Семья Найтшейд

За пару дней до отъезда Кали. 80 г. П.В. — Начало июля Солнце позднего дня отбрасывало длинные тени на заднее крыльцо дома Арков, когда Жон нашел Кали Белладонну сидящей в одиночестве в одном из плетеных кресел; чашка остывшего чая, казалось, была забыта в её руках. Она смотрела на сад с задумчивым выражением лица, которое так сильно напомнило ему Блейк, что он почти замешкался, боясь прервать её. — Миссис Белладонна? — мягко позвал он, не желая напугать её. — Не возражаете, если я присоединюсь? Кали повернулась; её янтарные глаза — так похожие на глаза дочери — потеплели от нежной улыбки. — Конечно, Жон. Пожалуйста, садись, — она жестом указала на кресло рядом. — И я уже несколько раз говорила тебе — зови меня Кали. Жон устроился в кресле; его руки слегка подергивались от нервозности. — Спасибо. Кали. — он сделал паузу, собираясь с духом. — Я надеялся спросить вас кое о чем. О Блейк. Что-то изменилось в выражении лица Кали, став более внимательным, более материнским. — Что бы ты хотел узнать? — Я... — Жон с трудом подбирал слова. — Она мне небезразлична. Очень. И я хочу понять её лучше, быть партнером, которого она заслуживает. Но есть части её прошлого, о которых она не любит говорить. Её детство, время в «Белом Клыке»... Я не хочу давить на нее, заставляя делиться тем, что она не готова обсуждать, но... — Но ты пытаешься понять человека, в которого влюбляешься, — мягко закончила Кали; понимающая улыбка играла на её губах. Щеки Жона покраснели, но он не стал отрицать. — Да. Полагаю, так и есть. Кали поставила чашку и повернулась к нему более прямо. — Что бы ты хотел узнать? — Какой она была? В детстве, я имею в виду. До того, как все стало сложным. Выражение лица Кали смягчилось от материнской любви и воспоминаний. — Блейк была... пылкой. Даже будучи маленьким ребенком, она чувствовала все так остро. Когда она была счастлива, она светилась. Когда расстраивалась, казалось, будто сам мир обидел её, — она тихо усмехнулась. — Гира шутил, что мы можем предсказывать погоду по настроениям Блейк — за её слезами всегда следовали бури. Жон улыбнулся, легко представив юную Блейк с той же страстной глубиной, которую он успел узнать. — Она всё ещё чувствует вещи остро. Просто теперь лучше это скрывает. — Да, она научилась защищать свои эмоции, — согласилась Кали; нотка грусти прокралась в её голос. — Это началось рано. Блейк всегда была наблюдательной, всегда замечала несправедливость вокруг. Даже на Менаджери, где фавны были свободны, она видела неравенство, то, как другие королевства относились к нашему народу. — Это и привело её в «Белый Клык»? — осторожно спросил Жон. Кали кивнула, и её выражение лица стало серьезнее. — Когда Блейк было двенадцать, произошел инцидент. Группа торговцев-людей прибыла на Менаджери — законные купцы, как мы думали. Но на самом деле они были работорговцами, пытавшимися завербовать молодых фавнов для «рабочих возможностей» в Атласе, которые были какими угодно, но не законными. Руки Жона сжались в кулаки. — Они пытались забрать людей? — Пытались, — подтвердила Кали. — Но Блейк раскрыла их истинную сущность до того, как они смогли преуспеть. Она была подозрительна с самого начала и проследила за ними однажды ночью, когда они встречались с местными контактами, — её голос отяжелел. — То, что она увидела... это изменило её. Небрежный тон, которым они обсуждали покупку и продажу людей, полное расчеловечивание жизней фавнов. — Это должно было быть травмирующим для кого-то столь юного, — тихо кивнул Жон. — Так и было, — согласилась Кали. — Но Блейк не отступила. Она собрала доказательства, помогла разоблачить операцию. Торговцы были арестованы, их схема прикрыта. Но этот опыт оставил Блейк с горящим желанием делать больше, бороться против систематического угнетения, свидетелем которого она стала. Кали сделала паузу, снова взяв чашку, хотя и не стала пить. — Примерно в то же время Гира принял решение уйти с поста Верховного Лидера «Белого Клыка». Он хотел сосредоточиться на Менаджери, на создании безопасной гавани для нашего народа, а не продолжать борьбу за границей. Сиенна Хан переняла лидерство, и она... имела иные представления о том, как должен действовать Клык. — Более агрессивные? — догадался Жон. — Намного более агрессивные, — подтвердила Кали со вздохом. — Сиенна верила, что мирный протест ничего не добился, что пришло время для более прямых действий. Для четырнадцатилетней девочки, которая только что стала свидетелем уродливой реальности того, как некоторые люди смотрят на фавнов, и которая была разочарована тем, что она считала отступлением отца от борьбы... — Блейк увидела в подходе Сиенны ответ, — закончил Жон; понимание начинало приходить к нему. — Именно, — кивнула Кали; боль звучала в её голосе. — Блейк чувствовала, что Гира бросает дело именно тогда, когда оно больше всего нуждалось в сильном лидерстве. Она верила, что более воинственный подход Сиенны — это то, что нужно фавнам. Мы пытались объяснить наши доводы, пытались показать ей, что есть другие способы создать перемены, но... — Поэтому она ушла, — сказал Жон, начиная понимать. — Она ушла, — подтвердила Кали; её голос стал тише от старой боли. — В четырнадцать она вышла из нашего дома, чтобы присоединиться к «Белому Клыку» Сиенны, чувствуя, что её собственный отец предал борьбу за права фавнов. Она сказала, что продолжит работу, от которой он отказался, что не будет стоять в стороне, пока несправедливость продолжается. Жон попытался представить четырнадцатилетнюю Блейк — страстную, идеалистичную, злую из-за предполагаемого предательства отца — и его сердце сжалось от боли и за нее, и за её родителей. — Она, должно быть, чувствовала, что вы выбрали безопасность вместо справедливости. — Именно так она это видела, — грустно ответила Кали. — В её сознании мы отступали в наш островной рай, пока фавны по всему миру продолжали страдать. Она не могла понять, что иногда отступление необходимо, чтобы найти лучший путь вперед. — И слово «ужасно» даже близко не описывает то, что мы чувствовали, найдя её пустую кровать, — продолжила Кали с горьким смешком. — Но Блейк была — и есть — упряма без меры. Как только она принимала решение, ничто сказанное нами не могло его изменить. И часть нас... часть нас гордилась её убежденностью, даже когда мы боялись, куда это приведет. — У вас был контакт с ней? Пока она была в «Белом Клыке»? Кали покачала головой. — Очень мало. Случайное сообщение, чтобы дать нам знать, что она жива, но ничего существенного. Мы пытались связаться, но Блейк была... зла на нас. Она чувствовала, что мы выбираем комфорт вместо действий, что мы соучастники системы, угнетающей наш народ. — А потом? — мягко подсказал Жон. — А потом она исчезла совсем, — продолжила Кали голосом едва громче шепота. — Ни сообщений, ни контактов, ничего. Месяцами мы не знали, жива она или мертва. Только когда она всплыла в Биконе, мы узнали, что она покинула «Белый Клык». Жон впитывал эту информацию; его понимание прошлого Блейк становилось глубже и болезненнее. — Она никогда не говорила вам, почему ушла из Клыка? — Не прямо, — ответила Кали. — Но из того немногого, чем она поделилась, и того, что я смогла собрать воедино, я полагаю, она разочаровалась в их все более насильственных методах. У Блейк всегда был сильный моральный компас — она присоединилась к «Белому Клыку», чтобы защищать людей, а не вредить им. — Это звучит как Блейк, которую я знаю, — тихо произнес Жон. — Она скорее подвергнет риску себя, чем позволит страдать невинным. Кали изучала его проницательными янтарными глазами. — Ты понимаешь её, — заметила она. — Лучше, чем я ожидала, учитывая, как недавно вы знакомы. — Я пытаюсь, — честно ответил Жон. — Она... сложная. Есть стены, которые она выстроила вокруг частей себя, но когда видишь сквозь них... — Она замечательная, — закончила Кали с материнской гордостью. — Да, — согласился Жон без колебаний. — То, как она заботится о Синтии, как встречает вызовы лицом к лицу, как учится доверять снова... Я никогда не встречал никого, похожего на нее. Кали протянула руку и нежно коснулась его предплечья. — Могу я дать тебе совет, Жон? От того, кто глубоко любит Блейк, но совершал ошибки в её понимании? — Пожалуйста, — искренне попросил Жон. — Блейк провела годы, веря, что должна нести каждое бремя в одиночку, — объяснила Кали. — Её время в «Белом Клыке» укрепило это — она была окружена людьми, которые ценили её навыки, но не обязательно её благополучие. Учиться доверять другим, делить свое бремя... это больше не естественно для нее. — Я заметил, — сказал Жон. — Иногда я вижу, как она отстраняется, словно боится стать слишком зависимой от кого-либо. — Именно, — кивнула Кали. — Но я наблюдала за вами последние дни. Я видела, что ты не давишь на нее, требуя открытости, но ты неизменно рядом, когда она готова. Это именно то, что ей нужно. — Я не хочу подвести её, — признался Жон. — Ей уже причинили так много боли. — Тот факт, что ты беспокоишься об этом, говорит мне, что ты не подведешь, — заверила его Кали. — Блейк нужен кто-то, кто видит её силу, но не ожидает, что она будет сильной все время. Кто-то, кто поддерживает её выбор, но не боится бросить ей вызов, когда это необходимо. — И кто-то, кто не уйдет, когда станет трудно, — добавил Жон, думая о страхе Блейк быть покинутой. — Да, — согласилась Кали; одобрение было очевидным в её выражении. — Блейк была оставлена слишком многими людьми, которым доверяла. «Белый Клык» в конечном итоге предал её идеалы, даже если именно она ушла. Ей нужно знать, что ты останешься, даже когда она будет трудной в общении, или напуганной, или будет отталкивать тебя. Жон кивнул; решимость отразилась на его лице. — Я никуда не уйду. Блейк и Синтия... они теперь моя семья. Неважно, какие трудности встанут на нашем пути. — Я верю тебе, — тихо кивнула Кали с искренним теплом в голосе. — И думаю, Блейк тоже начинает верить. Это немалый подвиг, учитывая, как тщательно она охраняет свое сердце. Они посидели в комфортном молчании мгновение, наблюдая, как солнце начинает садиться за садом. Наконец Кали снова заговорила. — Есть ещё кое-что, что ты должен знать, — тихо сказала она. — О том, почему время Блейк в «Белом Клыке» закончилось именно так. Жон повернулся к ней, чувствуя важность того, чем она собиралась поделиться. — У Блейк был напарник, — осторожно продолжила Кали. — Кто-то, кто был ей глубоко небезразличен. Его звали Адам, и он... он не оказывал хорошего влияния. Природное сострадание Блейк начало конфликтовать с его все более радикальными взглядами. — Что случилось? — спросил Жон, хотя не был уверен, что хочет знать. — Я не знаю всех деталей, — призналась Кали. — Но из того, чем поделилась Блейк, Адам стал одержим местью людям. Он хотел, чтобы Блейк отказалась от своих принципов ради его дела. Когда она отказалась... — Он причинил ей боль, — сказал Жон; это был не вопрос, а утверждение, наполненное тихим гневом. — Не физически, насколько я знаю, — быстро уточнила Кали. — Но эмоционально, психологически... да. Блейк любила его, и он использовал эту любовь, чтобы попытаться контролировать её. Когда она наконец нашла смелость уйти, это почти уничтожило её веру в собственное суждение. Руки Жона снова сжались, гнев нарастал при мысли о ком-то, манипулирующем сострадательной натурой Блейк. — Он всё ещё угроза? — Потенциально, — честно ответила Кали. — Адам плохо переносит отказ, судя по тому, что рассказала Блейк. Но она сильнее сейчас, чем была тогда. И она больше не одна. — Нет, — твердо согласился Жон. — Она не одна. Кали улыбнулась, протянув руку, чтобы сжать его ладонь. — Спасибо, Жон. За то, что дал моей дочери шанс снова поверить в любовь. За то, что показал ей, что партнерство не обязательно означает потерю себя. — Спасибо, что доверили мне её историю, — ответил Жон. — Я знаю, делиться этим было непросто. — Блейк — моя дочь, и я хочу, чтобы она была счастлива, — просто сказала Кали. — Из того, что я видела, ты делаешь её счастливой. Это то, что важнее всего для матери. Когда последние лучи солнца угасли в небе, Жон почувствовал, как более глубокое понимание девушки, в которую он влюблялся, оседает в его сердце. Путь Блейк был долгим и болезненным, отмеченным предательством и потерей. Но он также сформировал её в кого-то замечательного — кого-то, за кого стоит бороться, ради кого стоит остаться, с кем стоит строить будущее. — Я не подведу её, — тихо пообещал он; слова несли вес клятвы. — Верю, — ответила Кали с материнской уверенностью. — А теперь, пойдем внутрь? Думаю, Синтия скоро проснется, и Блейк захочет её покормить. Когда они встали и направились к дому, Жон нес с собой не только новые знания о прошлом Блейк, но и обновленную решимость быть достойным доверия, которое и мать, и дочь медленно учились возлагать на него. Путь впереди мог быть всё ещё неопределенным, но его приверженность идти по нему рядом с Блейк и Синтией никогда не была яснее. /-/ Горькая правда 80 г. П.В. — Начало июля Послеполуденное солнце просачивалось сквозь кухонные окна, когда Блейк закончила кормить Синтию из бутылочки; ребенок довольно дремал у неё на руках. На другом конце просторной комнаты Маркус и Джунипер Арк двигались в своем привычном ритме — он мыл посуду после обеда, пока она готовила ингредиенты для ужина; домашний танец, отточенный годами брака и восемью детьми. Блейк набиралась смелости для этого разговора со второго дня пребывания в доме Арков. Каждый раз, когда она наблюдала за тренировкой Жона с отцом, каждый раз, когда видела, как внимательно Маркус следит за прогрессом сына, каждый раз, когда выражение лица Джунипер становилось отстраненным при упоминании работы Охотника — вопрос жег её разум все настойчивее. Наконец она больше не могла сдерживать любопытство. — Можно спросить вас кое о чем? — начала Блейк; её голос прорезал уютные кухонные звуки. Оба родителя подняли головы; Джунипер замерла с ножом, а Маркус отложил тарелку, которую вытирал. — Конечно, милая, — ответила Джунипер, вытирая руки о фартук. — Что у тебя на уме? Блейк поправила Синтию на руках, собираясь с духом. — Почему вы не хотели, чтобы Жон стал Охотником? Вопрос повис в воздухе, словно физический объект. Челюсть Маркуса сжалась почти незаметно, в то время как руки Джунипер полностью замерли на разделочной доске. Долгий момент ни один из родителей не говорил, обмениваясь тяжелым взглядом, который нес годы общей истории и невысказанной боли. Наконец Маркус отложил полотенце и полностью повернулся к Блейк; его огрубевшие руки вцепились в край столешницы. — Я был в ужасе, — признался он; его голос был грубее обычного. — Абсолютно в ужасе от мысли, что Жон пойдет по этому пути. — Но почему? — мягко надавила Блейк, чувствуя, что под поверхностью скрывается большее. — Вы оба явно опытны. Вы тренировали охотников раньше. И у Жона есть природные лидерские качества, которые... — Ты заметила, — тихо прервала Джунипер, — что в доме нет никаких недавних фотографий дядей Жона? Блейк моргнула, сбитая с толку явной сменой темы. — Я... на самом деле не думала об этом. Я предположила, может быть, вы поссорились, или они живут далеко... Смех Джунипер был горьким, пустым. — Боюсь, все хуже, — она полностью отложила нож, пересаживаясь за кухонный стол напротив Блейк. Маркус остался стоять, но его поза стала жесткой. — Они все мертвы, Блейк, — тихо сказала Джунипер. — Каждый из братьев Маркуса. Четверо, все Охотники, все ушли до своего тридцатилетия. Слова ударили Блейк как ледяная вода. Она знала, что работа Охотника опасна — каждый студент в Биконе понимал риски, которые они принимали. Но суровая реальность целого уничтоженного поколения поразила её так, как никогда не могла статистика. — Все? — прошептала она, автоматически прижимая Синтию ближе. Голос Маркуса, когда он заговорил, был тщательно контролируемым. — Адриан погиб, сражаясь со стаей Альфа-Беовульфов, угрожавшей шахтерскому поселению. Ему было двадцать восемь, — его пальцы барабанили по столешнице в ритме, предполагающем, что эту историю он рассказывал себе много раз. — Гаррет пал во время всплеска активности Гримм, когда ему было двадцать пять — остался, чтобы обеспечить эвакуацию гражданских, когда должен был отступить со своей командой. — Томас дожил до двадцати семи, — продолжила Джунипер, когда Маркус запнулся. — Деревня на внешних территориях послала сигнал бедствия об активности Гейста. Он пошел один, потому что это казалось рутинным истреблением. Это было не так. — И Сэмюэл... — голос Маркуса слегка дрогнул на имени. — Сэм был самым младшим, ближе всего к возрасту Жона, когда умер. Двадцать три. Он увидел группу беженцев, преследуемых Урса Майорами, и вступил с ними в бой в одиночку, чтобы выиграть время для побега гражданских, — его руки сжались в кулаки. — Он преуспел. Спас каждого из них. Но сам не вернулся. Блейк почувствовала, как сжалась грудь, когда закономерность стала ясной. — Они все были героями. — Они все были слишком храбрыми, — резко поправил Маркус. — Слишком сосредоточенными на спасении всех остальных, чтобы думать о собственном выживании. Слишком готовыми пожертвовать собой ради незнакомцев. Джунипер потянулась через стол, чтобы коснуться свободной руки Блейк. — Мы видели те же качества в Жоне с самого детства. Эту отчаянную потребность помогать другим, эту готовность подвергать себя опасности ради людей, которых он никогда не встречал, — её глубокие синие глаза — так похожие на глаза сына — блестели от невыплаканных слез. — Мы были в ужасе, что если мы обучим его, если поощрим эти инстинкты, мы подпишем ему смертный приговор, совсем как его дядям. Разум Блейк лихорадочно работал, пока кусочки вставали на места. Отсутствие у Жона формальной подготовки, неодобрение его семьей мечты стать Охотником, даже его отчаянное использование поддельных документов для поступления в Бикон — все это приобрело ужасный смысл. — Поэтому вы пытались отговорить его, — медленно сказала Блейк. — Вы надеялись, что если не будете обучать его, если не будете поощрять, он выберет другой путь. — Мы пробовали все, кроме прямого запрета, — подтвердил Маркус, и его голос был тяжелым от сожаления. — Мы убеждали его, что он не готов, что ему нужно больше времени, больше подготовки. Мы надеялись, что он найдет что-то другое, чем можно увлечься, какой-то другой способ помогать людям, который не включал бы бросание на амбразуру против Гримм. Блейк посмотрела на Синтию, мирно спящую у нее на руках, прежде чем встретить взгляды обоих родителей с прямотой, граничащей с резкостью. — Что ж, ваши усилия не сработали, не так ли? Слова вышли жестче, чем она намеревалась, неся оттенок обвинения, от которого оба родителя вздрогнули. Блейк немедленно почувствовала вину за свой тон. — Извините, — быстро начала она. — Я не хотела... — Нет, — прервала Джунипер, подняв руку. — Не извиняйся. Ты абсолютно права. Маркус мрачно кивнул. — Все, чего мы достигли — это отправили его в опасность неподготовленным. Если уж на то пошло, мы сделали тот самый исход, которого боялись, более вероятным. — Он мог быть убит в первую неделю в Биконе, — добавила Джунипер голосом, полным эмоций. — Потому что мы слишком боялись дать ему инструменты, необходимые для выживания в том, что он все равно решил делать. Блейк почувствовала прилив защитного чувства к парню, который пробивался через инициацию с чужим снаряжением и поддельными документами, движимый мечтами, которые его семья пыталась раздавить из любви и страха. — Он сильнее, чем вы думаете, — тихо сказала она. — Сильнее, чем он сам думает, тоже. — Мы начинаем это видеть, — признал Маркус; часть напряжения покинула его плечи. — Эти последние недели, наблюдая за ним с тобой и Синтией, видя, как он вырос в Биконе... Мы были неправы, пытаясь удержать его. — Мы позволили нашему горю и страху принимать решения, которые должны были основываться на любви и поддержке, — согласилась Джунипер. — Мы лишили его шанса быть готовым к пути, который он всегда собирался выбрать. Блейк кивнула; её первоначальный гнев уступил место пониманию. — Вы потеряли уже четырех. Мысль о потере сына должна была быть невыносимой. — Но мы почти потеряли его в любом случае, — тихо произнес Маркус. — Просто по-другому. Не веря в него, не поддерживая его мечты, мы оттолкнули его. Если бы Бикон не принял его, несмотря на наши неудачи... — Если бы не ты, — добавила Джунипер, глядя прямо на Блейк, — помогающая ему обрести уверенность и цель... Блейк почувствовала, как жар приливает к щекам. — Я не сделала ничего особенного. Я просто... увидела, кто он на самом деле. Кем он становился. — Это, — сказал Маркус с маленькой грустной улыбкой, — именно то, что мы должны были делать с самого начала. Синтия завозилась на руках Блейк, издавая тихие звуки, указывающие, что она скоро проснется. Поправляя ребенка, Блейк поймала себя на размышлениях о страхе и любви, об ужасных выборах, которые делают родители, пытаясь защитить своих детей. — Если это что-то значит, — тихо сказала она, — я думаю, вы пытались поступить правильно. Просто... иногда правильная вещь по неправильным причинам становится неправильной. — Мудрые слова от кого-то столь юного, — заметила Джунипер с улыбкой. — Возможно, поэтому Жон нашел путь к тебе. Ему нужен был кто-то, кто мог бы видеть сквозь наши страхи его потенциал. — И, возможно, — добавил Маркус, и его голос стал хриплым от эмоций, — поэтому судьба свела вас троих вместе. Чтобы научить старого солдата и его жену, что иногда нужно доверять людям, которых любишь, находить свой собственный путь, даже когда этот путь пугает тебя. Блейк посмотрела на Синтию, теперь полностью проснувшуюся и смотрящую на нее этими поразительными янтарными глазами. — Я сама всё ещё учу этот урок, — призналась она. — Каждый день я беспокоюсь о том, что может случиться с ней, с Жоном, со всеми нами. Но я пытаюсь выбирать любовь вместо страха, когда могу. — Это все, что может любой родитель, — мягко сказала Джунипер. — Любить их неистово, готовить их как можно лучше, а затем доверять им быть достаточно сильными для всего, что придет. Словно призванный разговором, голос Жона позвал от задней двери. — Мы вернулись! Пап, ты должен был видеть прием, которому Пирра научила меня для... — он остановился на полуслове, войдя в кухню и уловив эмоциональную атмосферу и серьезные выражения на лицах всех присутствующих. — Все в порядке? Блейк встала, устраивая Синтию на плече и подходя к нему. — Все хорошо. Твои родители и я просто... вели важный разговор. Жон неуверенно переводил взгляд с одного на другого. — О чем? Маркус шагнул вперед, положив тяжелую руку на плечо сына. — О том, как мы гордимся мужчиной, которым ты стал. И как сожалеем, что не верили в тебя раньше. Замешательство мелькнуло на лице Жона, сменившись пониманием, когда он прочитал остаточные эмоции в комнате. — Мам? Пап? В чем дело? Джунипер встала и подошла, чтобы обнять сына, стараясь не потревожить Синтию. — Дело в том, что мы наконец признаем, что были неправы, пытаясь удержать тебя от становления Охотником. И в обещании поддерживать твой выбор впредь, даже когда он пугает нас. Руки Жона поднялись, чтобы обнять мать в ответ; его глаза нашли глаза Блейк через плечо Джунипер. Она подарила ему маленькую ободряющую улыбку, и часть напряжения покинула его позу. — Вам не нужно извиняться, — тихо сказал он. — Я знаю, вы просто пытались защитить меня. — Но нам нужно, — настоял Маркус. — Мы позволили нашему прошлому затмить твое будущее. Это было несправедливо по отношению к тебе. Пока семья Арк примирялась с истинами, которые должны были быть высказаны годы назад, Блейк поймала себя на том, что прижимает Синтию чуть крепче, давая молчаливое обещание ребенку на руках. Какие бы страхи ни приходили с наблюдением за тем, как любимый человек преследует свои мечты, она выберет поддержку вместо саботажа, доверие вместо ужаса. Некоторые уроки, казалось, лучше усваивать на чужих ошибках, чем на собственных.