Нирнаэт
15 февраля 2026 г., 00:03
Адар сам ходил в дозор достаточно редко; Амдир полностью заменил его. С веками он не стал хладнокровнее, как следует военачальнику, но дозор – это не война, и Адар в этом ему доверял как себе. Миф о жадных горах жил и здравствовал, но всё равно находились смельчаки, желающие попытать счастья и оспорить старые легенды. Нэрвен дозоры любила: орочий город жил ночью, а дозор предполагал дневной переход, можно было погулять под солнцем в своё удовольствие. Замотанные в защитные плащи уруки стонали весь ясный день, а Нэрвен подставляла бледное лицо лучам и наслаждалась. Этот порядок складывался годами, поэтому слова Адара о том, что он сам желает отправиться с Нэрвен в дозор вдвоём, даже без уруков и братьев на подхвате, явно обозначал начало исполнения какого-то плана.
— Ты хотел поговорить? — спросила Нэрвен, когда они достаточно отдалились от города и вступили на землю вечных снегов. — Наедине и втайне от Амдира.
— Я хочу, чтобы ты сопроводила меня в Дол Гулдур, — сказал Адар, поправляя перчатки. — Всё больше сомневаюсь, что Некромант — это один из девятерых.
— Думаешь, там всё же сам Саурон? — Нэрвен сказала это как можно более равнодушно, но сама едва не рассмеялась от радости: поход с отцом! В Лихолесье! И без Амдира, он позвал только её!
— Скорее всего, — кивнул Адар. — Мне нужно, чтобы ты кое-что пообещала мне, для этого я зову тебя с собой.
— Что хочешь, — кивнула Нэрвен с готовностью. Адар долго смотрел на неё, а потом произнёс на эльфийском, медленно и негромко, так, чтобы она не упустила ни единого слова.
— Если ты увидишь, что я говорю с ним, вложив меч в ножны, убей меня. Без предупреждения, без промедления.
Нэрвен застыла, открыв рот. Адар, наклонившись с коня, тронул пальцем её подбородок и отошёл, дав ей подумать. Он знал, что она единственная из его детей, кто может сделать это и не впасть в отчаяние. Более того, она продолжит любить его, даже если перед тем, как убить его, увидит его слабость.
— Я сделаю это, я поклянусь и исполню клятву, если и ты мне кое-что пообещаешь, — проговорила Нэрвен, глядя на его спину. — Что ты не полезешь на рожон, даже если сочтёшь его слабым. Ты дашь другому убить его, если у кого-то другого будет больше шансов, чем у тебя. Скажи мне, что он — не твоя жертва и цель, что твоя цель — это Мордор, а не его гибель, и я поклянусь, что исполню твою волю.
— Твоё слово против моего, — хмыкнул Адар и повернулся. — Согласен. Мне не нужны хвалебные песни, никогда не были нужны. Пусть будет по слову твоему, я буду беречь свою жизнь, а ты, если придётся, её отнимешь. Честно, лучше кто-то из моих детей, чем сам Саурон, такого позора я бы не вынес, — он помолчал и добавил. — Мы отправимся в разведку, но возьми с собой Тхарак. На всякий случай.
Нэрвен хотела спросить, для кого его стрелы, для Саурона или для него самого, если он ему покорится, но не стала. В неё шевельнулась на миг мысль, что отец боится Саурона, но она отмела её: он рассказывал о том, что Саурон способен входить в чужое сознание, это всего лишь ещё одно его оружие, и отец просто осознаёт опасность: если он будет отравлен сауроновским ядом, он выдаст ему убежище в Белых горах. На привал они остановились на широком уступе, где за каменной естественной преградой была выкопана глубокая яма для костра, не просматривающегося ни с одной из сторон. Нэрвен первой присела к яме, чтобы развести огонь, хотя будь с ней Амдир, она бы и не шевельнулась, но сейчас в ней появилось желание доказать Адару свою полезность в походе уже сейчас, чтобы идти с ним не только как его смертельная страховка на случай неудачи, а как соратник. Она заметила, что Адар, вроде как полностью занятый своей трубкой, поглядывает в её сторону, и принялась стараться больше: вскипятила воду, расстелила плащи, готовясь к полноценному отдыху, как учили, чтобы полностью восстановить силы. Вспомнила и пошла накрыла лошадей, осмотрела их. Адар сел на камень, спиной к солнцу, и Нэрвен, внутренне приготовившись, сказала ему пересесть в более укромное место в тени. Он усмехнулся, кивнул и пересел; прошла проверку.
— Я оставлю Амдира на троне, — под утро вдруг сказал Адар, и Нэрвен с восторгом поняла, что он ждёт её мнения по своему решению.
— Правильно, — кивнула она, засунув подальше ехидные комментарии, что лучше Сириона посадить наместником или его волка, и то проку будет больше. — Он хороший воин.
— Но плохой военачальник, — вздохнул Адар, переворачиваясь на спину; вторую половину ночи дежурила Нэрвен, а он вроде как спал, но ей всё время казалось, что она чувствует на себе его взгляд. — Он не видит поля игры целиком, сосредотачивается только на фигурах… Вот скажи мне, что главное в государственном устрое?
— Закон? — неуверенно сказала Нэрвен, садясь рядом.
— География, — возразил Адар. — Что угодно можно поменять до неузнаваемости, но только не географию. Земля диктует нам решения.
— Но ты ведь создал Мордор когда-то, — сказала Нэрвен. — Ты всё поменял.
— Это было давно, — нехотя признал Адар. — И это была не моя идея, я лишь воплотил её… закончил её воплощать.
— Кто это придумал? — спросила Нэрвен.
— Мелькор, — пожал плечами Адар. — Я сто раз говорил ему, что мои дети боятся солнца, и ему понравилось само то, что он может переменить облик целой страны. А меч-ключ — это уже Саурон, кто ещё мог придумать такое сочетание. Он вообще на этих двойных смыслах помешался в какой-то момент: если вещь исполняет лишь одну функцию, это не считается. От него в какой-то момент даже Мелькор озверел, когда понял, что теперь его копьё может прекрасно использоваться в качестве вешалки, надо только вот сюда вот нажать.
Нэрвен сыто рассмеялась. У неё было ощущение, словно она сидит за богатым столом и может есть сколько хочет: доверие отца было для неё наслаждением практически на физиологическом уровне. Он шутил с ней, советовался и вёл беседу, пока внизу, в городе, внутри безопасного дома спят и не слышат его супруга и старший сын. Нэрвен трудно переживала то, что Эстель знает что-то об Адаре, чего не знала она сама; это касалось его шрамов и истории. Теперь же у них с отцом появилась своя тайна, в которой матери нет места, и Амдир тоже лишний. Нэрвен легко переносила то, что Адар любит кого-то ещё, кроме неё, но не выдерживала даже намёка на то, что для него есть кто-то ближе, чем она. Даже если это Эстель. Эстель в её понимании должна оставаться на роли жены, то есть личной игрушки, которую балуют, любят, о которой заботятся, но которая никогда не будет что-то решать и заслуживать доверия. Она любила мать, благодарила за вечную жизнь, но уважения в ней не было, и ей было трудно осознавать, что привязанность Адара к ней искренняя, не притворная, как весь их эльфийский фарс.
Нэрвен была уверена, что Адар никому не скажет об истинной цели их похода. Снимая Тхарак со штырей в оружейной комнате отца, она едва удерживалась от радостного рычания; да, Амдир застрелил из этого лука короля людей, но она, возможно, сразит из него самого Саурона! Конечно, Адар сто раз сказал, что это разведка, они просто зайдут, посмотрят и выйдут, ничего больше, но вдруг повезёт, Саурон нападёт, и будет битва! И ушатом холодной воды на неё вылилось осознание отсутствия тайны, когда Эстель, провожая их, попросила её быть осторожнее, ведь в Лихолесье обитают не только пауки и, возможно, Саурон. Там ещё и эльфы, и не стоит об этом забывать; ими правит таур Трандуил, синда и сын короля Орофера. Нолдор считают синдар мягкими и простодушными; ну это они явно не встречались с Трандуилом, именем которого можно закошмарить всех эльфийских владык не хуже Саурона и самого Моргота. Трандуил в своём лесу как Адар в горах: весь его народ готов броситься в битву, опасность видится ему в каждом шорохе, в каждом неверном дуновении. Он силён и подозрителен, и не стоит забывать, что именно Трандуил и его отец сражались с драконами севера; драконы, Адар, ты должен помнить Орофера, потому что ты сам говорил с великими змеями. «Я помню», — Адар поставил ногу в стремя и тяжело оттолкнулся от земли. Нэрвен смотрела на Эстель, раздающую советы им, воинам, и видела зацелованные опухшие губы, уставшие глаза, ведь кому-то явно не дали поспать всласть, наспех заплетённую косу — и думала, что вот её место, в постели Адара, под ним и в его руках, с его именем на устах, быть матерью его детей; почему, ну почему он ей всё рассказывает? Даже если бы он рассказал Амдиру, ей не было бы так обидно.
— Откуда мама знает Трандуила? — недовольно спросила Нэрвен на первом же привале. — Он же эльфийский король, а она...
— Его отец был её другом, — ответил Адар. — О твоей матери спето немало песен. То, что она не гоняет вас с мечами, как я, не делает её советы менее значимыми.
— Она из дома не выходит! — воскликнула Нэрвен. — Как можно давать советы, если ты смотришь на мир из окна?
— Она обошла весь мир, — ответил Адар. — Нет места, где бы её не было.
— И в Мордоре?!
— Там ещё не существовало Мордора, но она там была, — кивнул Адар. — Пред ней склонял голову король нолдор. Не становись глупее короля эльфов со своим пренебрежением воина.
— Это как, — мрачно поинтересовалась Нэрвен.
— Ты уважаешь тех, кто может сразить тебя в бою, — пояснил Адар. — Но это самообман. Я победил в Эрегионе и потерял всё, что у меня было. Не стоит повторять моих ошибок, Нэрвен.
— Зачем ты ей рассказал, куда мы идём? — не вынесла Нэрвен, смешалась под пристальным взглядом и заюлила. — Она ведь будет волноваться, ведь если там на самом деле Саурон…
— Ты собираешься учить меня, что мне говорить собственной жене? — перебил Адар.
— Она не воин, она не сражается! Почему она должна говорить своё мнение о том, частью чего не станет? Она твоя жена, хорошо, она моя мать, я её люблю, но не надо говорить ей о наших делах.
— Почему я взял с собой тебя? — спросил Адар, ложась на спину и закидывая руку за голову.
— Потому что мне можно доверять, — сквозь зубы ответила Нэрвен. — Потому что я лучше всех. Я единственная, кто может выбить меч из твоей руки.
— Я взял тебя, потому что я так решил, — отозвался Адар. — И я говорю Эстель то, что считаю нужным, потому что это моё решение.
Нэрвен обиженно поджала губы и отвернулась. Она и сама не могла понять, почему Эстель её так выводит из себя. Она ко всем добра, недаром сыновья прибегают к ней за лаской до сих пор, несмотря на то, что Амдиру уже почти три тысячи, он цареубийца и глава дозора гор. Нэрвен бесило то, что она такая тихая, такая добрая, всех их выслушивает — где она настоящая, где хоть какой-то гнев? Если она видела, как Адар её обнимает или, ещё того хуже, тихо и долго разговаривает с ней по душам, её начинала душить ревность; но ревновала она не Адара, а Эстель. Ведь она такая же, как отец, в ней та же сила, та же кровь, почему она не получает нежности столько, сколько ей будет достаточно? Она же дочь, её старшая дочь! Линдис самая младшая, её пока внимание достаётся поэтому, хотя это Эстель просто не знает, как её невинная звёздочка высидела орочий праздник, радостно напилась там и потом закинула ноги на плечи одному из уруков, которого даже не сама выбрала, настолько её всё равно, кто её ласкает. Нэрвен пыталась оттолкнуть от Эстель всех остальных: говорила Амдиру, что он не отрывается от маминой юбки, между прочим роняла Энелю, что Эльму она выбрала имя сама и до рождения, а Эльму – что Энель мамин любимчик из-за сходства с эльфийскими кузнецами. Сирион – тут было просто: «ты сам видишь, мама вообще не понимает тебя». Братья злились на неё, но к словам невольно прислушивались. А вот с Адаром было не справиться, он словно насквозь видел Нэрвен и её намерения. И словно понимал, что любое свидетельство о том, что они были близки, доставляет Нэрвен боль.
— Эстель — мой покой и дом, моя душа, — проговорил Адар. — Но ты моя правда. Я не говорю ей обо всём, потому что этом может ранить её, а я этого не хочу.
— А меня? — горько спросила Нэрвен.
— А ты, моя дочь, — он сел и ласково погладил её по волосам. — Ты словно из митрила выкована. Я и не знал, что могу создать что-то настолько совершенное как ты. Я доверил тебе свою смерть, Нэрвен. Неужели тебе мало?
До Лихолесья они добрались достаточно быстро. Нэрвен прежде не видела эльфов, кроме матери, и потому втайне надеялась на то, что они наткнутся на лихолесцев. Эстель говорила, они самые дикие из эльфов; праздники в тёмном лесу самые веселые, а эльфы – темноволосые, золотокожие, в лесу настолько свои, что можно смотреть прямо на эльфа и не видеть его. Нэрвен помнила предостережения: если встретятся пограничники или кто-то ещё, до последнего играть в заблудившуюся одинокую деву, которая направляется в серые гавани. «А ты?» — спросила Нэрвен. «За одинокую деву я вряд ли сойду, поэтому я как раз скроюсь. И посмотрю, как ты будешь выкручиваться».
Столкнувшись с эльфами, Нэрвен невольно вспомнила Эстель и стала её копировать. Она понимала, что Адар смотрит, знала, что он будет над ней потом издеваться до самого Дол Гулдура, но не знала, как ещё ей изобразить эльфийку, тем более одинокую, слабую и потерявшую дорогу.
Эльфы Лихолесья, столкнувшиеся тем днём с путницей, ещё долго не могли забыть эту встречу. На поляне между двумя заколотыми пауками сидела на траве эльфийская дева такой красоты, что вспоминались сразу все легенды разом. Чёрные волосы, белая кожа, синие глаза – нолдор, сразу же решил старший по званию и церемонно поклонился. Дева посмотрела на него снизу вверх так, что у него, тысячелетнего эльфа, дух захватило, плавно поднялась на ноги – и оказалась на полголовы выше. Чёрные, как вороново крыло, волосы укрыли её до пояса тяжёлой волной. «Я потеряла дорогу, — мягко сказала она. — Мой путь лежит в гавани, но вашим паукам это, кажется, не понравилось…»
Нэрвен стояла в центре поляны, и внутри неё горело пламя, которое она не могла сравнить даже с жаром кузницы братьев. Она привыкла, что на неё смотрят — с опаской, с вожделением, интересом хищника к хищнику, с преклонением перед её способностями и умом. Орки-любовники в крепости хотели обладать её силой, прикоснуться к её величию, утонуть в её страсти, Адар требовал от неё совершенства, братья стремились к её признанию, Линдис видела в ней подругу. Но эти эльфы... они смотрели на неё так, словно она была чудом, обретшим плоть. В их глазах не было желания подчинить или вызова. Там было чистое, прозрачное благоговение, какое бывает у путника, внезапно увидевшего первый луч солнца после вековой зимы. Она копировала Эстель — её наклон головы, её мягкую полуулыбку, её манеру немного поджимать губы, когда кто-то говорит не то, что она желает услышать. Но вдруг игра перестала быть игрой. На мгновение Нэрвен ощутила страшное, сладкое искушение: а что, если это и есть её настоящая правда – быть эльфийкой? Эта мысль обожгла её. Она почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод: она наслаждалась этим. Ей нравилось быть центром этого безмолвного обожания. Ей нравилось, что ей не нужно доказывать своё право стоять на этой земле с мечом в руках, как всегда учил Адар, — ей достаточно было просто дышать. Это была власть, о которой никто никогда не упоминал, но Нэрвен видела это со стороны: Эстель одним взглядом заставляла стихать любую ссору.
Но следом пришла ядовитая волна брезгливости к самой себе. Нэрвен видела их восторг и понимала, что они поклоняются призраку её матери в её теле. Не ей. Ей самой они бы с удовольствием пустили стрелу в сердце, только подумав о том, кто её отец.
Стрелу… Тхарак! Нэрвен едва удержалась на ногах от внезапного осознания, что стоит перед воинами лесного королевства с луком из Ангбанда, который в лучшем случае сделал сам Адар, а в худшем Саурон: только ему в голову мог прийти лук, который можно ещё использовать как оружие для ближнего боя. Эльф потянулся за поводом лошади Нэрвен, протянул руку – и едва не задел закрытый сайдак, в котором она возила лук. Нэрвен быстро перехватила повод – слишком быстро для девы-путешественницы, и эльф это заметил.
— Я... я сама, — голос её дрогнул, но не от робости, а от едва сдерживаемого рычания. — Мой конь не любит чужих рук.
Она чувствовала взгляд Адара, но не искала его взглядом. Во-первых, знала, что не увидит; он не раз прятался у неё на глазах как те самые лесные эльфы, о которых говорила Эстель, но делал это ещё и с конём, что для Нэрвен было вообще недостижимо.
Эльфы пригласили её стать гостьей в королевстве Трандуила – там как раз сейчас праздник, и Нэрвен поймала себя на том, что хотела бы пойти посмотреть. Не будь они с отцом в пути в Дол Гулдур… а ещё не будь у неё за спиной Тхарака, а у Трандуила, по словам Эстель, мозгов, чтобы сразу заметить в ней не нолдорскую стать, а выправку и движения главнокомандующего войска Мелькора. Она вздохнула и печально улыбнулась.
— Мой путь лежит дальше, — обтекаемо сказала она. — Я благодарю за приглашение и вас, и владыку Зелёного леса.
— Быть может, проводить тебя до границы? — спросил старший. — Здесь пауки, последнее время их расплодилось столько, что даже звери уходят. Ты воин, мы видим, — он указал на туши пауков. — Но мы могли бы помочь тебе, чтобы ты не тратила время на защиту.
Нэрвен кожей почувствовала напряжение в воздухе, осмотрелась, словно ожидая нападения паука, — и заметила Адара: он теперь стоял на толстой ветке прямо над одним из дозорных, в зубах у него был нож, второй он сжимал в руке. Она даже знала этот удар, который он планирует: не позволить обоим издать ни звука, два клинка в два горла – и потом смотреть, как они захлёбываются кровью. Он сам учил её: дозорные всегда ходят по двое-трое, если их больше, нападать на них нет смысла, если меньше, то ничего особенного не требуется. Но когда их двое, убить их надо одновременно.
Смерти эльфов она не желала. Она вообще не особенно желала кому-то смерти в целом, и это Адару в ней нравилось. Нет ничего опаснее, чем когда воин превращается в того, кто убивает ради удовольствия. Нэрвен услышала осторожный вопрос, почему она путешествует одна, где её отец или супруг, и ей стало смешно: стоят оба под самой смертью, а пытаются выяснить, не занято ли её сердце.
— Мой отец ждёт меня, — сказала она. — Укажите мне путь, и я отправлюсь одна. Вы не захотите объяснять ему, кто вы и что делаете рядом со мной.
Она заметила, что Адар ухмыльнулся и от этого едва не выронил нож, который держал зубами. Лесные эльфы списали её ответ на обыкновенное высокомерие нолдор – даже не её, а её отца, о котором она сказала.
Эльфы, чуть уязвленные, но всё еще очарованные, указали ей тропу, ведущую в обход густых гнездовий пауков. Они церемонно поклонились и растаяли в зелени, оставив Нэрвен в звенящей тишине. Адар через несколько мгновений спустился на землю без единого звука; и Нэрвен наконец выдохнула, прижала ладонь ко лбу – она знала, что он ни за что не выдал себя, значит, эльфы уже ушли. На то место, где стояли дозорные, так же неслышно выступил из тени его чёрный конь.
— «Вы не захотите ему объяснять»... — повторил Адар, искоса поглядывая на дочь. — А я бы посмотрел, как они объясняются.
— Я пока не готова, — Нэрвен рассмеялась. — Смешные какие. Почему мама говорит, что они воины? Они ни тебя не заметили, ни Тхарак.
— Они видели только тебя, — отозвался Адар. — Их воображение дорисовало остальное и дописало тебе биографию, бедная нолдорская дева, запертая в башне отца-тирана с лютней и гребнями для волос. А груба потому, что пять тысяч лет не видела мужчин. Только не надо думать по двоим обо всех, — добавил он. — Они молоды и глупы и не видели противника страшнее паука. Встреть тебя кто-то старше, и я даже не о Трандуиле, и он по одному движению вычислил бы тебя. Как ты вырвала повод? Как стояла – это же боевая стойка?
Нэрвен глянула на него с притворной мрачностью, хотела пошутить, что он не терпел Саурона потому, что тот был его единственным соперником по занудству, но передумала. Она вдруг подумала о том, что Эстель своей покладистостью и мягкостью добивается от Адара доверия и посвящения во все тайны только потому, что он не видит в ней соперника и потенциального противника. Будь это игрой, будь Эстель на самом деле сильна духом и телом, это было бы гениально. Этот синий взгляд, почти всегда подёрнутый слезами, рассыпанные по спине волосы с тёплым золотистым отблеском, тонкая кожа, из-за которой любое прикосновение Адара ещё несколько часов красным горит на её шее и плечах… Адар может сказать ей что угодно, она просто не сможет обернуть это против него. Она и удержать-то его ни от чего не сможет. То, что он её слушается периодически, в целом для Нэрвен было объяснимо: её её любовники тоже слушались, конечно, сложно представить, что Эстель воздействует теми же методами, но, может, она любое своё желание сладко выстанывает Адару на ухо, вот он и ведётся. Если бы только Эстель была той, кто может хоть что-то сам! Нэрвен позволила себе представить, как она бы вела с мамой поединок на равных, а потом, в присутствии Адара, Эстель бы снова превращалась в беспомощную эльфийскую деву, и это была бы их общая тайна — это было так прекрасно, что Нэрвен всю дорогу до Дол Гулдура упивалась своим воображением.
"Стой", — вдруг приказал Адар и спешился. Они с Нэрвен ещё были в лесу, мёртвом и почерневшем, но впереди брезжил просвет: крепость, врезанная в чащу, словно её уронили сверху, и она вросла в место падения. " Что?" — Нэрвен тоже соскочила с лошади, пытаясь рассмотреть, что же он заметил.
— В Дол Гулдуре сегодня принимают гостей, — он указал в небольшую нишу, и Нэрвен заметила там пятерых лошадей, лишь две были со сбруей: эльфы в Дол Гулдуре! — Прячь коней, — велел Адар. — Пойдём через пустошь пешком.
Нэрвен привязала коней символически, чтобы в случае чего те могли легко сорваться. Пустошь перед чёрной крепостью была покрыта жёсткой белесой травой, достававшей до пояса, колючей, как щепки. Адар снял стеганый нижний поддоспешник, похожий на юбку на запахе, которая мала по размеру, и повязал её поверх кольчуги, которая закрывала его ноги почти до колен. Нэрвен как-то оскалилась, что отец носит платье, получила впечатляющий порез на бедре и теперь сама носила удлинённую кольчугу; тяжелее, но удары по ногам больше не грозят.
— Тоже так завяжи, — сказал Адар. — А то присядешь, и на грохот металла сбегутся все девятеро.
— Думаешь, они здесь? — Нэрвен торопливо перевязала юбку и заплела косу, закинула её под перевязь, чтобы не мешалась.
— Не исключаю, — отозвался Адар. — Как бы тебе не пришлось всё же познакомиться с Трандуилом...
— Если в его королевстве праздник, вряд ли он здесь, — сказала Нэрвен.
— Или праздник — это ширма для его эльфов, чтобы никто не знал, где на самом король: ведь празднует где-то, вот его и не видно, — возразил Адар. Они шагали по пустоши, и Нэрвен не решалась спросить, почему они не скрываются.
Крепость казалась заброшенной. Стёртые ступени, обвалившиеся арки, стены влажные и покрытые плесенью и мхом.
— Эльфы, — уверенно сказал Адар, глядя на ступеньки. — Эльфийка, женщина. Кажется, я знаю, кто это: только одна такая безумная, чтобы босиком пойти проверять, Саурон это или нет. Ещё и в платье наверняка.
— Ты про кого вообще?!
— Про ту, чье имя ты носишь, Нэрвен, — усмехнулся Адар. — А где она, там и писарь Гил-Галада...
Адар сделал Нэрвен знак следовать за собой и вылез из оконного проёма. Цепляясь за опутавшие крепость ползучие растения, он преодолел несколько этажей и заглянул внутрь. Там горел огонь в очаге в самом центре каменной круглой комнаты. Один из девятерых стоял у стены напротив, неспешно полируя рукоять меча, а перед огнём сидел тот, кого называли Некромантом.
— Два кольценосца здесь, — сказал назгул. — С ними Белый маг. И ещё один.
— Пора им меня изгнать, — вздохнул Саурон. — Мне осточертели эти стены.
— Как они не заметили, что крепость уже пуста? — назгул вогнал меч в ножны. — Их никто не задерживает, неужели они не догадываются?
— Пусть Белый маг одержит победу надо мной, — продолжил Саурон, глядя на огонь. Шлем его полностью скрывал лицо, и Адар злорадно подумал, что кому-то не удалось вернуть себе нормальное тело, как в прошлый раз. — Пусть сочтёт себя равным мне и почувствует одиночество среди тех, кто с ним.
Знакомо, подумал Адар. Наверняка у Саурона на Белого мага большие планы, и вряд ли тот сможет сопротивляться: любой, за кем пристально следит великое Око, рано или поздно сдаётся. Он знал это по себе. Нэрвен долезла до него, выглянула и спряталась снова. Глаза у неё были круглые от изумления и восторга. Адар сделал ей знак, чтобы слушала, удобнее устроился под проёмом: там как раз была ниша, в которую он упёрся сапогом, и неспешно потянул нож из-за пояса.
Когда раздались первые звуки борьбы, Адар жестом велел Нэрвен спуститься на уровень ниже и посмотреть. Она кивнула, съехала немного ниже, заглянула – оказывается, там всё же были орки, видимо, им велели специально ждать, чтобы создать иллюзию обитаемости крепости. Чёрная кровь расплескалась по полу и стене, и эльф теперь держал свой меч подальше от себя, чтобы, видимо, она не попала на его блестящий доспех. За ним шли двое в белом: высокая женщина в платье и старик с посохом. Несмотря на длинную бороду и седые волосы, он двигался легко, словно был молод или бессмертен. Нэрвен во все глаза смотрела на эльфийку – это та, в честь кого ей даровали имя, владычица леса, великий воин из прошлой эпохи! Отец всегда говорил о ней с пренебрежением к её мудрости, но никогда не ставил под сомнение её способности как воина. Хотя, как он добавлял, её это не спасло от него самого.
Стопка бумаги полетела в огонь. Некромант выпрямился, лениво достал меч – как актёр, ждущий выхода на сцену с давно надоевшим репертуаром. Адар дождался, пока Саурон и назгул покинут комнату, и рванулся через оконный проём внутрь, подлетел к очагу и выхватил из него начавшие гореть листы. Забыв про ожоги, загасил язычки пламени пальцами и болезненно вгляделся в схемы. Одну он точно узнал, но остальные казались ему непонятными, незнакомыми – что здесь делает вторая башня? На обратной стороне был текст, наполовину уничтоженный огнём, но Адар различил несколько слов: новый народ орков, урук-хай. Их ещё не существует, но вот список требований, которым они должны соответствовать, и варианты создания. Скрещивание с людьми, с эльфами и – вот оно, то, что он давно искал, доказательство. Кольца для орков не будет; Саурон пошёл по длинному пути, но в нём ему нужен помощник, и вот он и отправился на него смотреть.
Нэрвен тоже перелезла через подоконник, подошла и заглянула ему через плечо.
— Это и есть Барад-Дур? — спросила она.
— Лучше, — отозвался Адар, засовывая еще тёплые листы за пазуху. — Это Барад-Дур и Ортханк. Я знаю, где будет его следующий удар после того, как он придёт в Мордор: в Ортханке будут создаваться орки без души.
Вспышка света снизу проникла даже сквозь камни. Адар дошёл до второй лестницы, ведущей вниз, заглянул, потом вернулся к Нэрвен.
— Пойдём вниз! — крикнул он в грохоте. — Я узнал то, что хотел.
Они подошли к окну и увидели, что те мёртвые растения, служившие им лестницей наверх, уничтожены вспышкой и висят обугленными верёвками. Грохот обрушивающихся башен сливался со звоном в ушах — магический удар Галадриэль выжигал Тень из камня, не разбирая, кто свой, а кто чужой. Прыгать с такой высоты было самоубийством даже для бессмертных: внизу ждала не мягкая земля, а каменные обломки. Адар тронул Нэрвен за плечо и указал узкий проём: вентиляционная шахта или что-то похожее, одна из стенок рухнула, но по ней можно было спуститься хотя бы на один этаж.
— А дальше из окна, уже не так высоко, — Адар снова сунул в зубы нож, стянул со здоровой руки кольчужную перчатку и, упираясь латной в сочленения каменных плит, а спиной в противоположную стенку, медленно съехал вниз и рухнул, пропав во вспышке света. Нэрвен судорожно вздохнула, ничего не видя, но свет на миг стал тише, и глаза её разглядели Адара, который откатился в сторону и теперь, лёжа между каменной стеной и галерейными окнами, посмотрел вверх и поманил её за собой. Нэрвен перемахнула через остатки стены, по примеру Адара уперлась спиной, но латной перчатки у неё не было, и она покатилась вниз слишком быстро.
Спасительная вспышка скрыла её падение, но теперь Нэрвен лежала оглушённая, пытаясь прийти в себя. Ещё даже не привстав, проверила Тхарак – цел, стрелы на месте, она удачно приземлилась так, что колчан упал на неё сверху. Несколько раз вздохнув и поняв, что синяк на всю спину будет, но не всё так страшно, Нэрвен отползла в сторону – противоположную той, где был Адар, и села. Как ни странно, чувствовала она себя хорошо; когда первый испуг и боль прошли, она поняла, что даже не ощущает усталости.
Нэрвен сжалась за низкой каменной стойкой, готовясь ринуться в бой, но сражались маги; эльф с мечом стоял поодаль, явно ожидая, когда свет станет хоть немного менее ярким, чтобы можно было хоть что-то рассмотреть, кроме бушующих белых потоков. Нэрвен посмотрела в сторону, туда, куда, по её мнению, спрятался Адар, но угол между проёмом и перпендикулярной стеной был пуст. Она захотела перебраться, сменить позицию на более скрытную, но кто-то сзади закрыл ей рот ладонью и вжал затылком в свою кольчугу, одновременно наступив на её руку, но не больно: чтобы придавить и обездвижить, но не навредить. "Сейчас я отпущу тебя, — произнёс эльф ей на ухо, едва не касаясь носом её волос. — А ты постарайся меня не убить". Нэрвен почувствовала свободу, рванулась, одновременно оборачиваясь и выставляя вперёд меч, но эльф легко заблокировал её удар.
— Пойдём спустимся, — сказал он. — Назгул в крепости. Пока маги сражаются с Сауроном, мы можем сразиться с ними.
Нэрвен даже думать не стала, мгновенно кивнула и рванулась вслед за эльфом, который явно принял её за свою.
Они спустились по полуразрушенной лестнице и ступили в тёмный коридор. Нэрвен украдкой поглядывала на эльфа: он был с ней одного роста, волосы светлые настолько, что казались белыми, когда он оборачивался к ней, он каждый раз тепло улыбался — совсем как Эстель, только печали в нём не было. Глаза у него были тоже как у Эстель: синие, ясные, глядящие на мир с непостижимым доверием. Но он сумел подобраться к ней незаметно и в секунду обездвижить! Нэрвен чувствовала злость, что какой-то прилизанный эльф её застал врасплох, но в то же время не могла не смотреть на него с уважением воина к воину.
— Как твоё имя? — спросил эльф, снова взглянув на неё.
— Линдис, — сразу же назвала Нэрвен имя сестры. — А твоё?
— Трандуил, — отозвался тот, и Нэрвен едва не споткнулась. Эстель описывала его совсем не так, по её словам, король Лихолесья был настоящим тираном и параноиком, не мог он просто взять в соратники незнакомую эльфийку.
— Лжёшь, — прошипела она, сузив глаза. Только не зарычать! Не хватало ещё выдать свою природу.
— Ты не назвала своего имени, я не назвал своего, — спокойно ответил эльф. — Но нам как-то придётся звать друг друга, почему бы не именами наших друзей?
Тьма шевельнулась в непроницаемом проёме, и эльф внезапно преобразился. Нэрвен даже не предполагала, что кто-то может так сражаться — словно белый ветер закружил вокруг, даже черты эльфа стали размытыми, как за мутным стеклом. Он раз пять проткнул пустой плащ назгула мечом, но тот словно не замечал этого, продолжая атаковать. Нэрвен краем глаза заметила ещё одно движение — и тоже ринулась в бой.
Назгул было двое, но казалось, что они действуют как один организм. Нэрвен и эльф в какой-то момент оказались загнанными в центре галереи, прижавшись спинами друг к другу. Нэрвен обернулась — и снова не увидела на лице эльфа ни малейшего признака страха или даже волнения. Он держал перед собой меч, кончик лезвия подрагивал, как намагниченный следя за "своим" назгулом, но эльф был безмятежен, как будто книгу читал. Нэрвен вдруг вспомнила и рванула из кармана то, что Адар упорно называл огнивом, хотя это был механизм высечения огня: уруки сделали своему владыке подарок, видя, как он мучается с трубкой на ветру. Стрелы Тхарака могли служить как поджигатели, в них были специальные выемки с горючим средством. Нэрвен натянула лук и выпустила горящую стрелу в "своего" назгула.
Адар всегда руководствовался методом "если оно не горит само, сожги всё вокруг него", поэтому один из девятерых теперь полыхал как факел, а второго эльф мгновенно начал теснить в сторону горящего, пока и тот своим плащом не мазнул по огню и не загорелся. Нэрвен, обжигая руки даже сквозь перчатки, принялась спешно гасить стрелу, чтобы забрать её с собой, вернуть в колчан. Эльф наблюдал за её действиями с явным интересом, но пока она не закончила и не привалилась к стене, не проронил ни звука.
— Какое интересное у тебя оружие, — сказал он. — Накладки из галворна?
— Не знаю, — сердито сказала Нэрвен, злясь, что показала эльфу лук. А что было делать? Они бы не справились с назгул без Тхарака.
— Это же твой лук, — эльф посмотрел, как догорают плащи.
— Отцовский, — отозвалась Нэрвен, предварительно обдумав, не подставит ли это их всех под удар. Не должно, она же не назвала имя своего оружия, а так его видели только сын Исильдура и Саурон, его создатель.
— Моё имя Келеборн, — вдруг сказал эльф. — Для меня было честью сражаться рядом с тобой.
— Линдис, — упрямо повторила Нэрвен, и эльф улыбнулся, словно она хорошо пошутила. — Ты искусен в бою.
— Будет наш с тобой секрет, — Келеборн вздохнул. — Я не воин, в отличие от тебя.
Не воин. Нэрвен, которая с завистью следила за его скоростью, не почувствовала в его тоне ложной скромности, он действительно не был воином, видимо, не желал им быть. В то же время она испытала страх: если среди эльфов такие мечники, то они — страшный враг, опасный. Она привыкла смотреть на эльфов через призму Эстель, и её обманули её печаль и слабость. Но ведь Келеборн похож на маму по манере держаться, это не мешает ему сражаться; как и его нежелание называться воином не влияет на его силу.
Келеборн поклонился ей и, не оборачиваясь, ушёл из галереи, оставив её в одиночестве. Нэрвен огляделась — тишина, темнота. Одеяния назгул почти догорели, и темнота окутала Дол Гулдур. Нэрвен вернулась к лестнице, наступила на ступеньку — и услышала шаги наверху, отпрыгнула в сторону и прижалась к шершавому холодному камню, стараясь слиться со стеной. Сверху спускались уже знакомый Нэрвен Келеборн, старик в белом одеянии, ещё один эльф в доспехе, куда более мощном, чем простая кольчуга Келеборна. Тёмные волосы его были убраны так, чтобы не мешались в бою, меч наготове — вот это точно воин. Келеборн рядом с ним казался библиотекарем. Между ними шла эльфийка в белом платье. Длинные золотые волосы укрывали её, казалось, она пришла из личных покоев, а не с поля магической битвы; она несла на руках старика в сером балахоне, и ей не было тяжело, никто и не думал предложить ей помощь.
— Назгул был один, я изгнал его, — сказал эльф в доспехах.
— Разве не было ещё двоих? — белый маг посмотрел на него. — Элронд, я уверен, что здесь было трое из девятерых.
— Может, сами ушли, когда был изгнан их хозяин? — промолвил Келеборн, безошибочно глянув в сторону Нэрвен. Они встретились глазами, и Нэрвен зажмурилась. Вот сейчас он скажет про неё. Играет, как кот; иначе зачем смотрит? И почему он не сказал, что сразился с назгул — победа над таким врагом должна быть поводом для гордости, а не тем, что стоит скрывать. Нэрвен открыла глаза, чтобы посмотреть, не отвернулся ли он, и если да, то надо перепрятаться, но он продолжал глядеть в её сторону. Впрочем, тот, кого назвали Элрондом, на его слова лишь поджал губы и отвернулся. Под взглядом Келеборна Нэрвен выскользнула из своего угла и бесшумно нырнула в проём, благодаря отца за то, что напомнил ей перевязать защитную юбку поверх кольчуги.
Адар выбросил из окна второго этажа верёвку и свистнул, подзывая коней. Как только Нэрвен подошла к нему, он указал её на проём, даже не спросив, где её носило – впрочем, и она не задавала ему подобных вопросов. «Я видела назгул, — тихо сказала она, когда они отъехали подальше от мёртвой крепости. — Зажгла стрелу и выстрелила в него. Он сгорел». «Он тень, — ответил Адар. — Ты не убила его, но ему понадобится время, чтобы снова встать в строй». «Он видел моё лицо, — Нэрвен глянула на отца. — Он может узнать тебя во мне?»
— Я старше их всех, они не видели меня, — ответил Адар. — Не бойся, ты никого не выдала.
Нэрвен возвращалась в горы в состоянии какого-то полусна: то, что произошло в Дол Гулдуре было словно одной из историй, о которых рассказывал отец. Но ведь она была там сама! Она видела Саурона, сражалась с назгул! Это произошло с ней, но всё ещё не укладывалось в голове. Адар замечал, что с ней происходит, но старался её не тревожить, понимая, что с ней. Она впервые поучаствовала в чём-то значимом. Амдир познал это гораздо раньше, когда Адар взял его с собой на охоту за королём.
Эстель ждала их – это ощущалось раньше, чем они её увидели. Нэрвен впервые взглянула на неё с чистой радостью: потом она снова вспомнит обо всём, что ей не нравится, но сейчас она вернулась из похода, где смерть была близко, и её обнимает сама жизнь. Адар не успел сказать ни слова, как Нэрвен вывалила всё, что происходило: от встречи с эльфами в лесу до прыжка из окна, упустив, конечно, некоторые детали. В её рассказе она была одна против назгула и видела, как эльф сражается с другим.
— Я видела Галадриэль! — наконец Нэрвен дошла до главного блюда. — Она была в платье и босиком, у неё даже меча не было! Но от неё такая мощь, там свет сквозь камни проникал.
— И всё я, — Адар, которому Эстель помогала расстёгивать доспех, всё же не удержался. — Сказал ей, что она Мелькора найдёт в зеркале, и с тех пор она в платьях, отдал кольцо — и вот вам мощь и магия. Но сапоги она по своей собственной дурости не носит.
— Может, Моргот носил и сапоги, потому она всё не приемлет? — предположила Нэрвен. — Но да, странно.
— Ты смеёшься над ней, забыв о причинах, — Эстель погладила Нэрвен по волосам, но обращалась к Адару. — Вспомни, почему она сменила платья на доспех? Она искала своего мужа с мечом в руках, потому что думала, что он в плену. И то, что сейчас она отказалась от них, не твоя гордость: она просто больше не надеется найти Келеборна, может, узнала, что он погиб.
— Келеборн жив, — влезла Нэрвен.
— Как жив? — переспросила Эстель, посмотрев на неё.
— Один из эльфов, которые были в Дол Гулдуре, носит имя Келеборн. Он высокий, у него волосы совсем белые.
— Откуда ты знаешь его имя?
— Его… его так другой эльф назвал, — нашлась Нэрвен, не понимая, почему Эстель побелела, как полотно.
Зато понял Адар. Галадриэль нашла своего супруга, потому что, по мнению Эстель, не прекращала поисков. У неё получилось, и теперь Келеборн с ней, а сама Эстель поиски прекратила. Она словно увидела ту судьбу, которая могла быть у неё, если бы она не оставила своего пути, не отреклась бы от своей клятвы.
— Эстель, — окликнул Адар, заранее зная, что увидит в её глазах. Он ждал мгновенной ненависти, презрения, злобы, чего угодно, что похоронит под собой их золотой век, но никак не того, что Эстель отвернётся, даже не взглянув в его сторону, и выйдет из дома.
— Там дождь, — напомнила Нэрвен тихонько. — Мне… не надо было говорить про Келеборна? Они знакомы?
— Не знакомы, — сквозь зубы проговорил Адар и вышел следом, оставив Нэрвен сидеть в одиночестве за столом, ничего не понимая.
Тем временем эльфийские владыки и Гэндальф завершали свой путь из Дол Гулдура. Имладрис встретил их не торжественными гимнами, а мягким шёпотом водопадов и прохладой вечернего тумана, поднимающегося от Бруинена. Здесь война казалась лишь дурным сном, но следы крови и копоти на плащах и бледность Гэндальфа напоминали о реальности. Саруман расстался с ними ещё у крепости, сказав, что отправится в Ортханк. Наблюдать за движениями тьмы он будет сам, и он сам скажет Белому совету, когда зло снова зашевелится. Саурон на севере и наверняка слаб.
— Как думаешь, у Эола могла быть дочь от Арэдель? — внезапно спросил Келеборн, когда они с Галадриэль спешились после долгого пути. — Мы знаем о его сыне, но не знаем, кто остался в его доме, когда он бросился в погоню.
— Никогда не говорили о других его детях, — сказал Элронд до того, как ответила Галадриэль. — Почему ты спросил?
— Я видел эльфийку в Дол Гулдуре, — сказал владыка Лориэна. — У неё был лук с накладками из галворна.
— Как она выглядела? — спросила Галадриэль, уложив Гэндальфа на низкую постель.
— Волосы чернее ночи, лицо белое, как луна, и морские глаза. Я в жизни не видел такой красоты. Истинная нолдорская дева, я, когда увидел, подумал, что мой взгляд обманут каким-то колдовством!
Элронд покосился на Галадриэль, но та ничем не высказала своего недовольства по поводу того, что её супруг так откровенно восхищается красотой другой женщины.
— Стать в ней и мастерство воина. Арэдель считалась прекрасной, Эол… говорят, у него были красивые глаза, он был бледен, как и она. Эта дева печальна, как могла бы быть печальна сирота, но в ней сила древней крови. И галворн; она сказала, что лук отцовский.
— Разве кто-то был после смерти Эола в Нан Эльмонте? — спросила Галадриэль.
— Ты хочешь сказать, что Арэдель бежала только с сыном, потому что дочь, видимо, была больше привязана к Эолу? И она осталась одна после смерти родителей, а Маэглин никому не обмолвился о том, что у него есть сестра? — Элронд посмотрел на Келеборна. — Это ведь ужасно.
— Как и то, что в принципе делал Маэглин, — напомнил Келеборн.
— Что она могла делать в Дол Гулдуре? — спросила Галадриэль. — Она не была пленницей, иначе откуда у неё оружие. Саурон позвал её?
— Она сражалась с назгул, — сказал Келеборн. — Как… с кем-то из плоти и крови, то есть она не совсем понимала его природу. Я думаю, она пришла убить Саурона из своего лука.
— А стрел ты не видел? — спросил Элронд. Смутное подозрение закралось в его сознание.
— Она забрала стрелу с собой, — вздохнул Келеборн. — Погасила голыми руками и забрала. Может, у неё их мало?
— Тогда не она, — вздохнул владыка Имладриса. — В тот раз стрела осталась, её никто не забрал, хотя возможностей было множество… Конечно, она могла сделать выводы из того раза, но, с другой стороны, зачем ей убивать сына короля людей, а потом идти в Дол Гулдур.
Нэрвен считала себя умнее братьев и была сильнее их. Отец говорил о том, что ему нужно понять, началось ли восстановление Барад-Дура, и Нэрвен решила, что она и посмотрит. В разведке ей нет равных, она может пройти под носом у лесных эльфов и гондорцев, и те даже не заподозрят, что не одни; неужели какие-то слуги назгул ей помеха? Амдир сто раз рассказывал о том, как именно попал в Мордор – перевал Кирит-Унгол, где обитает Шелоб. Амдир первый раз прошёл мимо неё без каких-то затруднений, потому Нэрвен самодовольно решила, что раз он смог, то она, бывавшая с отцом в Дол Гулдуре, и подавно справится.
Нэрвен входила в расселину с тем холодным азартом, который всегда отличал её от братьев. Она не кралась, как вор; она двигалась как хищник, уверенная в своей невидимости. Когда стены сузились, а в темноте белёсо замерцала паутина, Нэрвен лишь крепче сжала рукояти двух кинжалов. В ноздри ударил густой, приторно-сладкий запах тления, но ничего по-настоящему страшного она не почувствовала. «Амдир преувеличивал как всегда», — пронеслось в её голове. Она огляделась: на выступах скал белели кости, обрывки орочьего тряпья и что-то, напоминающее панцири огромных насекомых. Но тишина была абсолютной, никакого движения, и Нэрвен ощущала себя хозяйкой этой тьмы. Какая-то жирная паучиха, у которой только одна мысль, как набить брюхо, не могла испугать её. Она шла вглубь, и паутины становилось всё больше. Теперь нити липли к её плащу, мешая движениям, и она завязала его узлом, чтобы не цеплялся. Нэрвен начала раздражаться от собственной осторожной медлительности – почти весь путь пройден. Она выпрямилась, заметила, что мерцающей точкой вдали забрезжил свет. Итилиэнские долины, открытые земли и Барад-Дур – то, ради чего она пришла сюда. Нэрвен невольно ускорилась. Радость триумфа захлестнула её — она сделала это! Она обманула древний ужас, о котором отец говорил с таким придыханием. Она уже видела очертания камней у выхода, когда мир внезапно вздрогнул.
Боли не было, только короткая вспышка жара в месте удара жалом и потом парализующий холод, который разлился по телу. Кинжалы со звоном упали на камни. Нэрвен видела, как свет выхода медленно закрывает огромная, покрытая жесткой щетиной тень. Она хотела закричать, но смогла лишь беспомощно чувствовать, как её подхватывают суставчатые лапы. Шелоб начала вращать её. Быстро, методично. Белая, липкая нить облепляла тело Нэрвен, сдавливая грудь, лишая возможности дышать. Последнее, что она запомнила перед тем, как тьма кокона поглотила её окончательно — это вибрирующий, торжествующий стрёкот. Адар говорил когда-то, что Шелоб так смеётся.
Она не знала, сколько длилось её забытье. По правде, она ждала смерти, потому что верила, что жало Шелоб смертельно, сцены прошлого проносились перед её затуманенным взглядом, и она искренне считала, что умирает, уже умерла.
«Ты обещала не трогать моих детей!»
Нэрвен услышала это словно сквозь толщу воды. Она попыталась осмотреться, но лицо тоже было залеплено паутиной, поэтому у неё не вышло. Она хотела дёрнуться, вывернуться, но всё тело висело мешком. Ей лишь удалось шевельнуть пальцами одной руки.
Раздался звук, который Нэрвен не перепутала бы ни с чем: Адар достал меч. Она словно увидела это движение, отточенное веками, лениво-тягучее в начале и перерастающее в стремительный размах. Шелоб перехватила кокон, нити перед глазами Нэрвен натянулись, и она увидела отца. Адар стоял в проходе, широко расставив ноги. На нём не было ни плаща, ни повязки, которой он обыкновенно закрывал лицо, покидая крепость, а их доспехов только извечная кольчуга и нагрудник, не застёгнутый на одном плече. Он так торопился, что просто не успел его как следует приладить. Глаза Нэрвен зажгли слёзы, она моргнула, и силуэт стал совсем расплывчатым, остался чёрной полосой посреди белёсого фона нитей.
«Я не уйду отсюда один».
Стрекот возобновился, но теперь он был тише, в нем появилось нечто похожее на разочарованное причмокивание.
— Ты стал скучным, Адар, — прошипела Шелоб, и Нэрвен почувствовала, как многосуставчатая лапа, державшая её кокон, медленно разжимается; сразу стало легче дышать, но шевелиться она по-прежнему не могла. — Столько огня из-за одной маленькой мухи, которая возомнила себя драконом. Ты действительно готов умереть здесь ради этого... недоразумения?
Адар не шелохнулся.
— Это моя дочь, Шелоб. А ты готова умереть ради неё?
Вопрос повис в воздухе. Шелоб замерла, и Нэрвен почувствовала, как по кокону прошла дрожь — огромная тень над ней колыхнулась, придвигаясь к Адару почти вплотную.
— Умереть? — голос Шелоб перешел в низкое, рокочущее шипение. — Я была здесь до того, как ты пришёл сюда. Я буду здесь, когда горы рассыплются в пыль. Твоя смерть — лишь миг. Моя — невозможна.
— Тогда проверь, — Адар перехватил рукоять меча поудобнее, и Нэрвен услышала, как скрипнула его латная перчатка. — Проверь, сколько раз я смогу вонзить клинок в твое брюхо, прежде чем ты успеешь меня сожрать.
Наступила такая тишина, что Нэрвен слышала, как бешено колотится её собственное сердце. Она смотрела лишь на отца — непоколебимый, одновременно согбенный и величественный в своём безумном упрямстве. Шелоб внезапно отпрянула и уронила кокон Нэрвен на старые кости.
— Забирай свою муху, — выплюнула она. — Я не готова терять единственного собеседника ради обеда, в котором столько же яда, сколько и мяса.
Удар выбил остатки воздуха из лёгких, но почти сразу Нэрвен почувствовала, как сталь разрезает путы. Адар сначала попытался разрезать паутину, потом бросил меч и разорвал обеими руками, освобождая её лицо. Нэрвен увидела его вблизи — глаза казались единственным живым в его облике. Он снова взялся за меч и разрезал на Нэрвен завязки плаща, снял его вместе со слоем паутины и, закинув Нэрвен на плечо, тяжело встал, всё ещё держа меч наготове.
— Ты знала, что Саурон называет тебя своей кошкой? — абсолютно спокойно сказал он Шелоб, снова встретившись с ней взглядом. Словно только что не угрожал ей смертью и не был готов пасть сам – простая беседа.
— Он лишится рук, если попробует погладить, — раздражённо отозвалась Шелоб.
— У него уже есть руки? — удивился Адар. — Он вернул себе тело?
— У него нет лица. И нет одного пальца, — с невыразимым удовольствием добавила паучиха. — Человек откусил ему палец своим мечом!
Воздух, воняющий дымом и каменной пылью, показался Нэрвен сладким, как яблоневый сад Эстель. Она лежала возле лестницы вниз, которую ещё предстояло преодолеть, и просто дышала полной грудью, трясясь от пережитого ужаса и яда. Лицо её было расчерчено светлыми полосками от непрерывно льющихся слёз, но она не могла остановиться и продолжала тихо плакать – даже на полноценные рыдания не было сил. Адар накрыл её ноги своим плащом и сел у скалы, положил её голову себе на ногу.
— Прости меня, — тихо сказала Нэрвен. — Я хотела увидеть, строится ли Барад-Дур.
— Зачем, — отозвался Адар. — Ты не смотрела чертежи и не видела его прежде, ты даже не сможешь сказать, на какой стадии строительство. Ты просто хотела сделать то, что сделал Амдир.
— Но я… — и умолкла. Сказать было нечего, она даже не знала, каким должен выглядеть достроенный Барад Дур, что уж говорить о стадиях. Идея теперь казалась ей глупой, но хуже всего было то, что Адар её не ругал, а просто устало заботился.
Как об Эстель. Но вот только мама в Мордор не сбегает, и из-за неё он с монстрами не сражается.
— За мной тебя тоже мама отправила? — спросила Нэрвен, косясь на него, повернуться она пока не могла. На смену неподвижности пришла первая волна боли, видимо, способность двигаться будет возвращаться именно с нею.
— Энель сказал, что ты спрашивала у Амдира подробности его побега, а Линдис – что ты ушла утром и не спала ни дома, ни в пещерах, я это сложил и понял, где тебя искать.
Эстель не отправляла его на сей раз. Эстель лежала на земле, впившись в неё пальцами, и считала секунды. Адар не смог смириться с тем, что она снова от него отвернулась, пытался её уговаривать, как-то вытащить из её равнодушного спокойствия, за которым она снова спряталась, как за щитом, а когда не вышло – пришёл в ярость.
Он явился в её сад, в которым последние благословенные годы мог сидеть сколько угодно, она даже рада была его там видеть, и Эстель попросила его уйти. Если он хочет о чём-то поговорить, она скоро спустится в дом. «Ты думаешь, что нашла бы своего мужа, как Галадриэль, — сказал Адар, вскрывая нарыв, как всегда, он считал, что лучше один раз всё друг другу высказать, чем годами кружить вокруг проблемы. — Но ты оставила свою клятву почти три тысячи лет назад. Хватит уже оглядываться, у тебя шестеро детей – от меня. И твои замшелые клятвы не мешали тебе быть счастливой последние годы». Эстель на мгновение замерла, но даже не повернулась к нему. «Ты заставил меня жить во лжи, и я живу, из-за тебя мне приходится лгать моим детям – я лгу, но ты хочешь, чтобы я любила эту ложь – и этого не будет», — проговорила она. Адар задохнулся от бешенства. Она вела себя так, словно ничего не было между ними, словно она не отдалась ему наконец-то по собственной воле и с любовью – о, он чувствовал разницу, словно Линдис не была плодом именно любви; они не говорили об этом вслух, но оба это чувствовали, и Адар знал наверняка, что Эстель не притворялась. И теперь, когда она буквально перерезала все нити, связывающие их, одним ударом, одним именем, он ощущал себя преданным.
Ещё никогда Эстель так не благодарила свой сад за пышность цветения! Она лежала на земле, чувствуя движения внутри себя, но хотя бы знала, что растения милостиво скрывают её от чужих глаз. Адар не стал церемониться: злой на её холодность, он даже ни слова не произнёс больше. Эстель шарахнулась от него – и в следующий же миг её коса оказалась прибита ножом к одной из яблонь, как поводок. Она попыталась вывернуться – латная перчатка надавила ей на поясницу так, что ей показалось, что в спину вонзился заострённый кол. Эстель ахнула от боли, хватка стала сразу менее крепкой, но она всё равно не могла вырваться, хотя впервые попыталась.
И снова не было боли – на сей раз это казалось уже издевательством. Адар даже в такой момент берёг её тело, из-за чего насилие казалось ещё более чудовищным – она не могла отвлечься на боль, сосредоточиться на ней, чтобы не так тяжело прожить это.
Адар вспоминал свои ощущения от дрожащего тела под собой, от того, как сам почувствовал к себе отвращение, выдёргивая нож из яблони – коса Эстель тяжело упала на разрытую землю и сразу же испачкалась, словно символизируя, что он её саму снова столкнул в грязь. Нэрвен была той, кто случайно столкнул первый камешек, вызвавший обвал, но он не мог злиться на неё или винить её. Даже лучше, что вышло всё так, иначе Эстель узнала бы о том, что Келеборн выжил и живёт преспокойно со своей супругой, когда отправилась подтверждать договор с эльдар, и неизвестно, как бы она перенесла эту мысль. А так… она привыкнет. Пройдёт ещё несколько тысяч лет, и она снова устанет от ненависти. Время – лучший союзник, по крайней мере, для него.
— Когда сможешь, мы спустимся, Нэрвен, — проговорил Адар. — И пока ты не придёшь в себя, мы не вернёмся. Для всех – я искал тебя по всему Мордору, нашёл и наказал.
— Думаешь, я от насмешек Амдира шагну в пропасть? — постаралась пошутить Нэрвен, но лицо не слушалось, улыбнуться не получилось, поэтому фраза прозвучала с истинным трагизмом.
— Я думаю, что мне надоело бегать за вами, — тихо сказал Адар. — А если вы будете знать, что я в любом случае приду и спасу, то в вас никогда не проснётся осторожность. А я когда-то могу и не успеть.
Почти месяц Нэрвен восстанавливала силы. Место укола жалом заживало плохо, гноилось; стуча зубами от лихорадки, Нэрвен терпела, пока отец промывал рану. Он ничего не говорил ей больше о её глупости: охотился, ловил рыбу, сам следил за лошадьми и помогал Нэрвен даже отойти по нужде, и она едва не плакала от унижения. Если бы он хоть как-то пытался её высмеять, отпустил хотя бы один комментарий по поводу её беспомощности – ни слова. Он заботился и порой беседовал с ней на отвлечённые темы, полностью уничтожив грубоватое доверие, которого не был достоин больше никто из его детей. Он вёл себя с ней, как с Эстель – но даже с Эстель он шутил и подначивал её. Когда-то он рассказывал, как беседовал с Галадриэль и другими эльфами-пленниками, и Нэрвен казалось, что он так и разговаривал теперь с ней: без души, просто для того, чтобы не сидеть в молчании. На третью неделю, когда Нэрвен уже могла пробежаться и не упасть на пятом шаге, она попыталась разбить эту стену:
— Ты никогда больше не будешь верить мне?
— А я могу? — спросил в ответ Адар. — Я доверил тебе своё оружие и собственную смерть, ты взяла с меня клятву, что я сберегу свою жизнь, а потом столкнула меня с Шелоб. Я не думаю, что она простит мне, и Кирит-Унгол для меня отныне закрыт.
— Я больше не совершу ошибки.
— Это точно. Больше не будет возможности сделать это, Нэрвен. В Морию я отправлюсь с Энелем, а не с тобой, а пока меня не будет, трон займёт Амдир.
Нэрвен сумела промолчать и ничем не выдать своего разочарования. Заслужила, заслужила.
— Если ты скажешь мне, что я могу сделать, чтобы исправить то, что я натворила, я исполню, — проговорила Нэрвен. — Скажи мне надеть платье и сесть с мамой за вышивку, я тебе и слова не скажу, всё сделаю. Ты же простил Амдира, хотя он сбежал дважды!
— Я ничего не ожидал от Амдира, — отозвался Адар, выдержал паузу. — Хорошо придумала насчёт платья, я приму к сведению твоё тайное желание сменить меч на иглу.
Уловив малейший намёк на шутку, Нэрвен словно живой воды глотнула. Почти месяц в состоянии полумёртвой, приправленном внутренним безразличием и разочарованием Адара, стал для неё временем переосмысления. Нэрвен вернулась в крепость с твёрдой уверенностью, что должна и сможет стать лучше, стать взрослее, и первое, с чем она столкнулась – с ледяной стеной между Эстель и Адаром.
Как ни странно, дети восприняли это легко: им стало проще. Эстель снова изливала нежность только на них, Адар вернулся к привычной мрачной иронии – он словно нарочно выводил Эстель из себя, выжидая, когда она сорвётся: чтоб было хотя бы как раньше. Эстель держалась. В постели отворачивалась так, чтобы он всегда был только сзади, не позволяла ему себя обнять даже во сне – но всё равно не могла сохранить свою тайну. Она даже не знала, зачем это делает, всё равно станет видно.
— И когда ты собиралась сказать мне? — Адар по давней привычке забросил руку ей на талию перед тем, как заснуть, и мгновенно почувствовал изменение. Его злость сразу же приглушилась, уступив место бережности и даже сочувствию: время у неё было непростое, Нэрвен сбежала, он ушёл за ней, оставив Эстель собирать разбитую гордость в осквернённом саду, а тут ещё и такая новость.
— Никогда, — ответила Эстель, попытавшись убрать его руку, но он повернул её к себе лицом и обнял уже двумя руками, не сдавливая, но и не давая двинуться. Эстель попыталась выскользнуть из его объятий, но он мгновенно просунул колено между её ногами, удерживая на месте.
— Ну куда ты, — ласково усмехнулся он. — Куда ты от меня бежишь? Если я отпущу тебя сейчас, что ты сделаешь? Постоишь посреди холодной комнаты, а потом снова ляжешь со мной. Эстель, здесь мой мир. Мы так хорошо жили, когда ты приняла это, зачем ты снова пытаешься бороться? Я подожду, и ты снова вернёшься в мои руки сама. Так зачем нужно вновь идти миллион ступеней по этой проклятой лестнице, если она снова приведёт тебя ко мне?
— Зачем ты выбрал меня? — сквозь слёзы спросила Эстель. — Почему ты не выбрал её? Она сильнее меня, победа над ней была бы слаще. Почему ты не оставил меня или действительно не убил?
Только ему она могла сказать такое: что она желала бы свой трагической участи другой – Галадриэль, которая тоже была в плену, которая тоже была в разлуке со своим любимым. Адар был единственным во всей вселенной, кто не осудит её за это желание, даже, наверное, поймёт.
— Я не выбирал, — проговорил Адар, прижимая её к себе. — Ты мой свет, а она – холодный блеск, мне такого на мече хватает.
— Это будет мальчик, — тихо сказала Эстель, глядя в потолок. — Я не позволю тебе забыть то, что ты сделал.
Адар и Энель отправились в Морию, как Адар и сказал раньше Нэрвен. Он и не собирался брать её с собой, понимая, что не может выделить одного своего ребёнка и забыть об остальных, хотя помощь именно Нэрвен была бы в заброшенных гномьих пещерах неоценимой. Впрочем, Энель его удивил – ловкий как эльф, упрямый, как урук, и прирождённый переговорщик, как Эстель, Энель сумел не только отыскать несколько изолированно живущих в Мории гоблинских семей, но и впечатлить их рассказом о Белых горах. Все те, с кем он говорил, решили переселиться – тут уже вступил в игру Адар, раскрыв своё имя и предложив небольшое изменение в плане. Гоблины останутся ещё ненадолго, пока не придёт время отправлять дань в Мордор – новость о том, что Саурон богатеет таким образом, Адара даже не удивила, он чего-то подобного ожидал. А когда всё, что приготовлено для Саурона, будет готово к отправке, гоблины улизнут вместе с тем, что смогут унести. Семьи их уже будут в Белых горах к этому моменту. Энель был в восторге, как и будущие перебежчики: они не зря откололись от прочих, воевать, как в Битве пяти воинств, они не стремились, идея о том, что им надо отдавать все гномьи трофеи, им не нравилась. Адар обещал мир сейчас и Мордор для будущих поколений. Гоблины, решив, что пусть их дети разгребают всю эту кашу, радостно согласились.
Адар отправил Энеля в крепость с несколькими орочихами, впервые севшими на варгов, сказав ему, чтобы Амдир брал Эльма и прибыл к выбитым воротам, через которые заходил и сам Адар. Владыка-отец с болью смотрел на морийских гоблинов, понимая, что среди его уруков те больше будут напоминать животных, но надежда не оставляла его. Не они, так их дети займут положенное им место. Мория – темнота и пустота, оркам здесь раздолье, но они сами загоняют друг друга в такие условия, что становятся хуже зверей. Согнутые, переломанные – ведь нет постоянных войн, у них крыша над головой и своё царство! Но нет, теперь они грызутся между собой за гномье золото, которое им всем ни к чему.
Амдир был тем, кто должен вернуть им достоинство. В нём была искренняя любовь ко всем урукам, возможно, потому что именно с ними он рос, когда Эстель не могла даже подняться с постели первое время его жизни. Адар ведь тогда отдал его орочихам, потому что сам понятия не имел, как надо правильно обращаться с детьми, его опыт у Мелькора не считался примером. Прибытие Амдира вызвало у Адара вздох облегчения: он был для гоблинов божеством, далёким и непонятным, а Амдир – мостом между ними: таким же, как Адар, внешне, но совершенно своим по духу.
Перебежчиков было мало, но они набрали с собой столько добра, что Амдир хмыкнул, что ему следовало брать повозку. «Ты когда-нибудь ездил на коне с вёдрами? — рассказывал он потом братьям и сёстрам. — Два ведра митрила отец мне дал в обе руки. Я вообще не знаю, как я из седла не вылетел!»
Эстель всё время клонило в сон, словно сын был милостив к ней и понимал, что она не хочет ничего видеть вокруг себя. Она лежала в постели днями и ночами, путешествуя в грёзах по ледяным пустыням и жарким лесам, где у деревьев листья большие настолько, что под одним можно укрыться от дождя и солнца, а ливни за час превращают ручьи в бурные реки. Её сны были полны красками, звуками – и блаженным одиночеством.
Грохот за дверью вырвал её из заветного леса. Адар с шипением выругался, потом рявкнул, что сейчас кто-то умрёт, если не признается, и умрёт безболезненно, если признается. Вёдра с митрилом никак не могли найти себе место, их то и дело кто-то переставлял, забывал сказать другим – и все налетали на них. Эстель прислушалась к шагам за дверью. Судя по тому, что Адару никто не ответил, детей дома не было. Сейчас он войдёт, тоскливо подумала Эстель и зарылась в покрывало, пытаясь снова сбежать в грёзы, сонное оцепенение уже охватило её, как дверь открылась: медленно, осторожно. Он думал, что она уже спит, и не хотел её будить.
Он дошёл до постели неслышно – несмотря на тяжесть чёрной крови, он мог и в полном доспехе двигаться беззвучно, если хотел, и присел рядом, осторожно погладил волосы Эстель, лежащие на выцветшей простыне волной с золотистыми отблесками. Он наклонился ниже, и она почувствовала кожей плеча холод его нагрудника: он снова стал ходить дома в доспехах, словно забывал снять.
— Посмотри на меня. Я знаю, что ты ещё не спишь.
Эстель медленно открыла глаза. Зрачки у Адара были светло-голубые, почти серые; ни один из детей не унаследовал этот цвет от него, даже Амдир, его копия, был синеглазым, как большинство тэлери и сама Эстель, но почему-то сейчас казалось, что на сей раз ребёнок будет смотреть на мир именно его глазами.
— Дай мне поспать, — сказала Эстель. — В моих снах нет тебя.
— А он? — усмехнулся Адар, глянув в сторону её живота. — Хочешь, чтобы его не было?
Эстель отвернулась. Она любила всех своих детей с момента их появления в её теле и продолжала любить даже тогда, когда они начинали убивать королей. Адар знал, куда бить всего больнее, слишком хорошо её выучил. И сейчас, ласково поцеловав её в волосы, он сказал, что она может погулять в своих снах, он подождёт её здесь. Как раз не устанет и развлечётся, даже не придётся выходить на снег. Снег… уже наступила зима, Эстель и не заметила.
Как и Линдис, сын появился на свет легко, словно жалея Эстель. Линдис, в тот момент внезапно решившая заняться врачеванием, помогала ему родиться и первой восхищённо сказала, что родился самый красивый ребёнок в Арде. Эстель посмотрела в серо-голубые светлые глаза сына и тихо произнесла:
— Твоё имя Нирнаэт, — и перевела взгляд на застывшего в дверях Адара. Он думал, что её угроза не позволить ему забыть – это слова обиды и боли, но никак не обещание.
— Ну и имя, — не сдержалась Нэрвен. Даже Сирион, которого было не пробить ничем, тяжело вздохнул.
— Мне был сон, — сказала Эстель, продолжая смотреть на Адара. — И я должна назвать его так. Но мои слёзы в его имени – это слёзы радости от его рождения.
— Ты никогда не была жестока к детям, — сказал Адар, когда они остались наедине. — Зачем ты дала ему такое имя, чтобы сделать мне больно? А каково ему будет жить с ним, ты подумала?
— Пусть это имя сбережёт его от твоих ошибок, — отозвалась Эстель. — Ты выбрал себе имя того, кто защищает и любит, но живёшь же как-то с таким несоответствием.
— А я не защищаю? — Адар стоял перед ней с ребёнком на руках, и Эстель подумала, что, вопреки её словам, имя действительно его. — Я не люблю? Я месяц бегал за твоей дочерью по всему Мордору, а до этого два раза вытащил твоего сына оттуда же. Твои сыновья могут выжить где угодно – я их этому научил. Мало кто сможет не только убить их, но и навредить им: это я сделал. Они не эльфы и не ведут себя как эльфы – твои эльфы умирают, сами уходят в гавани, потому что не могут жить в мире, он для них слишком сложен. Твои дети могут, и это не твоя заслуга.
Эстель думала, что будет любить Нирнаэта сильнее других детей: она заплатила за его появление великой болью, сравнимой с зачатием Амдира, и это казалось ей причиной. Но Нирнаэт был тем, кого было сложно не только любить, но и просто терпеть. Он словно был воплощением самого искажения, все чувства и качества в нём превращались в то, что для эльфов казалось грехом. Привязанность к родителям выражалась тем, что он постоянно проверял, будут ли они любить его, если он станет поступать плохо; орков он презирал за смертность и грубость, но сам был грубее них; братья и сёстры его на дух не переносили, потому что на него нельзя было положиться, он сдавал их и подставлял, чтобы на их фоне выглядеть лучше. Даже Амдир, с высоты старшего относившийся ко всем ровно, не мог проводить с ним больше часа.
Единственная, с кем он был другим, это Линдис. Линдис не встревала в распри между братьями и сестрой, ухаживала за садом, который Эстель забросила, пела песни и не обращала никакого внимания на то, что Нирнаэт пытается её задеть. И он перестал. Линдис и с Сирионом дружила: дети последнего тысячелетия оказались достаточно сплочёнными, но если старшие общались друг с другом все, то Сирион и Нирнаэт дружили с Линдис, а между собой практически не разговаривали. Адар на всё, что творил Нирнаэт, отмахивался, что перерастёт, но однажды взял его с собой в дозор, толкнул к краю площадки и, держа за ворот и за пояс над пропастью, спокойно проговорил, что или сын начинает учиться вести себя прилично, или он найдёт другой способ заставить его поверить в принцип взаимовыручки и доверия. В семье так не общаются, как ты, сын. Понял?
— Видимо, в семье шантажируют, угрожая смертью, — выплюнул Нирнаэт, снова оказавшись на твёрдой земле.
— Если бы я так не сделал, ты бы не послушал меня, — спокойно сказал Адар. — А так, я уверен, ты даже можешь цитировать. Значит, запомнил.
Только Линдис знала, что Нирнаэт действительно испугался Адара в тот миг. Она заверила его, что Адар скорее сам в пропасть прыгнет, чем причинит вред кому-то из своих детей, но посоветовала прислушаться, потому что посмотри на Нэрвен: она уже сколько лет не выходит из крепости и ходит за Адаром хвостом, выпрашивая прощение за то, что случилось до твоего рождения, Нирнаэт.
В отличие от братьев и сестёр, Нирнаэт не грезил Мордором. Он описывал Линдис далёкие страны и дальние берега, на которые когда-нибудь ступит. Он запоем читал записи Эстель, выискивая в них описания чуждых земель, и эти рассказы были единственным, о чём он мог поговорить с матерью. Он любил Эстель и по-своему любил Адара, но отчего-то просто не мог быть тем, кого смогут горячо и беззаветно полюбить они – любить его было трудно, и Эстель плакала оттого, что не может дать ему столько же, сколько другим своим детям; может, потому он и такой. Или Адар был прав, и имя наложило печать на его судьбу. Он был чужим, как Сирион, но Сирион хотя бы походил на эльфа по образу жизни, что делало его хорошим соседом и давало Эстель шанс на иллюзию понимания. В Нирнаэте горел беспокойный огонь, как в Нэрвен, но Нэрвен была бесконечно искренна во всём, а младший сын словно стал воплощением скрытности и лжи. Он не мог найти себе места. Амдир и Нэрвен – дети отца, воины и правители; Эльм и Сирион – кузнецы, мастера и строители; Энель и Линдис – дети Эстель, любящие красоту и гармонию, даже гордость Энеля укладывалась в эльфийский образ. А сам Нирнаэт был словно лишним, и в этом его убеждали все, кроме Линдис, говоря, что до его появления между Эстель и Адаром была такая любовь, что они никого и не видели, кроме друг друга, а только он появился, как всё рухнуло.
