель рядом с ним, чувствуя, как привычное напряжение в плечах сменяется странной, почти невесомой усталостью. За дверью снова что-то грохнуло — кажется, Энель и Эльм всё-таки сдержали вчерашнее слово и запихнули Сириона в бочку, — но Адар даже бровью не повел. Он лишь чуть сдвинулся, освобождая ей место, и отложил книгу на пол. «Я вылезу и убью вас!» — орал Сирион. «Положили мечи! — вступила Нэрвен. — Мечи в доме только враги обнажают!» Опять удар – судя по молчанию, это уже Амдир вступил, видимо, доконали, а у кузнеца рука тяжёлая. — Спи, — Адар отвернулся от неё к стене и закрыл глаза рукой. — Завтра дождя не будет, я надеюсь, тогда сделаю я твоё окно. Эстель давно говорила, что нужно прорубить в деревянном фасаде ещё одно окно и повесить ставни; слишком темно и тесно кажется из-за отсутствия дневного света. Она и не думала, что он помнит. Наверное, так живут семьи, подумалось ей. Она пыталась вспомнить, какой была её совместная жизнь с её эльфийским супругом, но не смогла даже задуматься, как будто собственный разум вытолкнул её обратно в сегодняшний день, не дав заблудиться в памяти. Эстель вытащила из-под себя волосы, которые даже не заплела с вечера, и отбросила их назад, чтобы не мешались, не подумав о том, что укрыла ими шею и грудь Адара. Он на миг приоткрыл глаза, глянул на неё из-под ладони, но сразу понял, что она это сделала случайным жестом, и снова улёгся, выдохнул, пытаясь унять внезапное частое сердцебиение. Тёплые волосы на холодной траве – это было его мостом в прошлое, и когда Эстель даже случайно мимоходом задевала его косой, он мгновенно ловил это ощущение, а тут волна волос, выплеснувшаяся на него. Эстель лежала спиной к нему, как и обычно, но случайно или нет, она прижалась спиной к его руке. Белые горы погрузились в ожидание. Адар сказал, что Саурон выдаст себя, явившись в Мордор и начав отстраивать Барад-Дур, а пока он этого не сделал, нужно просто сидеть и ждать. Бороться против назгула, засевшего в Дол Гулдуре, не зная, где его хозяин, бессмысленно, пусть этим занимаются эльфы Лихолесья, если им себя не жалко. Соваться в Мордор глупо, если там семеро из девятерых, ангмарец засел в Минас-Итиле, переименовав его в Минас-Моргул. Уруки Адара стали докладывать о людях, ищущих в горах убежища; Амдир и Нэрвен возглавили дозоры. Никто не должен знать, кто обитает в городе, никто не должен найти город или понять, что эльф-хранитель гор живёт там не один. Уруки ходили тихо, по-эльфийски, общались жестами, убивали мгновенно и забирали тела, плодя новые слухи о том, что горы пожирают тех, кто хочет поселиться в них. Снова вспомнилась легенда о стезе мертвецов; король мёртвых почти не показывался на поверхности, только изредка самому Адару, который с ним здоровался, словно они действительно были просто соседями. Уруки посерьёзнели. Никто из них не помнил даже частичной правды о Мордоре, Эрегионе и долгом путешествии в поисках дома, сменилось столько поколений, что даже письменные источники не сохранили бы знаний. Но у них были фольклор и вера, что когда-нибудь Адар вернёт им Мордор. Освободит обманутых и порабощённых и отведёт их в землю вечных сумерек и медного неба. В целом, они были вполне довольны и жизнью в горах: вид орков Мглистых гор внушал им отвращение, они не понимали, как живут их "дикие" сородичи и относились к ним с презрением, хотя и соглашались, что придётся их когда-то взять к себе. Кочевая орда за две с лишним тысячи лет стала оседлым горным народом с ремёслами и чувством корней. То, что уруков во много раз меньше орков, в расчёт не бралось: орки не мерили возможности категориями разумных рисков. Постоянные приграничные стычки и последующее уничтожение пытающихся освоиться в горах держали уруков и детей Адара в постоянной готовности, но это их успокаивало. Мир стал понятен: снаружи зло, охраняем то, что внутри. Эстель поддалась соблазну. Тишина и покой внутри города стали константой, Адар не тащил детей в разведку, с их последней вылазки прошли десятилетия. В городе была жизнь, простая, гудящая вечной орочьей бранью, приземлëнная — жизнь. И Эстель было невыразимо трудно сохранять в себе ненависть, обиду и безразличие под доверчивыми — только к ней — взглядами пятерых детей. Она даже не знала, в какой момент перестала вздрагивать от прикосновений, которые прежде превращались в настоящую пытку беспокойством. Адар как-то позвал её в дозор со старшими — Эстель сидела у костра, и когда Адар потянул её к себе, легко улеглась на его колени. Наверное, он опять стал её в чём-то подозревать, но Эстель выбросила это из головы: это его дело, его поле боя, она даже вмешиваться не станет. Нет сил больше на бесконечный незримый поединок. Даже стыд умолк. Эстель чувствовала себя раненым зверем, которого сам охотник, его подстреливший, и выхаживает. Дети словно ловят её сонное спокойствие: Нэрвен полулежит на земле, положив голову на плечо Амдира, сам он уже почти спит, засмотревшись на белые звёзды над головой. Адар накрыл Эстель своим плащом и вытянулся рядом, ткнув Нэрвен рукоятью меча, чтоб будила брата и отправлялась на смотровую площадку. Недовольно ворча на чёрном наречие, что обычно первые в дозор идут по старшинству, Нэрвен встряхнула Амдира и сунула ему в руки колчан. Оскалилась в сторону родителей, что они недалеко, так что им всё будет слышно, и поскорее убежала. Эстель запрокинула голову и провалилась в звёздное небо. Впервые за все эти годы у неё была возможность просто лежать под звёздами, не беспокоясь ни о чём. Даже то, что Адар лежал рядом, не раздражало, потому что он молчал и тоже смотрел. Эстель не знала, сколько часов пролежала без движения, забывшись в звёздном мерцании, но когда повернула голову, увидела, что Адар спит как эльф, не закрывая глаз, и в них отражаются россыпью созвездия. Когда Нэрвен и Амдир вернулись, Эстель уже спала под плащом одна, а Адар сидел возле костра и курил, бездумно поджигая сухие травинки. — Ложись, Амдир, Нэрвен, я пойду с тобой, — проговорил Адар на эльфийском, зная, что Эстель сразу же проснётся в тревоге, услышав сквозь сон чёрное наречие. Нэрвен кивнула, ничем не выражая недовольства по поводу того, что её лишили отдыха. Они вернулись на площадку, откуда было видно несколько дорог и подступов к горам: Сирион сделал систему отражений, благодаря которой из одного места можно было наблюдать почти все направления. Нэрвен поёжилась: плащ свой оставила у костра, ночь казалась тёплой. Адар глянул в специально проделанную трубу в скале и уступил место Нэрвен: — Смотри, — сказал он. Нэрвен заглянула и увидела едва различимый мерцающий огонёк – чей-то случайный костёр. — Это предгорье, — сказала она. — За чертой наших владений. — На подступах к нашим владениям, — поправил Адар. — Это беженцы. Раньше они бежали от Ангмара, теперь бегут от голода и разбоя. Для них эти горы — последний шанс. Они думают, что найдут здесь убежище. Нэрвен посмотрела на огонек с холодным безразличием. — Мы просто убьем их, если они пересекут черту, — сказала она. — Когда пересекут, — снова поправил её Адар. — Неизвестность гор и близость мёртвых страшит их меньше того, что они уже видели. А должны страшить больше. — Куда уж больше, — под нос себе проворчала Нэрвен. — Ещё один отпущенный тобой ребёнок, и Гондор перестанет верить в сказки о мертвецах, а легенда превратится в военный план, — проговорил Адар. — Мне и Эльму надоело подчищать за тобой. — Это же дети, никто не верит детям! — Нэрвен заупрямилась. — Мало ли что привидится ребёнку, встретившему мёртвых! — Точно не орки, — сказал Адар. — Дело дозорных не просто не допускать чужаков, нужно заставить всех поверить в то, что сами горы пожирают тех, кто смеет ступить на тропу, намереваясь здесь скрыться. Никаких стрел в телах и камнях, никакой крови на дороге. Обвалы, волки – да. Люди должны верить, что горы сами пожирают их, потому что они прокляты. Нэрвен долго молчала, глядя на далекий огонек. Детей ей было жалко. Она любила орчат, вышедших из младенчества, радостно возилась с детьми своих любовников, хотя категорически заявляла, что никогда не станет матерью сама. Маленькие люди ей их напоминали, такие же смешные и нескладные, только ещё и слабые совсем, как котята. Орчонок, которого обидели, особенно на его глазах убили мать, может кинуться в драку, попробует перегрызть руки, хоть как-то убить. Человеческие дети начинали плакать, и Нэрвен, не выносившая слёз, ничего не могла с собой поделать. — Я поняла, — наконец выдохнула она. — В следующий раз они увидят только туман. — Дети не виноваты, что их отцы ведут их в наши горы, — сказал Адар. — Но мои дети мне дороги, и я не хочу, чтобы они расплачивались за глупость чужих отцов и твоё желание почувствовать себя хозяйкой чужой жизни. — Ничего такого я не желаю! — Нэрвен, сохраняя кому-то жизнь, ты владеешь этой жизнью, — Адар вздохнул. — И всё то, что сделает тот, кого ты пощадила, отныне и твоя ответственность тоже. Если кто-то из отпущенных тобою детей вырастет и придёт сюда с мечом и огнём, кровь будет на тебе. И его, и его соратников, и твоих. Отпуская кого-то, ты даёшь ему послание, которое он принесёт к другим. Какую весть принесут те, кого ты отпустила? — Что в горах живут уруки, — с трудом проговорила Нэрвен. — Да, — Адар помолчал. — Благо, Эльм стреляет метко. Их смерть была быстрой. Додежурив положенное время, они вернулись к стоянке. Эстель продолжала спать; Амдир накрыл её плащом Нэрвен и лёг рядом, обняв и прижавшись. Адар не раз усмехался, что сыновья, уже пересёкшие границу в тысячелетие, до сих пор висят на Эстель, как маленькие. Нэрвен тоже улыбнулась, глядя на эту картину. Амдир из-за прямой осанки казался внушительнее даже Адара, с Эстель они выглядели ровесниками, поэтому картина казалась ещё смешнее. Адар многозначительно кивнул Нэрвен, мол, присоединяйся, но та мотнула головой, и остаток ночи они с отцом просидели рядом с одной трубкой на двоих. Адар ни словом не вспомнил прошедший между ними разговор, словно забыл о нём. День перехода по верхнему перевалу был ясным и тихим. Вечные снега отражали свет так ярко, что слепили глаза. Эстель плотнее укуталась в плащ и наклонилась к своей лошади, уговаривая её потерпеть: совсем скоро они уже пойдут вниз, а возвращаться предстоит подгорным путём через прорытый давно умершим чудовищем широкий лаз, который уруки использовали для быстрого перемещения на другую сторону хребта. Адар неодобрительно глянул на отсутствие поводьев, но промолчал, но когда лошадь Эстель оступилась, пересадил её на своего коня и пошёл пешком. Нэрвен тоже спешилась. Амдир замыкал, украдкой тыкая лошадь Эстель ножнами, чтоб шла быстрее. — Я утром ходила на площадку, — сказала Нэрвен, подойдя к отцу; она проваливалась не меньше, чем он, и шла по колено в снегу. Эстель прислушалась. — Ночью был обвал с южной стороны. — Странно, я не слышал обвала, — Адар насмешливо посмотрел на неё. — Надеюсь, никого не было в предгорье с той стороны. — Там никто не ходит, — подал голос Амдир, который в редкие моменты демонстрировал изумительный слух, хотя обычно до него было не докричаться, и Нэрвен поняла, что он тоже знает. Обнимался вчера с мамой и спал спокойно, зная, что Эльм, или Энель, или оба сейчас руководят отрядом, который устраивает обычное происшествие в горах. Следующую ночь Адар сам пошёл в первую очередь дозора и позвал с собой Эстель. — Тут нет площадки, но мы всё равно услышим, — поддразнила Нэрвен, получила тычок от Амдира и села рядом с костром. Адар проверил коней, а когда отвлёкся от них, Эстель была уже на полпути к скале, на которой обычно ночевали дозорные. Костры на ней не жгли, слишком заметно издали. Эстель завернулась в плащ, присев у скалы, дождалась, пока Адар сядет рядом и укроет её и себя сверху своим, прижав её к себе. Они сидели так, когда только очутились в Белых горах. Эстель не могла поджать ноги из-за округлившегося живота, у неё уже был конец срока, а у Адара был маскировочный плащ, который вообще не грел, и если бы не его раскалённая кровь, она не пережила бы ту первую ночь. — Мир пуст и полон. Свет в моих руках, — проговорил Адар, садясь рядом и обнимая её, — объятый сном, ждёт времени… — Откуда ты знаешь эти стихи? — перебила Эстель, подняв голову. Адар слабо улыбнулся. — Помню, — проговорил он. — Ты точно из тэлери, — убеждённо сказала Эстель. — Ты можешь петь? — Я помню слова, но не могу дать им звук, — сказал Адар и вздохнул. Это было так спокойно, так по-живому, что Эстель опустила голову ему на плечо, ловя эту тень обычности, нормальности, такую редкую в её жизни. Как будто всё по любви. Ей самой стало невыразимо легко, когда она внутренне согласилась принять навязываемые ей правила игры. Значимую роль играло то, что она перестала верить, что когда-нибудь выйдет за пределы Белых гор куда-то, кроме Мордора, откуда вообще не будет шансов вырваться. Она так старается, две тысячи лет хранит свою непоколебимость, подпитывая её стыдом и душевной болью, но это словно уходит в никуда. Ей не выбраться. Адар не позволит ей даже умереть, чтобы уйти от него. Дети её никогда не поймут её боли, потому что она сама им не скажет. Они хотят видеть её счастливой, потому что делают всё для этого, а она сама их раз за разом разочаровывает. Они стараются больше, думая, что дело в них – и дело в них, именно ими Адар приковал её к себе. Но в миг, когда она сдастся, ошейник станет бесценным ожерельем. В небе над пиками гор медленно поворачивались созвездия, которые видели их обоих ещё молодыми. Адар думал, что Эстель смирится за двести лет, ну за триста, но она продержалась почти две с половиной тысячи. Он не сломил её насилием, не смог ничего добиться лаской, ему не помогли его дети, старательно играющие отведённые им роли. Время, лишь время, его незримый союзник. Ждать Адара научил Мелькор. Зная, что рассуждать о теориях с Майроном бесполезно и раздражающе, он будет докапываться до каждого слова, пока не выведет идеальную формулу, Мелькор иногда выбирал себе в собеседники Адара, для которого все теории были блажью и годились только для пьяных разговоров. Мелькор был тем, кто считал, что время не абсолютно, а зависит от множества факторов, по сути, у каждого своё собственное время. Если ты смотришь на то, как сыплется песок из верхней чаши, то минута, за которую он кончится, длиннее минуты, когда устал и засыпаешь. Для наглядности и осознания неоспоримой правоты своего создателя, Адар пролежал на ледяной скале столько, что потерял счёт времени, а потом получил собственный очаг и одеяло и признал, что да, время снаружи и на холоде течёт медленнее, видимо, тоже замерзает. Эстель долго держалась. Ненависть терзает куда злее холода и одиночества, Адар знал это по себе. К Мелькору он не испытывал и малейшей толики тех чувств, которые переполняли его, стоило лишь подумать о Сауроне. Свидетель и причина падения никогда не получат прощения; так он говорил себе, так твердил – пока не оказался сам тем, кто ломает чужую волю. Саурон тоже не причинял боли сам – ему это не нравилось, он считал это ниже своего достоинства и делегировал другим. Наоборот, он грел и беседовал. Адар как мог избегал осознания того, что пользуется его методами, хотя своим повторением за Мелькором едва ли не козырял. Майрон вообще не понимал, почему Адар его ненавидит, но его это особо и не волновало, пока они не оказывались бок о бок при исполнении поручений Мелькора. Звезды над Белыми горами начали меркнуть, растворяясь в сером предрассветном тумане. Адар почувствовал, как Эстель полностью расслабилась в его руках, наконец-то ему сдавшись. Но ему было мало этого знать, он хотел, чтобы она с этим согласилась. — Твой свет теперь мой, — тихо сказал он и поцеловал её в волосы. Миг, два, три… Эстель молчала, потом медленно повернулась, коснулась губами его щеки – ещё не поцелуй, но почти. Адар постарался отогнать воспоминание о том, как Мелькор снова спросил его, не лучше ли жизнь в истине смерти во лжи – Адар тогда посмотрел на Майрона, и тот медленно прикрыл глаза, едва улыбаясь уголками рта. Адар кивнул. Майрон обещал ему место в новом мире без лжи и иллюзий; в целом, почти не солгал, иллюзий у Адара не осталось очень быстро. Он поднялся на ноги, по-прежнему прижимая Эстель к себе. Она не отстранилась и впервые не замерла, оцепенев в его руках. Она мягко прижалась, поразив его тем, что он когда-то считал, будто она уже ему поддалась; нет, только сейчас она подхватила его движение, словно оказалась с ним в идеальном балансе на тонкой нити над пропастью. То взаимодействие, ощущавшееся на уровне клеток, которое было между ними возле священного озера, вдруг вернулось, и Адар осознал, что того, чего он добивался от неё две с половиной тысячи лет, он не получал и отзвука. Когда они спустились, Амдир возился с огнём и не сразу их заметил. Адар даже не успел разозлиться, что разведчик должен слышать всё, что происходит, а не позволять к себе подкрадываться – сын обернулся и посмотрел на них с таким удивлением, что он даже оглянулся на Эстель, не понимая, что не так. Нэрвен выпуталась из плаща, сонная и недовольная, мрачно глянула на них и вдруг отвела взгляд. — Какой ужас, неужели по мне тоже так видно?! — простонала Нэрвен, когда они с Амдиром отстали на спуске. Она была уверена, что всегда держит свои романы втайне, но отец и мать после нескольких сотен лет в отношениях искрят так очевидно, что наверняка и по ней было видно каждое увлечение. — По тебе — нет, — уверенно ответил тот и сжал челюсти, скрывая смущение. — Но тут просто на лбу написано: «Мы идём делать детей» или что-то вроде того. У обоих. — Куда уж больше-то, — Нэрвен закрыла лицо руками. — Раньше такого не было. Ну зачем сейчас, мы же так хорошо проводили время! Я почти представила, что у них только мы, как будто нет этих проклятых младших! Они спускались к подземному проходу, наблюдая за тем, как тени Адара и Эстель сливаются в одну длинную ломаную линию. Никогда ещё Амдир и Нэрвен не чувствовали себя настолько лишними. — Такого ведь не было, — беспомощно повторила Нэрвен. — О чём они там говорили? — Сирион их увидит и уйдёт в горы жить к волкам, — усмехнулся Амдир. — Ладно, успокойся. Женаты, в конце концов, что ещё от них ждать. — Мама никогда не была… такой, — пробормотала Нэрвен. — Или ты не видела, — подначил старший брат. — Вот тебе и ответ, почему он тебя однажды чуть не отправил рыть себе отдельную пещеру, когда ты ей нахамила. Они вошли в подгорный лаз. Солнечный свет, отраженный от снега, мгновенно сменился густой, пахнущей сыростью тьмой, и Амдир с Нэрвен некоторое время шли вслепую, не успев привыкнуть. Нэрвен споткнулась об один из порогов и глухо выругалась на черном наречии. — Тише, — бросил Адар через плечо. — Здесь каждое слово живет долго. — Как и некоторые картины в моей памяти, — буркнула Нэрвен так, чтобы слышал только Амдир. Перед глазами стало проясняться, и Нэрвен увидела, как Эстель медленно ведёт ладонью по руке Адара от локтя вверх, глянула на Амдира – тот изобразил рвотный позыв и весело оскалился. — Я сейчас ослепну, — прошипела она, закрывая глаза. — Амдир, скажи мне, что мы уже пришли. — Почти, — с каким-то мазохистским удовольствием отозвался брат, который так и не определился, что чувствует. — Терпи. Когда в пещерах уруков появился Амдир со словами, что решил пожить пока тут, где здесь пиво и лежанка, никто не удивился: старший сын Адара едва ли чаще, чем дома, спал среди своих воинов. Когда туда же заявилась Нэрвен и без каких-то особых прелюдий уселась на колени к десятнику, позубоскалили, но тоже не придали значения. Эльм, внезапно возжелавший пьянки в стиле адарова первенца вызвал некоторые подозрения, но и это орки приняли как данность. Но когда в пещеры заявился Энель с одеялом и словами, что побудет недельку, а за ним следом и Сирион, чего никогда прежде не случалось, число вопросов стало больше, чем вес субординации. — У вас там что, в доме крыша протекла, или владыка-отец не в духах? — поинтересовался сотник, протягивая Амдиру вторую кружку. — О, у него прекрасное настроение, — тихо сказал Сирион и переглянулся с братьями, впервые с ними в чём-то солидарный. — И пока оно у него не испортится, я туда не пойду. — Где тут пиво, я не могу пережить это всё трезвой! Амдир допил, хлопнул сотника по плечу и присел рядом с Сирионом. — Ну что, мастер по металлу, как тебе погодка в родных пенатах? Сирион хмыкнул. — Я так понимаю, перед каждым из нас они так… мирятся? — Нет, — Амдир усмехнулся. — Но я-то оттуда ушёл из мужской солидарности, Нэрвен просто не выносит нежностей, а вас что вынесло? Не выдержали, что мама не над вами трясётся, а в кои-то веки о вас не думает? — С ними рядом нет воздуха, чтобы дышать, — подумав, сказал Сирион. — Никогда не чувствовал? Воздуха действительно не хватало. Миг, когда Эстель отпустила свою жизнь, полностью передав её в руки Адара, стал поворотным. Несмотря на ожидания Амдира и Нэрвен, Эстель и Адар не заперлись в своей комнате вдвоём, чтобы не выходить оттуда минимум неделю; наоборот, они продолжали существовать в общем мире, заниматься обычными делами, Эстель даже привычно засела за свои записи. Но они настолько были связаны этим новым, неизведанным единением, что дети ощущали невидимые натянутые нити между ними, на которые словно постоянно натыкались и путались в них. Это было то чувство, из-за которого Тингол и Мелиан застыли в оцепенении на долгие годы. Эстель не отдавалась этому чувству полноценно, потому что для неё это было поражением и отказом бороться дальше, она сдалась на милость победителя и потому не могла принять своё чувство, ведь любовь не может быть снисхождением; но Адар, знавший истинное положение вещей, понимавший, кто с ним рядом – та, кому он поклялся в верности десять тысяч лет назад, был состоянии абсолютного покоя и древнего могущества. Он словно снова надел кольцо, словно оказался во времени до своего падения. Когда он сказал, что её свет теперь принадлежит ему, он ни словом не солгал. Её свет действительно вошел в него, дал ему силы, невиданные им доселе. То, что он искал в ней, в её обществе, в иллюзии её согласия, вдруг стало ему принадлежать целиком и полностью. Адар стянул через голову перевязь, повесил меч на спинку стула, с трудом снял тяжёлую кольчугу и подкольчужник. Практически впервые он сидел в доме в одной рубахе с закатанными рукавами – ему не было холодно, хотя очаг не горел. Тишина показалась спокойной, хотя обычно она значила, что где-то в глубине дома происходит что-то страшное. Они заметили, что дети потихоньку исчезли, но не стали даже обсуждать: это было правильно. Им самим нужно было время. — Зажги огонь, — тихо попросила Эстель, глянув на него. Он хотел сказать, что ему не холодно, но понял ещё раньше, словно услышал вслух: «Я хочу тебя видеть». Это было не то же самое, как когда она смотрела на него, пытаясь не уйти в обман, напоминая себе, кто он и что делает с ней. Она хотела видеть его, как тогда у озера, когда они, познав первую близость, оба с любопытством разглядывали друг друга, замечая малейшие выражения в лицах. Иглой печали кольнула мысль, что она смотрит так на другого, на того, кто заставил её отступить от клятвы, но Эстель не могла больше мучить себя и отвернулась от своей совести. Она понимала, что когда-нибудь осознание похоронит её под чудовищным грузом вины и стыда – но потом. А пока что есть золотое солнце в окно, означающее, что город за дверью погружается в сон, красный огонь в очаге, освещающий постель, наконец-то кажущуюся не дыбой, а брачным ложем. Эстель выскользнула из платья, сняв его одновременно с рубашкой; у Адара на руке под плечом повязка, жёсткая от высохшей чёрной крови, он случайно проводит ей по её спине, когда обнимает, и от этого мурашки бегут по всему телу. Эстель выгибается под ним, чувствуя сладкое предвкушение, и когда он приподнимает её, прижимая к себе, в блаженстве запрокидывает голову. Она полностью в его руках, даже не касается постели, и ни единой мысли не остаётся, ничто не терзает её, словно во всём мире остались они вдвоём. Не как в храме, когда страсть стёрла границы и затуманила разум; она сама отдала ему всё, отдалась сама, без принуждения даже мысленного, без внутреннего торга и страха. Как было раньше, на пустынном берегу. Адар осторожно опустил её на постель и провёл ладонью по её щеке, наклонившись так близко, чтобы чувствовать на губах её дыхание, сбившееся из-за его движений. Перегнулся через неё, собирая её волосы, свесившиеся до самого пола и укрывшие камни драгоценным ковром. Ощущать её под собой, разнеженную, ослабевшую от удовольствия и наконец-то его принявшую, было одним из лучших чувств, которые он когда-либо испытывал. Они неделю жили в доме вдвоём. По ночам, как всегда, Адар уходил в предгорье и на охоту вместе с Амдиром, и оба делали вид, что всё как обычно. Эстель по вечерам и утрам, ловя солнце, лелеяла свой яблоневый сад. Нэрвен с горя напивалась так, что впервые пропустила свою очередь в дозоре. Энель и Сирион вернулись домой первыми. Когда переступили порог, с опаской поглядывая на родителей, чувствовали, как будто входят в не знакомое им место, а не туда, где прожили всю жизнь. Адар возился с сапогами, пытаясь спасти то, что давно надо переделать заново, и приветственно кивнул сыновьям, даже не подумав спросить, как им было в общих пещерах. Эстель дошивала зимний поддоспешник Эльма, делая на плечах широкие кожаные накладки: сын втайне страдал от тяжёлой кольчуги, и она пыталась ему таким образом облегчить жизнь. Искрящее напряжение между Эстель и Адаром сменилось на невероятное чувство успокоения и тишины, каких никогда не было прежде под этой крышей. Дети, привыкшие жить в атмосфере напряжённой лжи, вдруг оказались и чистоте и искренности, непривычной, но такой приятной в сравнении. Они не могли это осознать, понять, так как не знали, что именно произошло и что было раньше, потому просто сочли, что родители, обычно спорящие по мелочам из-за того, что маме скучно, а отец над ней вечно посмеивается из-за того, что-то на эльф, вдруг решили отбросить привычные маски, оставив только то, что между ними на самом деле. — Ну и как дома? — усмехнулся Эльм, встретив Сириона через несколько дней в кузнице. — Удивительно хорошо, — спокойно отозвался тот. — Начинаю думать, что проблема была не в том, что у отца с мамой новый медовый месяц, а в вашем присутствии. Мы живём сейчас вчетвером, и всё просто прекрасно. Эльм скептически хмыкнул, но под утро явился домой на ужин, подозрительно поглядывая на Эстель. Спокойствие дома удивило его, как и то, что Энель и Сирион тихо и вполне дружески общаются друг с другом. Адар сидел за столом в светлой рубахе навыпуск с закатанными рукавами, даже пояса на нём не было, и видеть отца, всегда готового надеть кольчугу и идти в бой, настолько разобранным вне его собственной спальни было непривычно. Эстель обрадовалась Эльму, но не так, словно тот отсутствовал десять дней, а как будто ушёл только вечером, сказала примерить поддоспешник, она его почти закончила. Нэрвен было тяжелее всех. Она была единственной дочерью Адара, поэтому её роль в семье свелась к вечной конкуренции за его внимание и одобрение. Если с братьями она соперничала открыто, то тягаться с Эстель приходилось тайно даже от самой себя. Нэрвен старательно обесценивала всё, что делает Эстель, если это не касалось материнства, того, от чего сама Нэрвен отказалась давно. Нэрвен считала мать той, кто дарует жизнь, любила её, готова была братьям глотки перегрызть за лишнюю минуту в её тёплых объятиях, но не признавала за ней никакого права на мнение и не понимала, о чём там Адар может с ней разговаривать. Если бы напряжение между отцом и Эстель было просто влечением, Нэрвен бы лишь посмеялась, как Амдир, но она чувствовала духовное единение и как ни старалась свести его на словах к постели, сама прекрасно понимала, что это для них второстепенно. Их гармония доставляла ей одновременно боль и радость. Как ребёнок, она не могла не ощущать себя счастливой и защищённой, видя проявления любви между родителями; как вечный соперник матери, она не могла смириться с тем, что она выходит за рамки отведённой ей роли. Эстель, а Нэрвен встретила её первой, выглядела как обычно. Нэрвен окинула её цепким взглядом, надеясь зацепиться хоть за что-то, чтобы потом упиваться своим презрением к её положению адарова трофея, но как назло ни единого покраснения, ни выбившейся пряди, ни неаккуратной шнуровки: королева гор спокойно и величественно встретила на пороге своего дома её, провонявшую пивом, спёртым воздухом пещер и постелью десятника, которую последний раз меняли, когда десятником был нынешний сотник. Эльм, Энель и Сирион сидели рядом с отцом, балансируя луки. Никогда прежде Нэрвен не видела, чтобы он объяснял что-то нескольким братьям одновременно, наоборот, что он, что мама, что сменяющиеся орочихи-няньки — все старались разделить детей, чтобы свести на нет их вечные споры и драки. Но сейчас всё было мирно. Нэрвен, проходя, бросила, что у них эльфийский кружок по вышиванию, но к её удивлению никто даже не оскалился и не зарычал. Адар усмехнулся и предложил ей сменить одежду на то, что не стиралось в пиве, и присоединиться, а то скоро её стрелы будут лететь в обратном заданному направлении. Эстель, заглянув к Нэрвен, когда та стояла полуголая, предложила заплести ей косу, и Нэрвен неожиданно для себя согласилась. Чувствуя ласковые прикосновения к волосам, Нэрвен ощущала, как на глазах закипают жгучие слёзы. Она ощущала себя отрезанной от этого тихого умиротворения, воцарившегося в доме. Когда тут был хаос, она была его частью, причём главной: она призвала к порядку распоясавшихся братьев, она защищала ранимость и нежность Эстель, не позволяя говорить при ней на чёрном наречии, но сейчас понимала, что ей лишь позволяли чувствовать себя главной. Она по-прежнему не видела в Эстель внутренней силы; по её мнению, в ней была лишь способность очаровать Адара своей слабостью, но она и подумать не могла, что это даёт ей такую власть, которая меняет в доме всё. Идея матриархата ей всегда нравилась, но она не представляла Эстель хозяйкой дома и города-государства; она слишком печальна и отстранена, у таких не может быть влияния и власти, и Нэрвен считала настоящей главой семьи себя, сидящую на троне Адара с двадцати лет. Амдир явился последним. Привычно задержался на пороге, ожидая, что в него сейчас что-то полетит, но в доме царила такая тишина, что он даже подумал на какой-то миг, что никого нет. — Только скажи что-то, — подала голос Нэрвен. Амдир скользнул взглядом по её убранным в сложную косу волосам и ухмыльнулся. Рядом с сестрой появился Сирион с такой же причёской, и старший уже не сдержал смех. — Если сейчас отец выйдет с косой, я уйду жить в пещеры навсегда, — сказал он. — Ради такого — да что угодно, — усмехнулся Адар, появляясь в дверном проёме. Выглядел он как обычно, но широкого пояса на талии не было. — Ты вернулся или за вещами зашёл? — А что, ты на моё место уже стол себе мысленно поставил? — огрызнулся Амдир. — Стол и стойку для мечей, — поправил Адар и пожал плечами. — Но ладно, живи. Находиться в присутствии Адара и Эстель детям было непривычно. Они не говорили друг с другом больше или меньше обычного, не переглядывались как-то по-особенному, даже прикосновения у них были реже, чем прежде, когда Адар загонял её в угол постоянным присутствием и напоминанием о себе. Но любое действие каждого из них дополняло то, что делал второй, все их движения казались выверенным идеальным танцем; им даже не надо было смотреть, чтобы чувствовать присутствие и предугадывать любое намерение. Адар получил то, к чему стремился, идя напролом по чужой воле. Эстель получила передышку и время, чтобы собрать себя в целое при его помощи — чтобы снова увидеть и вспомнить, что он сделал с ней. Но до этого было ещё далеко, и дом за скромным тёмным фасадом был полон незримого света. — Я не удивлён, точнее, удивлён тому, что только сейчас, — сказал Эльм. Нэрвен первая ревниво заметила, что Эстель неосознанным жестом кладёт руку на живот при любом резком звуке, или когда ей надо встать. — Шестой, — вздохнул Амдир. — Нам опять перекраивать карту Мордора и делить теперь на шесть наделов. — Отец слишком буквально воспринял слова договора о том, что его дети должны вступить в битву с Сауроном, и решил родить себе армию, — Энель рассмеялся. Шутка была старая, но каждый раз отлично ложилась в любой разговор о будущем. — Или Сирион его разочаровал, вот он и решил, что нужна замена. — Судя по тому, что я появился через тысячу лет после вас, и на мне они не остановились, разочаровали все вы, и заменять будут как раз вас, — влез Сирион. — Спорим, у них девочка вместо Нэрвен? — У них нет девочек, Нэрвен, брат, скажи? — расхохотался Эльм. Нэрвен бросила в него ложку, но беззлобно. В отличие от прошлых лет, на сей раз новость не стала для них, старших, болезненной. Это было так естественно, что в такой любви рождаются дети, что Эльм был прав, удивляло только то, что этого не случилось раньше. Орки радовались — они всегда приветствовали рождение детей, а от Адара тем более. Орочихи снова жалели Эстель: ладно бы Адар, как король гоблинов в Мглистых горах, завёл себе гарем, тогда шестеро детей были бы оправданы. Но у Адара одна жена, все дети от неё — неужели ему не жалко? Как только стало известно, что у Адара и Эстель будет дочь, ликование превысило все возможные пределы: вторая дочь! Вот почему столько детей, они хотели двух дочерей! Мир снова стал понятен. Линдис родилась в августе на рассвете тёплого и ветреного дня. Как и её сестра, она появилась на свет стремительно и легко, и впервые Эстель не думала о том, что может умереть. Разум её был чист, боль не была сильной; Амдир, на которого её вид после рождения Нэрвен произвёл сильнейшее впечатление, не мог скрыть удивления. Линдис стала единственным ребёнком, увидевшим первым отца – на сей раз Адара ничто не задержало. Девочка была настолько тихой и спокойной, что Адар тайком от Эстель уколол ей палец, чтобы проверить цвет крови. Кровь была чёрная, его, но Линдис была неотличима от лесных эльфов: она росла гораздо ниже братьев и Нэрвен, тонкая, с прямыми гладкими волосами, в которых не держалась ни одна лента. Сирион специально выковал для неё лёгкий меч, но она не любила его и старалась потерять, чтобы избавиться от неприятной обязанности учиться мечному бою. Адар упрашивал, даже умолял – грозить, глядя в синие глаза младшей дочери, он просто не мог, но с трудом уломал её на то, чтобы она вместе с матерью стреляла из лука. — Сделай что-нибудь, — бессильно сказал Адар Эстель, которая со счастливой улыбкой смотрела на то, как Линдис возится в её яблоневом саду. — Она только и делает, что поёт, танцует и сидит в твоих кустах. — А ещё стреляет лучше всех, даже тебя, — не глядя на него, сказала Эстель. — Все мои дети воины, позволь хотя бы ей… — Кровь, — перебил Адар. — Все, кого она встретит, захотят её убить, и твои песни не сделают её своей для эльфов. Мир сейчас – горящее колесо, и единственное, что я могу сделать для своих детей… для твоих детей — это научить их, но Линдис не слушает меня, потому что ей не нравится. — И ты не можешь её заставить? — тихо спросила Эстель. — Я не хочу, — Адар на мгновение поджал губы. — Но я ещё и не хочу знать наверняка, что она будет первой, кто погибнет. Помоги мне дать её шанс. Учить Линдис помогла Нэрвен. Линдис обожали все братья, но она их сторонилась, жалась к Эстель и Нэрвен и кое-как терпела Сириона, потому что он разговаривал тихо. Доверчивой и слабой Линдис не была: стоило кому-то её задеть, как она могла показать зубы, язвительность досталась ей от отца с лихвой, но если её не трогать, она была лучом света для всей семьи. На Нэрвен она смотрела с восхищением: то, как старшая сестра командовала в крепости, то, что Адар сажал её на свой трон, то, как за ней тоскливо слонялись те, кого она отвергла или держала на коротком поводке – всё это приводило Линдис в восторг. Она тоже хотела обладать такой властью, но понимала, что в ней нет ни силы, ни амбиций старшей сестры. Нэрвен уговорила её обучиться основам мечного боя, а за это отвела на праздник в пещеры, где Линдис, раскрыв рот, смотрела на то, что люди назвали бы разнузданным развратом, но среди орков — общей радостью по поводу окончания зимы. — Звёздочку мою не трогайте лапами своими грязными, она маленькая ещё, — Нэрвен подняла руки, чтобы тем, кто её раздевает, было проще, и подмигнула ошарашенной Линдис, которую усадили на стул и дали в руки огромную кружку эля – первую в её жизни. — Но посмотреть можно, Линдис, сними платье! Сидя голой в жаркой пещере, Линдис тряслась от страха и триумфа: она видела взгляды на себя, похотливые и восхищённые, чувствовала причастность к чему-то непонятному, но явно запретному. Как Нэрвен и велела, её никто не тронул, но вечером, когда уже надо было возвращаться в дом, один из тех уруков, кто считался у Нэрвен заслуживающим доверия, отвёл её в тёмный угол. Линдис было двадцать, с точки зрения орков – засиделась в девках, с точки зрения эльфов – ещё даже не подросток. «Я не сделаю с тобой того, что тебе не понравится», — урук, получивший точные указания, что можно, а за что головы не сносить, усадил Линдис на лестницу и развёл её ноги, устроился между ними. Линдис и хотела его остановить, но подумала, что Нэрвен сочтёт её скучной, и не стала. Нэрвен заглянула, радостно оскалилась, глянув Линдис в глаза, и скрылась, оставив её извиваться на лестнице от новых, пугающих и приятных ощущений, а когда всё закончилось, снова вошла, даже не позволив Линдис свести трясущиеся колени. — Вот и ты порадовалась, что зима закончилась, — сказала она, легко поднимая Линдис на ноги. — Тебя до дома нести? Так мама спросит, что случилось. — Её ещё с той кружки унесло, — фыркнул урук, облизываясь. — Вкусная девка, повезёт же кому-то. — Может, и тебе, если угодил, — Нэрвен шутливо толкнула его в плечо. — Где платье её? Если я приведу её не только пьяную, но ещё и голую, отец нас обеих в том же виде сюда и отправит. — Буду только рад, моя постель — ваша постель, — иронично поклонился орк, лизнул Линдис в ухо и ушёл искать платье. А на следующий вечер Нэрвен, присев на край кровати Линдис, сказала ей, что или она тренируется с мечами, пока Адара не перестанет тошнить от её паршивой техники, или ей придётся говорить с Эстель по поводу своего поведения на празднике в пещерах. «Ты не посмеешь! — пискнула Линдис, зарываясь в одеяло. — Это нечестно!» «Ты всегда можешь пойти на площадку и позаниматься, — спокойно сказала Нэрвен и добавила шёпотом. — Сказать тебе, когда следующий праздник?» Несмотря на шантаж, они оставались подругами. Линдис ещё раз лишь ходила на праздник, но сбежала с середины, поняв, что тот с кем она была прежде, теперь допущен до самой Нэрвен, и до неё ему дела нет. "Любого помани, — Нэрвен свешивается со стола, готовая говорить с сестрой из любого положения, ладонью накрывает рот одного из уруков, чтобы не отвлекал. — Кого хочешь. Только сразу скажи, что нельзя с тобой делать, и если полезут, зови, я тебя услышу". "И для кого-то праздник станет последним, — заржал один из тех, кого выбрала сама Нэрвен. — Но это будет славная смерть: на постели дочери Адара..." "И не мечтай", — Нэрвен искоса глянула на него и улеглась удобнее. Линдис отошла от неё, чувствуя себя лишней, а потом и вовсе сбежала. Ей и хотелось бы быть, как сестра, не чувствовать вообще ничего, кроме удовольствия и сладкой усталости в чужих руках, но она не могла. Всё чаще она смотрела в сторону Эстель, осознавая, что её жизнь нравится и подходит ей куда сильнее; масло в огонь подливало и то, как Нэрвен относилась к матери. Нэрвен старалась скрыть своё пренебрежение, и у неё отчасти получалось, но она не осознавала собственную зависть, поэтому это чувство Линдис считывала моментально. Убеждал Линдис в собственной правоте сам Адар своим поведением – сочетание нежности, уважения и доверия, которое видела дочь, стало ей примером. Линдис появилась и росла в дни удивительной гармонии между матерью и отцом, и этот пример разительно контрастировал с тем, что творила в пещерах Нэрвен. Амдир как-то рассказал сестрёнке о том, что пришлось пережить Нэрвен, которая влюбилась в двоих и потеряла их одновременно из-за беспощадного времени, и вопросов не оставалось. Но у Линдис не было потерь. Она ни в кого не влюблялась, даже тот орк, что был с ней, вызвал у неё чувство собственничества, а не привязанности. Линдис сказала себе, что ничего не было, она с ним даже не спала, он просто доставил ей удовольствие, поэтому не считается, и избрала путь матери, не думая о том, что найти себе ещё одного бессмертного орка – задача невыполнимая. У неё есть только братья, а отец – последний истинный мориондор. Но в Линдис, как во многих эльфах, жила подсознательная уверенность, что она встретит того, кого нужно, в своё время. Судьба приведёт его к ней на порог, даже если всё на свете будет против их союза.