Семья Найтшейд

У деревни не было названия ни на одной карте. Это не было чем-то необычным в этой части Анимы. Мелкие поселения усеивали сельскую местность между крупными городами — слишком незначительные, чтобы картографы утруждали себя ими, слишком отдаленные для защиты королевства. Места, где люди выстраивали жизнь на фронтире и надеялись, что Гримм их не заметят. Гаусс прибыл прямо перед закатом, припарковал и запер свой мотоцикл «Дайум», заплатив за ночлег в одной из маленьких хижин, служивших единственной гостиницей в деревне. Владелец — пожилой фавн-баран — взял его льены без комментариев, хотя его глаза задержались на алом плаще и броши в форме розы. Охотник. Теперь, находясь один в тесной хижине, где лунный свет просачивался через единственное окно, Гаусс сидел на краю узкой кровати и старался не думать о том, что скажет совет Дома Тернистой Розы, когда узнает. Если они узнают. Он покинул назначенную ему территорию без разрешения. Бросил свои маршруты патрулирования. Исчез в разгар активных операций против все более агрессивного присутствия «Белого Клыка» в Южной Аниме. Они назовут это дезертирством. Самоволкой. В лучшем случае его понизят обратно до послушника — лишат плаща, звания, заставят начать обучение с нуля. Публичное унижение перед каждым Охотником в Доме. «В худшем же...» Нет. Они не исключат его. Дому Тернистой Розы не хватало людей и в лучшие времена, он не мог позволить себе терять обученных Охотников из-за формальностей. Особенно сейчас, когда активность Гримм резко возросла по всей их территории. Но понижение в должности будет болезненным. Он работал ради этого плаща. Заслужил его. Самый молодой в своей когорте, прошедший испытания. А теперь он выбрасывал его, чтобы гнаться за призраком через океан. Ради Адама. Гаусс покачал головой, отгоняя эти мысли. Он потянулся к рюкзаку, доставая небольшой кожаный мешочек с завязками. Содержимое мягко шуршало, когда он ослаблял шнурки. Огненный прах. Фляжка с ним, тщательно запечатанная; кристаллы слабо светились красным в тусклом свете. Белая хлопчатобумажная простыня, аккуратно сложенная, края идеально выровнены. Маленький мешочек с сушеными цветами и травами. Он долго смотрел на эти предметы, стиснув челюсти. «На всякий случай». Слова эхом отдавались в его сознании, пустые и горькие. На всякий случай, если тот брат, которого он помнил — тот, с кем он учился сражаться бок о бок, кто делился пайком в голодные времена, кто вставал между ним и задирами на тренировочных площадках — действительно исчез. На всякий случай, если единственное, что останется сделать — это достойно похоронить брата. Охотники не оставляли тела Гримм. Это было одной из их старейших традиций. Гаусс затянул шнурок и убрал мешочек обратно в рюкзак. Он лег на кровать, не утруждая себя снятием ботинок, глядя на деревянные балки потолка, пока истощение наконец не утянуло его в сон. /-/ Утро наступило слишком быстро. Гаусс проснулся от серого рассветного света и далекого крика петухов. Тело ныло от сна в броне, а во рту был привкус пыли. Он сел, провел рукой по растрепанным волосам и уже потянулся к рюкзаку, когда услышал это. Плач. Тихие всхлипывания, прерывающиеся икотой. Доносились прямо из-за двери хижины. Его рука автоматически легла на нож на поясе. Но плач не звучал как угроза. Он звучал как... Ребенок. Гаусс открыл дверь. На деревянной ступеньке стояла плетеная корзина, выстланная мягкими одеялами. Внутри маленький ребенок-фавн — может, шести или семи месяцев от роду — смотрел на него широко раскрытыми, полными слез глазами. Овечьи ушки, пушистые и мягкие, были прижаты к голове. К одеялу был приколот клочок бумаги. Гаусс осторожно поднял корзину, занося её внутрь. Плач ребенка стих до шмыганья носом, когда он поставил корзину на кровать и отколол записку. Почерк был дрожащим, неуверенным: «Этот ребенок из поселения в трех днях пути на восток. Гримм пришли две недели назад. Никого не осталось. Никто в этой деревне не может взять ещё один рот, чтобы кормить. Пожалуйста, помогите». Ни подписи. Ни имени ребенка. Гаусс посмотрел на малыша, который совсем перестал плакать и теперь наблюдал за ним с серьезным любопытством. Одна крошечная ручка потянулась вверх, хватая воздух. — Проклятье, — пробормотал Гаусс. Он вздохнул, долго и тяжело, затем подошел к своему рюкзаку. Достал карту, расстелив её на маленьком столике. Его палец прослеживал маршруты, расстояния, вычисляя. Ближайшая застава Дома Тернистой Розы была... там. Несколько часов пути не в ту сторону, на северо-запад вместо запада, к побережью. Это добавит как минимум полдня к его путешествию, а то и больше. Но этому малышу нужен дом, а Догмат о «Найденышах» был абсолютным. Все Охотники Дома Розы обязаны доставлять брошенных детей в ближайшее поселение или на заставу охотников, где они будут приняты и воспитаны как рожденные в Доме. Никаких исключений. Никаких оправданий. Это был один из старейших законов, предшествующий даже Великой Войне. Нарушишь его, и тебя не просто понизят в должности — тебя изгонят полностью, лишив всего. Кто-то в деревне, должно быть, узнал его алый плащ, брошь-розу, отмечающую его принадлежность к Дому Тернистой Розы. Они знали, что он не сможет отказаться. Знали, что он связан клятвой доставить ребенка в безопасное место. «Умно». Гаусс снова посмотрел на корзину. Ребенок теперь вел себя тихо, посасывая кулачок и наблюдая за ним этими огромными глазами. — Это нехороший знак, — сказал он вслух, хотя малыш, очевидно, не мог понять. — Слишком много «найденышей» в последнее время. Слишком много поселений замолкают. Гримм становились смелее. Агрессивнее. Как будто что-то привлекало их в большем количестве, чем обычно. Но это была проблема для полноправных Охотников, совета, людей с реальной властью. Не для парня, едва закончившего обучение, который ушел в самоволку, преследуя своего приемного брата через половину земного шара. Гаусс методично собрал свои вещи, затем осторожно поднял корзину. Ребенок издал тихое воркование, казалось, довольный тем, что теперь не один. — Пошли, — хмыкнул Гаусс, приспосабливаясь к весу корзины. — Давай доставим тебя в безопасное место. /-/ Застава показалась после трех часов тяжелого пути через лес и каменистую местность. Смотреть было особо не на что — группа деревянных построек, окруженная укрепленным частоколом, сторожевые башни по углам. Ало-черное знамя Дома Тернистой Розы висело над главными воротами, и Гаусс видел двух Охотников, патрулирующих стены. Дом. Или то, что было к нему ближе всего. Охранники у ворот сразу узнали его плащ и пропустили без вопросов. Внутри компаунда Охотников занимались своими делами: одни отправлялись в патруль, другие возвращались, несколько человек тренировались во дворе. Гаусс направился прямиком к зданию командования. Дежурным командиром был седой фавн-медведь по имени Редвуд, ветеран, прослуживший в Доме двадцать лет. Он поднял взгляд от своего стола, когда вошел Гаусс; его глаза тут же остановились на корзине. — Ещё один? — голос Редвуда был хриплым, усталым. — Это третий за месяц. — Нашел за дверью сегодня утром, — Гаусс осторожно поставил корзину на стол. — В записке сказано, что их поселение было уничтожено две недели назад. Редвуд достал гроссбух, делая записи с отработанной эффективностью. — Имя? — Не указано. — Черта фавна? — Овца. Уши. Раздалось ещё немного скрипа пера по бумаге. Затем Редвуд встал, обойдя стол, чтобы как следует рассмотреть ребенка. Выражение его лица немного смягчилось. — Мы отнесем его в ясли, найдем группу, в которую его можно определить, — он взглянул на Гаусса. — Ты остаешься? — Нет. Просто проездом. Глаза Редвуда слегка сузились. — Ты далековато от своего маршрута патрулирования, Послушник Гаусс. — Охотник Гаусс, — автоматически поправил Гаусс, затем осекся. Старые привычки. — И я в личном отпуске. — В личном отпуске, — тон Редвуда ясно давал понять, что он не верит этому ни на секунду. — Совет знает об этом «личном отпуске»? — Я разберусь с советом, когда вернусь. Они долго смотрели друг на друга. Затем Редвуд вздохнул. — Не моя проблема. Просто не позорь Дом, что бы ты там ни делал, — он поднял корзину. — Я позабочусь, чтобы за ребенком присмотрели. — Я знаю, что ты это сделаешь. Гаусс повернулся, чтобы уйти, но что-то заставило его задержаться в дверях. Он оглянулся на корзину, на маленького ребенка, который уже задремал. Воспоминание всплыло само собой. Ему было девять, когда Охотники Дома нашли его. Достаточно взрослый, чтобы помнить своих родителей, деревню, нападение рейдеров. Достаточно взрослый, чтобы злиться на весь мир. Новая команда Охотников нашла его среди обломков и привезла на заставу, точно такую же, как эта. Отдала его в группу к другим «найденышам» — детям разных возрастов, все сироты, все потерянные. Он помнил первую ночь. Сидел в углу, отказываясь говорить, отказываясь есть. А потом рядом с ним сел мальчик постарше. Лет одиннадцати, с темно-рыжими волосами и повязкой, закрывающей левый глаз. Сначала мальчик ничего не говорил. Просто сидел там, безмолвное присутствие в темноте. Наконец Гаусс заговорил: — Что случилось с твоим глазом? — Кое-что плохое, — просто ответил мальчик. — Тебе больно? — Иногда, — тогда мальчик посмотрел на него; его единственный видимый глаз был свирепым и решительным. — Но я здесь, меня зовут Адам. После этого они стали братьями. Тренировались вместе. Сражались вместе. Злой мальчик с повязкой на глазу и напуганный ребенок, который отказывался говорить. Адам и Гаусс. Гаусс прогнал воспоминание, стиснув челюсти. Этого мальчика больше не было. Его заменило нечто более темное, нечто искаженное ненавистью и жаждой мести. «Но, может быть... просто может быть... всё ещё был шанс. Шанс оттащить его от края, пока не стало слишком поздно». — Безопасного пути, — крикнул ему вслед Редвуд. Гаусс не ответил. Он просто вышел под утреннее солнце, поправил рюкзак и поехал на запад. К Вейлу. К Адаму. К тому финалу, который ждал их обоих.