Государь Мордора: Белые горы

Лазутчики Адара донесли, что Барад-Дур восстановлен, орки Мглистых гор стекаются в Мордор и Минас-Моргул. Дети предвкушали битву, последнюю битву, в которой они должны будут выступить против Саурона и наконец-то забрать своё наследие, поэтому для них любая тревожная новость становилась стимулом и поводом для радости. — Потому что вы идиоты и не понимаете, что на битву вас никто не возьмёт, — прошелестел Нирнаэт, зная, что его услышат. — «Дети Адара» в договоре — это уруки, они должны выступить против Саурона в рядах армии людей и эльфов. — Это ты идиот, никто не будет сражаться с уруками бок о бок, они же все их боятся, — отрезала Нэрвен. — Конечно, речь о нас, нас не отличить от эльфов. Отец приведёт нас на битву, нигде ведь не сказано, сколько именно детей Адара должно выступить против Саурона. — Кажется, кто-то опять забыл о ротации! — ёрнически сказал Нирнаэт. — Нэрвен, ты бы шлем хоть иногда надевала, а то ещё пара ударов, и ты забудешь собственное имя. То, что Адар называл ротацией, на самом деле было гнусным обманом. Адар и его сотники долго обсуждали план, совещались с лазутчиками, Адар снова ходил в Мордор – на сей раз не через Кирит-Унгол, и потом всё же решили попробовать. Отправить в Мордор несколько десятков верных уруков, чтобы те поняли структуру армии изнутри, а потом сменить их через пару месяцев. Первые несколько лет уруки тряслись от страха, что проворачивают такое под самым взглядом великого Ока, но время шло, и их никто не ловил. Саурон проявлял чудовищное пренебрежение к оркам, видя в них лишь цифры, и Адар обнаглел – он сменил на своих нескольких мордорских сотников, и теперь половина его личной армии сидела на трофейных харчах и исправно доносила ему, что ещё новенького в Мордоре. То, что никогда не учитывал Саурон в орках – они были азартны. Сам факт великого обмана и то, как после каждой ротации Адар и Амдир сидели с ними в пещерах и смаковали истории, подогревал в них интерес к афере. Именно Нирнаэт был первым, кто понял: отец больше не видит своих детей – настоящих детей – на поле боя. У него есть своя пятая колонна в самом Мордоре, он явится на битву один и поведёт своих за собой, а потом поставит эльфов перед фактом, что с его стороны договор исполнен. — Ротация – одно, но битва – это другое, мы тоже должны быть там, — горячо возразил Эльм. — Иначе как, мы просто появимся уже в Мордоре? Нет… — Да, — перебил Нирнаэт. — Потому что, очевидно, вы все не так хороши, как думаете. Отец Ологу больше доверяет, чем всем вам, а он простой кузнец. Амдиру до сих пор не простили стрелу Тхарака, которую он спьяну испортил, Нэрвен со своим шатанием по Мордору… Про вас двоих я вообще молчу, это ж надо было, прозевать людей, да так, что те почти до крепости дошли и на отца наткнулись. Сирион не боец, он подставляется так, что ни один доспех не спасёт, Линдис может спеть, конечно, но это вряд ли поможет. Хотя, конечно, мы всегда можем заставить Нэрвен переспать с Сауроном, точнее, заставить его переспать с ней, она-то всегда рада, он вряд ли после этого… — Я тебя сейчас убью, — пообещала Нэрвен кровожадно. Нирнаэт, петляя от неё, успел выкрикнуть: — А что ты в Мордоре месяц делала? Гарнизона там ещё не было, чтоб ты так надолго задержалась! — Тебя вообще тогда ещё не было, — напомнил Амдир, поймав Нэрвен за руку. Он покачал головой, давая понять, что Нэрвен опять поддалась на провокацию. Старшие брат и сестра всегда останавливали друг друга, когда Нирнаэт их доводил. Но к нему прислушивались. Всё чаще Нэрвен и Амдир расспрашивали Адара, как он представляет себе последнюю битву против Саурона, но его ответы становились всё более обтекаемыми, расплывчатыми – что только подтверждало слова Нирнаэта: он больше не рассматривает их как участников сражения. Амдир злился и винил всех вокруг, Нэрвен злилась и винила себя – если бы не её глупость на перевале Кирит-Унгол, отец никогда не стал бы в ней сомневаться. Эльм ждал, что отец переменит мнение. А сам Нирнаэт терпеливо ждал, пока все отвлекутся на войну, и он наконец-то сможет выйти из крепости так, чтобы за ним никто не спустил варгов, как за Амдиром во время его последнего побега. Он бы хотел, чтобы Линдис отправилась с ним, думал даже привлечь её мыслью о том, что в дальних землях наверняка живут те, кто могут стать её судьбой. Но он понимал, что Линдис слишком завязана на мечтах о Мордоре. Она считала, что на ней лежит ответственность за то, какой народ будет там жить: ведь отец планирует объединить в своей стране всех уруков, всех, даже тех, кто служил Саурону поколениями, кто почти потерял облик разумного существа. Нирнаэт от этой перспективы был в ужасе. Он уруков не любил: шум, грязь, дурацкие шутки и вечное причисление его к сёстрам, и он не представлял, что это будет за страна, в которой вот те, кого он знает, считаются наиболее разумными. Нирнаэт прекрасно понимал, что все в его семье занимают определённое место – можно считать это иерархией, но по сути дела это не было вопросом главенства. Все, кроме него. Он и хотел бы стать кем-то, быть для кого-то вторым, но его не принимали. Только Линдис, но Линдис любила всех, и все любили её. Иногда ему казалось, что если он сбежит, Адар не отправится за ним, как за Амдиром и Нэрвен, и он оставался дома отчасти оттого, что боялся проверить правильность своих подозрений. Нирнаэт был единственным, кто чувствовал фальш, и она ему не нравилась. То, что все дети при Эстель ведут себя мирно и по-эльфийски, не казалось ему милой игрой, он чувствовал глубину провала за красивым покровом из квенья и вежливых жестов. Он сомневался во всём – и в первую очередь в том, что видел между Адаром и Эстель. Он разговаривал с Линдис о том, что замечал, но та упиралась, будто побег Нэрвен заставил Эстель разволноваться, и она всю свою тревогу спустила на Адара, который не уследил за дочерью. Пытался что-то выяснить у Амдира, который с ним хотя бы разговаривал – тот считал, что между отцом и матерью великая любовь, омрачающаяся только тем, что мама, с её эльфийской чувствительностью, всего боится, за всё переживает, вот и страдает, как Адар ни старается для неё. — Она ведь несчастна, — сказал как-то Нирнаэт Линдис. — Почему никто не видит? — Нэрвен говорит, у неё такой период, — пожала плечами Линдис. — Бывает. Она грустит, вспоминает, как раньше путешествовала по миру… Потом проходит, и она опять начинает петь и шутить. Вот увидишь, Нирнаэт, она снова будет улыбаться. — Я не видел этого, — сказал Нирнаэт. — Ещё ни разу. Она словно не здесь. — Бывает, — упрямо повторила Линдис. — Ты не представляешь, что было, когда у них с отцом идиллия, Амдир рассказывал, что они все в пещерах жили, потому что это вынести невозможно. — Не представляю, — согласился Нирнаэт. — Потому что она несчастна. Может, когда-то была счастливой, но точно не сейчас, а вы все ведёте себя так, словно так и надо. Вы говорите, что любите её, а на деле, когда ей плохо, относитесь так, словно дождь за окном – неприятно, но привычно, надо просто дождаться ясной погоды. Линдис не согласилась с Нирнаэтом, но сама стала приглядываться к Эстель и когда поняла, что брат действительно замечает больше них всех, отправилась к отцу. — Что с мамой? — прямо спросила она и не удивилась, когда Адар мгновенно подорвался: — А что с ней?! — Нет, ничего, то есть… она печальна. Уже давно. — А, — он снова равнодушно уселся за стол, где точил наконечники для стрел. — Так ты знаешь. Эльфы. — Нет, не знаю, — Линдис самой себе напомнила Нирнаэта, но продолжила, упрямо скрестив руки на груди. — Мы все просто ждём, когда она сама справится, но разве так правильно? Когда кто-то из нас ранен, ему помогают, а ей никто не помогает. — Я не могу ей помочь, — тихо ответил Адар и отложил стрелы. — Она эльф, и в этом причина. Все эльфы чувствуют тоску и уходят в серые гавани, садятся на корабли и покидают Арду, не в силах вынести несовершенства и зла. Они плывут в бессмертные земли, туда, где под присмотром Валар будут жить в гармонии и свете. Я не могу дать этого Эстель, как бы ни хотел. О том, что спрашивает Линдис, Адар рассказал Эстель сам. Раздеваясь перед сном, он подробно расписывал ей, как беспокоятся за неё дети, как думают, что её печаль из-за кого-то из них, что Линдис обвинила его в том, что они все не обращают внимания на её боль. «Ещё немного, и они начнут винить себя в твоей печали, — он лёг между ней и стеной, потянул на себя покрывало. — Я сказал, что причина в твоей эльфийской тоске по Валинору». — Ты знаешь, что дело не в этом. — А в чём? — спросил Адар. — Что ты опять вспомнила, как я тебя обидел три тысячи лет назад? Что Келеборна вернули Валар, а ты не нашла своего мужа? Так злись на них. — Я из-за тебя прекратила искать, — сказала Эстель. — Это ты заставил меня. — Ты забыла, — прошипел Адар. — Ты здесь, в этой комнате, отдавалась мне с любовью, и вина не терзала тебя. Зачем ты снова это делаешь, зачем возвращаешься туда, где нет жизни, только боль? — Эта боль часть меня, — тихо сказала Эстель. — На что ты рассчитывал, когда брал чужую жену? Зачем винишь теперь меня в том, что я не могу быть счастлива? Адар долго смотрел на неё в темноте, потом откинулся на постель, привычно закрыл глаза ладонью. «Я не виню, — проговорил он. — Но ты не меня ранишь. Мне достаточно тебя здесь, со мной, но им – нет, они хотят видеть твою радость». Эстель отвернулась от него, легла набок, обняв край покрывала. Она и сама видела, как дети смотрят на неё, какой взгляд у Линдис, как Нирнаэт провожает её глазами с видом всеведущего. И она помнила, какой мир царил в доме, когда она сдалась Адару, не вспоминая своего прошлого; и она лгала, лгала и самой себе – она была счастлива в это время, искренне, по-настоящему рада своей жизни. Если бы не новость о Келеборне и том, что Галадриэль удалось найти своего супруга, она и сейчас могла бы оставаться в своей – чужой – прекрасной жизни… Адар иногда думал о том, что могло бы быть, если бы он назвал ей своё настоящее имя. Представлял, как зажигаются узнаванием её глаза, как сияет – наконец-то – искренняя улыбка, как она влетает к нему в объятия… А потом будут неизменные вопросы: что ты делал на службе у Мелькора? Как погибли Энель и его супруга, в честь которых назван наш третий сын? Кто выдал места эльфийских поселений Морготу и вырезал всех, руководствуясь приказом «убить всех, кто дышит воздухом», и ещё страшнее – разве это Моргот отдал такой приказ? Чем дольше длилась их жизнь в Белых горах, тем меньше у Адара было надежды на прощение в случае узнавания. Три тысячи лет издеваться над женщиной, укладывая её в постель, имея возможность избавить её от чудовищного груза вины парой фраз? Даже Эстель, со всей её мягкостью и любовью, такого не простит. Он приподнялся на локте. Странно, что за три тысячи лет Эстель не выявила закономерности: чем больше он с ней разговаривает, тем меньше ему нужна физическая близость, которой он просто добирал её внимание, если она молчала и отстранялась. У вечных свои приоритеты. Эстель позволила перевернуть себя на спину и глянула на Адара устало. — Не смотри на меня, — вдруг сказал Адар. — Представляй кого хочешь, только не называй м… его имени. Он осторожно накрыл её глаза ладонью, искалеченной рукой нашёл её руку и завёл её ей за голову, чтобы она не тронула его, не ощутила пальцами жёстких стянутых шрамов. Эстель запуталась второй рукой в его волосах, поддаваясь иллюзии: он ведь так похож, настолько похож на него, на её любовь, что это едва не обмануло её поначалу. Он слишком хорошо её знал, и когда хотел подарить ей удовольствие, для него это было легко. Ревности к тому, что она не хочет смотреть на него, не было; он знал, что она представляет его собственное лицо. Но он и не догадывался, что Эстель давно не помнит лица своего супруга. Оно стёрлось, оставив пустоту, Эстель поначалу боялась этого, думала, это говорит о его гибели. Она помнила запах, помнила непослушные чёрные волосы — они у него вились, хотя обычно кудри были только у эльфиек; поэтому она вплела пальцы в гриву Адара, ловя схожее впечатление. Но лицо растворилось, словно теперь было скрыто какой-то пеленой. Эстель не знала, что это проклятие мориондор: Моргот не просто исказил их суть и тела, он переписал песнь, и теперь те, кто знал их, глядя им в глаза, не могли их узнать, если не знали наверняка, кто перед ними. Если бы Адар назвался Эстель и сказал своё имя, она поразилась бы тому, что не узнала его раньше. Но он молчал. Эстель тихо вздохнула, отзываясь на его проникновение. Он отдал бы всё, чтобы она приняла его сейчас таким, кем он является теперь: не эльфом, первым орком, главнокомандующим войском Мелькора, хранителем гор, владыкой-отцом и истинным королём Мордора; чтобы она не искала в нём бледную тень того, кто не смог ни себя защитить, ни уйти в чертоги. Адар не раз думал о том, что если бы он умер тогда, в руках Мелькора, он бы достал Манвэ так, что тот сам бы вернул его в Арду к Эстель. Одно время он развлекался, придумывая аргументы, которыми он бы убеждал вала послушать его и дать ему ещё один шанс. Но возможность упущена, он испугался смерти, и за это вынужден расплачиваться великой болью. И Эстель тоже: это её наказание за трусость её супруга, который первое, что попросил у Мелькора, когда тот был им доволен, — это найти Эстель и взять её себе. Как трофей, как награду. "Это имеет смысл, — согласился Майрон. — Его жена эльфийка, они уже в браке на данный момент. У них вполне могут появиться бессмертные дети. От связи орков с эльфами дети не рождаются, мы уже проверили, но если дело в том, что дети эльфов появляются лишь при согласии и доброй воле, то связь Адара с его супругой может стать прорывом..." "Только не говори, что ты смотреть собираешься", — Адар невольно глянул на Мелькора в поисках защиты. "Конечно! — воодушевленно сказал Майрон. — Такой эксперимент! Как же я ещё смогу синтезировать согласие и перевести волю в субстанцию?" Мелькор уже смеялся в голос. "Извращенец, — зашипел Адар. — И вообще, это моя награда, а тебе надо заслужить даже посмотреть!" Он даже не задумывался тогда, что будет с самой Эстель, когда она предстанет перед Мелькором, и тот вручит её Адару со словами "заслужил". И как она будет существовать в этой тьме, где у самого Адара были лишь очаг и одеяло в тронном зале, он тоже не думал, просто хотел ей обладать, и всё. Эстель несильно потянула его за волосы и отвернулась, доверчиво подставляя шею. Ему всегда нравилось, когда ей было хорошо с ним, хотя ему доставляло удовольствие наблюдать, как она терзается двойственностью ощущений: ей приятно, но осознание, что это из-за него, всё отравляет. Ему наоборот, было даже лучше: доказательство, что она наслаждается близостью с ним даже против своей воли, считалось им очередной победой. Он убрал руку с её лица и приник ртом к её раскрытым губам: нечестно, но что она ждала? Эстель вытерпела поцелуй, с трудом опустила руки и упёрлась Адару в грудь, отталкивая от себя. Он послушно приподнялся, но когда лёг, то обнял обеими руками, вжимая спиной в себя. Теперь можно и поговорить. — Ты стала матерью нового народа, — сказал он ей на ухо. — Об этом пока нет песен, но их обязательно сложат. — В песнях всегда всё иначе, — тихо ответила Эстель. — О тебе споют как о той, кто стала единственной звездой для рождённых во тьме, — сказал Адар. — В звёздных облаках есть красота, но нет надежды, которую дарует одна-единственная звезда на чёрном небе. — В чём надежда? — спросила Эстель. — Мы дали жизнь нашим детям, но кто примет их? У них нет равных среди твоего народа, а мой их равными не сочтёт. Только не говори мне, что ты планировал браки между братьями и сёстрами. — Никогда, — Адар задумался. — Но они не искажены, а рождены. Вдруг они смогут передать бессмертие своим детям? — И ты на это надеешься? Что, похоронив супругов, наши дети не станут хоронить своих детей? — У них много времени, наши дети будут жить века и тысячелетия, — Адар зарылся носом в волосы Эстель. Его сегодня пробило на отчаянную нежность, и Эстель терпела. Как ни странно, горькое чувство обиды на то, что он винит её в тревоге детей, притупилось: схожесть Адара в постели с её первым супругом убаюкала, подарив ложный покой. — Ты всё сводишь к тому, чтобы не было ран и крови, — сказала Эстель. — Наши дети могут выстоять в любой битве, границы гор на замке, ты выгрызешь из эльфов усполнение договора о Мордоре, чтобы был мир... Но ты не спасаешь их от боли. — Не прикрывай детьми своё обвинение, — Адар повернул её к себе. — Я обидел тебя, а не их. — Ты топчешь мою волю, — сказала Эстель. — Ложь противна мне, но я должна лгать тем, кого люблю больше жизни. В постели с супругом должна быть радость принятия, а ты унизил меня и взял силой... — Нирнаэт был зачат не в постели, — напомнил Адар, поймал её взгляд и осёкся. — Понял, ещё рано об этом шутить. Эстель поджала губы и отвернулась. "Я не хотел тогда ранить тебя, — сказал Адар. — Я пытался тебя вернуть. Но я уже понял, что твоё согласие было мне подарком, а не тем, чем я отныне и навечно обладаю, и я благодарен тебе за это время... И за Линдис". Вечером за завтраком, на который из всех детей пришли только младшие, Адар сказал, что рад сообщить о том, что скоро появится ещё один ребёнок. Сирион закатил глаза и закрыл лицо руками: — Вы ещё не поняли по Нирнаэту, что у вас больше не получается ничего хорошего? — Я тут вообще-то, — напомнил Нирнаэт. Линдис глянула на Эстель и вздохнула. Когда мама носила Нирнаэта, а Адара непонятно где носило вместе с Нэрвен, орочихи, посовещавшись, заловили Эстель, чтобы прочесть ей лекцию о том, что иногда мужиков надо выгонять не только из постели, но и из дома. Семеро детей, где это видано? Эстель не знала, плакать ей или смеяться: суровый и грубый народ Адара – и те её жалели. Орочихи ещё не знали, что случилось в саду, матриархальное общество не простило бы насилия даже Адару, возведённому ими в божество. В пещерах у костров орочьи жёны не церемонились. Мужчины были заняты ротацией и подготовкой к войне, а у котлов кипели совсем другие страсти. Адар, когда явился в крепость, ещё долго ощущал на себе внимательные и неодобрительные взгляды. "Седьмой! — старшая орочиха воздела руки к потолку. — Я после третьего на своего так зыркнула, что он неделю в карауле спал, побоялся под бок лезть. А отец-то наш совсем совесть потерял». — Любит он её, дуру бледную, — прохрипела старая Шарку, грея костлявые лапы у огня. — Мы для него — народ, а она — душа. Вцепился и не отпускает. Ему-то что? Он в доспехах, он в походах, он «Мордор возвращать»... А девка-то прозрачная совсем стала. А теперь – восьмое дитя! Адар хмыкнул, что если он вернётся из пещер целым и невредимым, это значит, что его просто не поймали. Линдис после его возвращения из Мордора рассказала ему, как орочихи уговаривали Эстель огреть его поленом, если полезет, подлить ему отвар, уничтожающий мужскую силу, и выгнать из дома хотя бы на год, пока не осознает своих ошибок. И ведь ни одного поколения ещё не сменилось, остались те, кто помнит рождение Нирнаэта, поэтому неприятных бесед с старухами не избежать. Владыка-отец, конечно, глава всего народа уруков, но в основе общества мартиархат – и за то, что с женой кто-то обращается неправильно, ответ придётся держать даже ему. Он никак не ожидал, придя, наконец, в пещеры, что старухи, как назывались у орков старейшины-женщины, запросто спросят его, похоронит он свою жену в горах или уже в Мордоре. «Ты — наш владыка-отец, Адар. Ты дал нам имя и убежище и обещал вернуть дом. Но что ты делаешь у своего собственного очага?» Адар молчал долго, слушая, как потрескивают угли. Он знал, что в этом кругу бесполезно командовать, здесь нет воинов – здесь гораздо более мощная сила, куда более значимая власть. — Вы не понимаете её природы, — негромко произнёс он, и его голос в тишине пещеры прозвучал странно мягко. — Эстель — эльф. Одна из самых молодых старух насмешливо фыркнула, но он поднял руку, призывая к тишине. — У эльфов всё не так, как у нас. Ребёнок не появится, если в сердце матери нет отклика. Если в ней зреет новая жизнь, значит, её душа сама открыла мне двери. Это взаимная воля, матери. Он редко обращался так к орочихам; в прошлый раз – когда принёс новорождённого Амдира и с растерянным видом сказал, что понятия не имеет, что с ним делать. Эстель лежала без сил, он даже не знал, выживет ли она, и он беспомощно назвал старух матерями, надеясь на них, потому что больше не на кого. Сейчас же он надеялся на то, что его ложь примут за истину. Пусть родится ещё один миф. — Коль так — твоя правда, Адар. Против твоей любви и мы не пойдём. Но слушай, что я скажу, и запомни: эльф она или нет, а плоть у неё одна. Она тает. Восьмой её не убьёт, но девятый выпьет досуха. — Это дочь, — усмехнулся Адар. Как он и ожидал, осуждение мгновенно сменилось восторгом: третья дочь! Он считался лишь теперь богатым отцом, потому что воинов орки не считали по давней традиции – всё равно погибнут в бою. И даже тысячелетия без военных потерь не изменили этого отношения. Адар ушёл от костра старейшин не просто оправданным: Эленвэ, его последняя дочь, будет той, за кого Эстель станут чествовать. Ради дочерей любой риск оправдан, и будь у Адара их восемь, ему бы и слова никто не сказал. Линдис, наблюдавшая из тоннеля за тем, как Адар держал ответ перед старухами, догнала его. — Зачем вам столько детей? — спросила она. — Нэрвен в ужасе, говорит, что ещё после Энеля не отошла. — В бесплодном чувстве нет смысла, — ответил Адар. — Если нет сотворения, то это лишь обман. — Это ты про Нэрвен? — поинтересовалась Линдис. — Отчасти. Нэрвен ещё просто не поняла. — Но маме трудно… — Линдис глянула на него искоса. — Война на пороге, — пожал плечами Адар. Эстель не сможет надолго покинуть крепость, если её здесь будет ждать ребёнок. — Как будто ты нарочно его… её создал, чтобы мама от тебя не сбежала под шумок, — рассмеялась Линдис. Адар усмехнулся, никак не ответив. Эленвэ было всего шестнадцать, когда Эстель отправилась в Ривенделл на совет. Адар перехватил одного из эльфийских гонцов, ехавших в Гондор, убил его, в письме прочёл о грядущем совете и решил, что время пришло; но пусть Эстель сама попросится стать посредником, это заставит её чувствовать себя обязанной оправдать его доверие. В письме было написано, что Саурон воскрес, и Адар решил, что это значит, что он полностью вернул себе тело. — Да как он опять-то воскрес? — и грохнула тяжёлая металлическая перчатка по массивному каменному столу. — Это у тебя надо спросить, ты же его убивал, — ответила Эстель спокойно. — Если ты своей железкой кого-то разбудишь, это будут твои проблемы. — Нам тут скоро всем будет не до сна, — уже тише сказал Адар. — Могу поклясться, в этот раз будет хуже, чем раньше. — Это ещё почему? В эти горы не ходит никто, кроме людей, а это... Быстрое решение. — Дело не в том, кто придёт сюда. А в том, кто может отсюда выйти, я не удержу их здесь, в безопасных горах. И они станут врагами всем, даже тем, на чьей стороне вступят в бой – а они вступят, я их знаю. — Но смертный приговор им грозит лишь от Саурона. — Ну да, а эльфы — это прямо образец чести, ты ведь знаешь, — он посмотрел на неё и ехидно добавил. — Они никогда не бросают тех, кто сражается с ними плечом к плечу, на жертвенник собственных интересов. Эстель решила игнорировать его намёки до последнего. Вырваться отсюда! Пусть на время, пусть опять же ради детей, пусть она должна будет вернуться – но вырваться! — Я могу отправиться в Ривенделл, Элронд не откажет мне в аудиенции. — Ты на его чувстве вины ещё ящик вина выпроси, давно не пил. Это ведь он тебя тогда бросил, — Адар откинулся на спинку стула. — Он не знал, что я ещё жива! — Эстель и сама не знала, зачем защищает Элронда. Она не видела его, но Адар ей с большим удовольствием рассказал, что эльфы не сомневались в её смерти, потому что Элронд видел её в шатре владыки-отца, привязанную к его постели. Никому в голову не могло прийти, что он оставит её в живых, или что она сама выживет – эльфы ведь угасают после страшных ран, а это куда хуже ранения. — Он тебя видел, — тихо сказал Адар, встав и обойдя стол неслышно. — Когда он уходил, он тебя видел. Они потому и решились на побег – знали, что я сам не стану преследовать, а другие их не догонят. Он не знает, что ты сейчас жива, но тогда бросил он тебя вполне… жизнеспособную. Может, он споёт тебе жалобный плач, написанный им по тебе в тот день?