Город засыпает

1. Даниэль в нерешительности мнёт уголок бумаги. "Ваша кандидатура одобрена. Просьба явиться в технический штаб для регистрации и получения зимнего удостоверения. До 27 ноября. Приемные часы с 9 до 16:00". Осталось три часа, и Даниэль спешно шнурует ботинки. Быстро не получается, приходится несколько раз вдевать шнурки по-новой: Даниель не привык к обуви с высоким голенищем, и шнуровка ложится неровно. – “Давай, дружище, соберись”, – уже в прихожей Даниэль встречается глазами с собственным отражением. Из тусклого зеркала на него смотрит хмурый мужчина с трёхдневной щетиной. “Работа на сезон, не первая, не последняя. Хорош ныть", – Даниэль похлопывает себя по щекам. Он с трудом принимает собственное лицо в зеркале - словно это чужой, малознакомый человек, с которым приходится поддерживать добрососедские отношения только потому, что разъехаться и жить по отдельности нет возможности. Если бы кто-нибудь спросил его, как давно он живёт с этим чувством, Даниель не смог бы сказать. Выходя, он проверяет папку с документами: "Удостоверение личности, медицинские справки, оффер", - кажется, ничего не забыл. Ключи попадают в замок не с первого раза - на лестнице полутьма, а замок врезан слишком низко и близко к стене, непривычно. Даниэль отказался от казённой койки и снял за бесценок квартиру у знакомого, который уезжал на зиму. Вилли обещал навестить перед отъездом, но так и не собрался, просто оставил ключи в почтовом ящике. "Тоже мне, друг", - думает Даниэль, прижимая плечам старую рассохшуюся дверь, чтобы она закрылась. Осталось чуть больше часа, чтобы получить документы на легальную зимовку. Город уже полон движения; тревожного острого ожидания. Короткий вдох перед коллективным прыжком в бездну. Даниэль идёт уверенно, не сбавляя шаг; улицы тускло освещены редкими фонарями. Тёплый свет отражается в лужах. Лавки и кофейни почти все закрыты, входы заколочены свежими досками. Теперь до весны. Мужчина ерошит волосы - без шапки уже зябко. От холода чуть заметно покалывает кончики пальцев. Вдоль центрального проспекта протянута трамвайная линия, и один из последних трамваев этого года проносится мимо. Людей много: все спешат доделать незаконченные дела перед долгой спячкой. Поэтому Даниэль отказывается от идеи подъехать - пешком проще. Ноги немного ноют с непривычки – всё-таки стоило шнуровать не так туго. Чем ближе к порту - тем отчётливее запах стылой осенней воды. А ещё - прелой листвы, чуть горько, чуть пряно; ранние слабые заморозки в прозрачных сумерках. Даниэль с непривычки делает маленькие вдохи, и чем больше узнает запахов, тем больше вспоминает, вспоминает, вспоминает И ускоряет шаг. Он приезжал в родной город и раньше, но именно в ноябре бывал здесь больше десяти лет назад, когда ещё учился в школе, когда ещё спал зимой, как все нормальные люди. Последние пять зим Даниэль провел южнее, где зима теплая, хмарая и бесснежная. Под открытым небом цветут розы, а люди собирают гранаты и хурму, и почему-то называют это "зима". В глубине души Даниель до сих пор изумляется: всё равно что жить бесконечный день, без ночи. Но он успел привыкнуть и по-своему полюбить. Как бы там ни было, на эту зиму пришлось поискать работу где-то ещё. Подавая заявку на должность зимнего электрика– смотрителя, Даниель ни на что не рассчитывал всерьёз. Стоит признать, это был жест отчаяния. Но его взяли, и в конце ноября Даниэль оказался в родном Смеренбурге. – "Так и не навестил родителей", – с затаённым стыдом думает он, отпинывая подвернувшийся по дороге камешек. Даниэль знает, что прямо сейчас родители готовятся ко сну. Много раз представлялось, как он приедет в Смеренбург и сразу с вокзала вернется домой, быстро пройдёт знакомыми переулками. Через канал и старинный мост с кованой решёткой – той самой, с чугунными птицами, которых он столько раз перерисовывал, пока учился рисовать объёмные формы, Через рыночную площадь, где пахнет ёлками и мочёной клюквой, Мимо площади с фонтаном, Мимо памятника покорителям космоса, который давным-давно не реставрировали, Наконец, повернуть между колледжем и городским архивом, в старые дворы, заросшие одичалой сливой, за которой никто не ухаживает, Мимо... В действительности, в надежде застать Вилли, Даниэль поехал совсем в другую сторону. - "Да кому я вру", - думает он, закуривая на ходу. Родителям Даниэль отправил сообщение на автоответчик только вчера. "Хорошей зимы, встретимся весной». Специально прогулялся до почты, чтобы сделать это с общественного телефона. Даниэль не знал, поставили родители определитель номера или нет, а по коду города было легко определить, откуда сообщение. При наличии телефонной книги можно было определить и адрес. - "Отец съест собственную шляпу, если узнает, что я вернулся в город. И не сплю, - Даниэль снова закуривает. - Весной приду навестить, незачем волновать их сейчас". Дорога круто поворачивает; ветер крепчает. Иногда навстречу попадаются женщины с медсестринскими сумками через плечо. Даниэль насчитал уже троих, пока шёл по центральному проспекту. Неизменно торопливые и сосредоточенные, не оставаливаются и не кивают знакомым, и поток прохожих почтительно обтекает их. Они здесь, а значит, первые сектора города уже уснули, и волна идёт дальше. Бурые листья в подмерзших лужах; запах выпечки и запах стружки, свежих досок, который преследует всю дорогу, в каждом закутке и переулке, и даже табак не способен его отбить. Даниэль успел забыть, а теперь вспоминает: так пахла предсонная суматоха и страх зимы. Задумавшись, Даниэль не заметил, как прошел центральный проспект. "Дорога из Угольной Гавани", – большая табличка на указателе, и дорога отчётливо спускается вниз, к морю. Редкие складские постройки и больше ничего. Даниэль почти не бывал здесь подростком, и это место не отпечатались в воспоминаниях. Почти стемнело и заметно похолодало. Даниэль поднимает капюшон куртки и ускоряет шаг; до конца приема оставалось двадцать пять минут. 2. Тим – Можно ещё минуту, – Тим был готов, абсолютно был готов, но хорошо бы ещё раз вздохнуть поглубже, всего один раз. И вот этой, ещё одной, минуты у него и не было; договорить он не успел - язык перестал слушаться. Это проживалось как свободное падение. Будто Тима толкнули в воду, и теперь он шёл ко дну, спиной вперёд, и выдыхал по чуть-чуть, понемногу, чтобы не вдохнуть под водой. Случайно. Каждый маленький выдох - пузырёк воздуха,который отделялся от губ и всплывал. Мальчик почувствовал, что река отражает звёзды. Это было понятно, не открывая глаз: звёзды осязались кожей, горячие, сладкие и чуть щекотные. Сладость тоже как будто осязалась кожей. Вода - теплая и быстрая. Подводное течение подхватило его и понесло головой вперёд. Тим наконец-то осторожно вдохнул. Получилось. Он не захлебнулся. Так всегда можно было? Он просто забыл об этом?.. Мысль, что он мог забыть что-то важное, кольнула под язык. Как слово, которое не получается вспомнить, как случайное зёрнышко тмина. Вспомнить! Надо вспонить. Это что-то простое и естественное, как вдыхать. Тим сделал усилие, вытянулся и перевернулся на живот. Кажется, он бывал здесь. И бывал не один, а с другим живым существом, похожим на него (и очень не похожим сразу; как посмотреть). Они были чем-то связаны. Тот, Другой, был намного младше. Точнее, она. Кажется, это была его сестра – они происходили от одних родителей, вот как они были связаны. Она не могла плыть и не умела нормально дышать, только хныкала. Как это существо вообще оказалась его сестрой? Она - молочный детёныш из земного леса и случайно упала в воду, они вообще не похожи. Кажется, Тим нёс её на руках через реку. Он вспомнил начало, а дальше всё тянулось из памяти легко, как будто за леску. Сначала воды было по грудь, а потом всё выше и выше. Речной песок - крупный и зыбкий, уходил из-под ног. Тим тогда посадил сестру на плечи. Он удивлялся тогда: какая она маленькая, но тяжёлая И громкая! И руки... Тоже маленькие. Эти её сморщенные от воды пальцы, ладони. Тим с ней долго пробирался через реку, ступал медленно и неустойчиво. -" Зачем нам вообще понадобилось переходить реку?.." – неожиданно подумал он. Звезды просвечивали через кожу; Тим чувствовал их сладость и их пульсацию всем телом: всеми костями и кровотоком. Как если бы что-то живое прижилось к нему, запястье к запястью, так Река обняла его со всех сторон. И Тим обнимал в ответ. И просто дышал. Вспомнить. ...Она была такая маленькая, тяжёлая, и у неё было имя. Дина. То самое зёрнышко тмина; колкое и пряное под языком, если его разгрызть. Тиму показалось, что его рот мгновенно наполнился горьковатой слюной, как только он вспомнил имя, как только он назвал его про себя. Тим разомкнул губы, чтобы речная вода всё вымыла. - "Здесь нет никакой Дины. В любом случае, за столько времени она должна была вырасти и научиться справляться. Тем более, дышать. Всё жизнеспособное умеет дышать", - на этом Тим успокоился и разжал руки. А потом что-то осторожно схватило его за руку. И за плечо. Мальчик замедлился. Течение больше не увлекало его вперёд. Он вздохнул и окончательно перестал думать словами. 3. Даниэль. Имя? - Даниэль Хотторн. - Место рождения? - Смеренбург. Регистратор кивает и что-то отмечает в бумагах. - Образование? - Гимназия имени святой Катерины, Смеренбург. Один год фармакологического колледжа. - Потом? - Отчислился и уехал. Потом учился... - Это неважно, - регистратор, пожилой мужчина, кивает и закрывает папку. В регистрационном пункте пахнет углём и ольховой щепой. За стеной раздаются голоса и хлопают двери. - Опыт зимовки? - Десять лет как не сплю, - неловко шутит Даниэль. Регистратор фыркает. - Хорошо. Вы нанимаетесь обходчиком электрических систем. Опыт работы? - Электрик третьего разряда. Есть разрешение на высотные работы. Электромонтажные работы... Тоже могу, хотя опыт небольшой. В целом, всё ровно так, как я писал в заявке. - Да, мы ознакомились. Но стоило уточнить. - Регистратор снимет очки и прикрывает усталые глаза. - Даниэль, документы выдавали весь ноябрь. Сегодня последний рабочий день. Семь минут до конца приёма. Где вы были раньше? 4. Дом семьи Кравич Что ты ему вколола? - отец стоял в дверях, оперевшись на косяк. - То же, что и всем, - огрызнулась Лита. Она сидела у постели сына и сосредоточенно замеряла пульс. Ритм постепенно замедлялся. Маленькая прохладная рука покоилась в её руках; и только сейчас, прикасаясь кончиками пальцев к серединке его ладони, Лита заметила, насколько сухими стали её собственные руки. Тим лежал, подав вперёд голову, как будто собирался что-то сказать, но не успел. Через несколько минут мальчик расслабился, глубоко вдохнул и лёг удобнее. Лита вздохнула и отпустила его руку. Тим выглядел как обычный спящий ребенок, только немного бледнее, и от этого были заметны веснушки на носу. Лита потрепал его по макушке и поправила одеяло. - "Волосы за лето выгорели, до сих пор заметно. За зиму отрастут. И сам он за зиму вытянется - возраст такой. Будет здесь лежать и тихо спать, а волосы будут расти. И кости будут расти. Прям как дерево. Боже, о чём я думаю", – мысли были медленные и неповоротливые, как сонные насекомые. Лита очень устала. Она была одной из медсестёр, которые ходят по домам и погружают жителей города в спячку. За последние пять дней Лита увидела столько людей и столько жилищ, больших и маленьких, что теперь они слились в одно пёстрое пятно. И вот теперь она была дома. Ноги и спина ныли от усталости, особенно болело, горело между лопаток. Теперь Лите предстояло уложить на зиму свою семью, вымыться и лечь самой, чтобы проспать до весны. – Оно более сильное, чем то, что кололи нам в их возрасте? – Почти такая же, как в прошлом году. Год назад усилили основные компоненты, если я правильно понимаю. Сейчас подросткам дают состав F-29, если тебе это что-то скажет, – Лита встаёт. Старый диван под ней скрипит. – Пауль, ещё раз: я медсестра. Просто медсестра, даже не лаборант. И уж тем более не разрабатываю снотворное. Я не знаю! В комнате устойчиво пахло мятой и анисом. Лита почти перестала воспринимать запах лекарств, но в отдельные моменты он прорывался в её сознание, будто висок укололи изнутри тупой иглой. Пауль, высокий и грузный мужчина, задумчиво хмыкнул и переступил с ноги на ногу. Его большая тень на стене тоже шевельнулась. - Целую ампулу? - Что, прости? - Лита зажмурилась и потянулась, разминая затёкшую спину. - Ты вколола Тиму целую ампулу? - Дурацкий вопрос. Конечно. - Ты знаешь, что он весит сейчас по нижней границе нормы? Лита почувствовала, как у неё вспыхнули от гнева щёки. - А почему он так весит? Две недели назад было нормально, я проверяла. Я две недели почти безвылазно в больнице, мы готовимся к зиме. Я только спать прихожу. Дети ужинали дома? Ты следил за этим? – она встала. – Я тоже работаю, Лита. А ты – их мать, – Пауль подошёл на шаг. – Ты нужна им здесь. Здесь, а не вот это, чем ты в начале зимы занимаешься. – В начале зимы я нужна городу, – Лита скользнула взглядом по напряженному лицу, потухшим зелёным глазам мужа. "Как ты вообще пережил две недели, без возможности поскандалить", – думает она. Лита знает, что у них нет ничего нового, чтобы друг другу сказать – это не первая подобная ссора. Она знает все реплики наизусть. И Пауль тоже. – Ты с середины ноября толком не работаешь. У вас чуть не в октябре всё опечатывают и закрывают. – Вот именно! Уже неделю бы спокойно спали. Но нет, тебе нужно побыть героиней, конечно. Каждый год. – Это моя работа. Ещё раз. Разносить снотворное - часть моей работы, я не могу просто "хотеть" или "не хотеть", - они ещё не перешли на крик, но воздух почти потрескивает от напряжения. – Я достаточно зарабатываю. Далась тебе эта работа. Я могу приходить в дом, где всё нормально, а не бардак? – Я хочу укладывать детей спать на зиму сама, своими руками, а не чтобы это делали кое-как. Мальчик за их спиной тихо стонет во сне и переворачивается на другой бок. Пауль собирался что-то ответить, но прервался на полуслове. – Что с ним теперь будет? - Пауль нерешительно подошёл к сыну. – Ничего особенного. Заснёт чуть глубже,чем обычно. А в долгосрочной перспективе – не знаю, – Лита устало зевает. – Он растёт. Хрупкие кости и волосы, проблемы с обменом веществ. Что там ещё бывает с теми, кто не набрал вес к зиме... Да ладно, у нас треть города таких. Обследуем весной, решаемо. – Ты так говоришь, как будто это не твой сын. "Полставки медсестры – не то, за что стоит держаться" "Ты совсем избаловала младшую" "Старший отбился от рук и не аттестован по двум предметам. Ты отец! Поговори с ним!" "Мне некогда, разберись сама". "Это ты виноват!" "Нет, ты!" "Надо быстрее перейти к той части, где кто-нибудь что-нибудь разобьёт или хлопнет дверью, и можно будет помыться и спать, - Лита поморщилась от жгучей боли в спине и рефлекторно потянулась. Последние дни не были холодными, но очень промозглыми. И очень суетными. – Сейчас бы выпить что-нибудь сладкое и теплое. Есть перед сном уже нельзя, но выпить хотя бы какао с шоколадом! А не опять говорить об этом всём снова". Лита закатила глаза. Ей стоило волевого усилия подавить очередной зевок. Пауль, который внимательно смотрел на неё, шумно зевнул. – А что вы тут делаете? Уже можно? – маленькая Дина вбежала в комнату. – Я соскучилась! Девочка с размаху уткнулась в ноги матери, так, что Лита пошатнулась. Она впервые за вечер пожалела, что не переоделась в домашнее сразу, как только пришла. Зимнее платье медсестры пахло шерстью, сыростью и анисом; чёртовым снотворным. Десятками чужих домов, опечатанных на зиму. – Дина! Я просил посидеть на кухне. – Я тоже по тебе соскучилась, маленькая, – Лита присела и обняла дочь. – "Я так хотела быть для тебя родителем получше. Чтобы без тревоги,умолчанию и родительских ссор в доме, но прости", - Лита замерла на секунду, уткнувшись губами в макушку дочери. Кудряшки Дины пахли печёными яблоками и карамелью. Лита встретилась взглядом с мужем. "Это катастрофа, ты понимаешь? Мы будем до вечера её укладывать". Старший, Тим принимал спячку как данность: надо так надо. А Дина всегда очень боялась. И это было одной из причин, почему Лита не расставалась с работой: ей трудно было представить, что кто-то другой будет укладывать Дину на зиму. Стандартно медсестра проводит с засыпающим не больше десяти минут. Время, чтобы ввести снотворное и проверить пульс. Лита сидела с дочерью сколько потребуется, чтобы девочка сама подала руку для укола: Лита успокаивала, читала, уговаривала. Объясняла, что весна придёт скоро и они увидятся, снова обязательно увидятся. И всегда давала упросить себя на ещё одну главу книжки перед сном, но точно самую-самую последнюю, а потом спать, ладно? Лита сама держала дочь за руку и сама прокалывала кожу. Это не мог делать кто-то другой за неё. Не должен был. Не с её маленькой испуганной Диной. Пауль считал, что Лита потакает детскому страху и делает только хуже. Об этом они тоже регулярно спорили. – Дина, переодевайся в пижаму, мы сейчас придём. У тебя пять минут, - Пауль мягко развернул дочь за плечи и выпроводил из комнаты, чтобы Дина не смотрела на разбитую ампулу на столике и на побледневшего брата. *** 5. Ржавая Мария и её обитатели  – Ну что, сливовую к обеду откроем? – Эрик, старый техник, достал из дорожной сумки бутылку домашней наливки. – Бога побойся, - усмехнулся в усы Виктор. Он сидел за обеденным столом, обитым клеенкой, и разбирал документы. – Зима только началась, а ты… Техникам теплосети, электрикам и остальным неспящим в зимнее время был предписан строгий сухой закон, даже если они не находились на смене. Это правило стабильно нарушалось, но обычно где-то к январю, иногда даже ближе к февралю, когда крепли ветра с моря. Ржавая Мария – обветшалый особняк, выстроенный в виде корабля. Зимой в нём жили неспящие. И в такие времена он больше, чем обычно, был похож на настоящий корабль - люди, следующие из одного зимнего дня в другой, которым не на кого рассчитывать. И они работали, пили, играли в карты и рассказывали истории, которыми полны зимние сумерки. И море было милостиво к ним. Ржавая Мария сама по себе была городской легендой.  Мария - женщина, которая особняк построила, престарелая актриса, богатая, талантливая и непомерно тщеславная, всю жизнь грезила морем и кораблями. И пожертвовала значительную сумму денег городу на постройку рыболовецкого судна. С условием, что его назовут в её честь. А судно затонуло в первую осень. Тогда Мария отстроила дом в виде корабля - он был на окраине, где земля дешевле. А ещё слишком большим и холодным, зато с террасой-палубой, мачтами и флагштоком. При жизни хозяйки здесь проходили литературные вечера, а иногда закрытые спектакли. Потом за особняк спорили наследники - он сменил несколько владельцев за короткое время, пока не отошёл за долги в собственность города.    Недолго здесь был доходный дом, а позже - библиотека, но для книг оказалось слишком сыро, и библиотеку перенесли. Долгое время Мария стояла заброшенной, тогда же её и прозвали ржавой. Темный силуэт корабля на пустоши, укутанный строительной сеткой. Предлагали сделать там кабак или совсем разобрать её.  Пока, наконец, зимующие не забрали Ржавую Марию себе. Отсюда одинаково удобно добираться до центральной котельной и до подстанции. Десять минут на снегоходе и туда, и туда.  Из былой роскоши остались белая изразцовая печь и напольные часы с боем; давно не стало центральной лестницы и тяжёлых штор и ковров. Теперь Виктор сидел в общей гостиной, потому что здесь теплее, чем в кабинете.  И прямо за обеденным столом заполнял графики дежурств на январь и февраль. Когда и как сменять людей во второй и третьей котельных и на приливных станциях, кто дежурить в центральной котельной и на подстанции. Было предписано распланировать это раньше, ещё до всеобщего ухода в спячку. Но Виктор до последнего не знал, кто точно приедет, и опыт подсказывал ему не торопиться с графиками. И никогда не делать их только для отчётности. – Вот здесь распишись, - Виктор протянул лист с длинным списком имён. – Это о том, что ты прибыл и заселился. Твоя – двадцать седьмая, в этом году в безраздельном владении. Так что хочешь – мастерскую сделай, хочешь – кошку заведи. Ну или курей. Эрик поставил размашистую подпись на месте галочки. – С чего бы такая честь? – Эрик стоял посреди теплой гостиной в расстёгнутой дорожной куртке, с которой на дощатый пол капала вода. В печной трубе завывал ветер, и это делало дом неожиданно уютным. – Твой предполагаемый сосед выбрал жить у себя дома. Но не обольщайся, он новенький. Так что не знаю, как это надолго.  – А ну-ка, много их в этом году? Можно посмотреть? – Эрик снова развернул к себе лист с именами. – Да пожалуйста, – Виктор размашистым движением протянул лист с именами. – Новеньких пятеро. И то, один был в позапрошлую зиму. Но вообще прибывает молодежь, прибывает. – Новенький, говоришь, – Эрик потёр переносицу, задумчиво глядя в лист. – Какой за ним район обхода? Когда он запьет с тоски или просто, – он сделал неопределенный жест в воздухе, – пропадёт. Его часть работы тоже мне взять? – Да перестань ты, раньше времени. Ты и так за троих работаешь, – Виктор встал из-за стола. Эрик считался одним из лучших электриков, и значительная часть работы действительно отходила ему. – Придёт – познакомитесь. Он здешний, но несколько лет был в отъезде, так что к зиме приученный. По технической части посмотрим, конечно, но всё ж таки, это важно. Забери, кстати, – Виктор всучил пузатую бутылку настойки обратно. – А не то я тебя властям сдам, будешь Итану до весны треть запасов отстёгивать. – Где Денис, Натан? Кто-нибудь сведущий по теплосетям. – Когда испытания были по осени, Денис был готов сам оставаться сутками и хоть ночевать в ремонтной яме, лишь бы его отпустили на зиму спать. Так что в этот раз своими силами. Но ребята осенью всё на совесть проверили, с теплосетью не должно быть проблем.  Эрик вскинул за плечо большую дорожную сумку и побрёл к лестнице. Ступеньки, сваренные из железного прута, тихо заскрипели. Ржавая Мария всегда была полна звуков: скрипа, шорохов, шагов и голосов, боя часов. Тихая и тёмная летом, она никогда не засыпала зимой. Внизу всегда горел свет, даже ночью. Эрик подумал, что возвращается сюда каждую в двадцать ,третий раз. Он уже забыл, как это – засыпать с холодами. А ещё понял, как назвать чувство внутри: дом. Он вернулся домой. 6. Дом семьи Кравич – Вот мы и остались одни, – Пауль посмотрел в окно и замолчал. Падал снег. Быстро, бесшумно; крупные влажные хлопья летели прямо в окно. И на несколько секунд можно было поверить, что это просто стекло иллюминатора. И это просто часть пути – лететь через снежную темень, всё дальше, к морю. – Всё так. Действительно одни, – вполголоса ответила Лита. Она знала, что весь их огромный шумный дом уже спит – по регламенту семьи засыпали одновременно, а двери опечатывались. Она была уверена в этом, она сделала это своими руками. Только в их окне горел свет. Возможно, не только весь дом, но и весь мир спит. Лита и Пауль вдвоём, одни в нём остались, бодрствующие. "Как будто мы и правда космические колонисты, для которых снотворное и придумали, - отрешённо подумала Лита. - И улетаем, всё дальше и дальше от Земли. Быть в пути ещё целую вечность, так что надо спать". Она мельком взглянула в зеркало. Там отражалась спальня, но перевёрнутая; знакомая и незнакомая сразу: круглый теплый ночник, кровать и сама Лита. Просто женщина, с влажными волосами, отблескивающими рыжим; с босыми ногами, в длинной зимней сорочке из тонкого хлопка (в такой можно провести несколько месяцев, и кожа будет в порядке). Только медсестринская сумка в её руках всё портила: резкая, квадратная, потёртая. Почти солдатская. В сумке осталось всего две ампулы. Если поискать хорошенько, три: ещё одна запасная. Хотя Лита формально не имела на неё права. Но если вдруг одна разобъётся, можно будет использовать запасную, и не идти в темноте до главного госпиталя. Пауль присел на свою половину кровати. На секунду он встретился с Литой взглядом в зеркале, но только на секунду. "Вероятно, очень неловко зависеть от человека, на которого кричал всего полчаса назад", – подумала Лита, подготавливая шприц. – Когда-нибудь я запишу все поводы, по которым мы ссоримся, чтобы собирать бинго, – сказала она вслух. – Чтобы мы хоть где-то выигрывали? – Пауль устало засмеялся. – Хорошая мысль, – он завернул рукав зимней пижамы и шумно выдохнул. Лита присела рядом, прямо на покрывало. – Если ты как-нибудь хотела меня убить, то сейчас самое время. Лита мгновенно вспыхнула и отложила ампулу. – Знаешь что! - она осеклась, чувствуя, как краснеет от гнева. Несколько секунд в комнате стояла звенящая тишина. Лита шумно дышала, не находя слов от гнева. – Хорошо, ты можешь сам посмотреть, – наконец выходнула она и положила ампулу с желтоватой жидкостью ровно между ними, прямо на одеяло. – Там всё написано. – Я знаю. – Правда? А стоило бы проверить. – Лита, – мужчина протянул к ней руку, но не решился прикоснуться. Собирался сказать что-то ещё, но остановился на вдохе. Они наконец посмотрели друг другу в глаза. Лита сидела, сложив на коленях пустые руки, и склонив голову, как наблюдающая птица. Перед ней сидел мужчина с поседевшими висками и усталыми глазами. С хмурой складкой на лбу. – Ложись. – Лита. Если... – Тихо, - она села ближе и ребром ладони прикрыла ему рот. – Тихо. Лучше просто молчи. – Это важно. Если, – и она чувствовала кожей, какие у него сухие губы. – Хватит. Если ты не проснёшься, то ты прекрасно знаешь, что с нами будет: и со мной, и с детьми. Я даже думать об этом не хочу, - она убрала руку и поправила подушку. – Так что вперед, навстречу покою и тишине, и до встречи весной. Проснешься человеком, – ни голосом, ни словом, ни случайным резким выходом Лита не выдала, что ей тоже не по себе. – С сентября только этой мыслью и живу. – Возможно, я сама жалею, что не могу уснуть раньше тебя. – Почему? – Ты храпишь. Лита делала всё быстро: вот спиртовая салфетка, вот ампула и шприц. Не глядя, нащупала вену. Мужская рука на её коленях тяжёлая и напряжённая. – Расслабься. Пожалуйста, – она погладила мужа по предплечью. Чуть прикрыла глаза, сосредотачивается на малейшем сопротивлении, с которым игла прокалывает кожу. – Не дёргайся. – Лита. Если что, в верхнем ящике стола. Наверное, не понадобится, но, – Пауль глубоко и шумно вздохнул, закрывая глаза. Зевнул. – Но если... – он ещё попытался что-то сказать; тело ещё не уснуло окончательно, но сознание спуталось. – "Они с Тимом даже засыпают похоже", – подумала Лита. Заглянуть в верхний ящик у неё не хватило душевных сил. Она осталась в комнате одна. Снег за окном усилился. Снежинки летели прямо в стекло, как мотыльки к свету. Лита заглянула в сумку: больше не было ни запаса снотворного на половину района, ни бумажных корешков для опечатывания квартир. Остался набор первой помощи и всего две ампулы. Лита взвесила их на ладони. Одной хватит ввести взрослого человека в сон до весны. Две сразу почти наверняка его убьют. - «Но это только почти. Тридцать процентов вероятность проснуться. Смотря сколько весишь, смотря насколько крепкий... Если уцелеешь, то придётся долго, долго восстанавливаться. Может быть, это даже хуже, чем умереть. Надо было взять три, но это привлекло бы внимание». Снег ложился на подоконник так тихо, Почти бесшумно. 7. Городской госпиталь, неделю спустя «Снег, снег, Падает снег. Укрывает богатые дома И усталые души тоже укрывает», Мелодия уже закончилась, но пластинка продолжает вращаться и тихо потрескивать. "Снег, снег, Укрывает вокзал, Заметает пути, И все следы тех, кто нас оставил", Матерь Анита напевает вполголоса и бережно поднимает иглу. Треск прекращается. В маленьком кабинете тепло и тихо; сумерки сгущаются с каждой минутой, но Анита не спешит зажигать свет. Из окна видно больничный сад, и его почти замело. Анита знает, что этот снег уже не растает быстро. Она останавливает проигрыватель и присаживается за стол, к незаконченному письму. Откровенно говоря, от письма есть всего две первые строчки – Анита не знает, что сказать. Возможно, впервые в жизни. Это случалось не часто: должность требовала от Аниты всегда знать, что сказать и знать, что сделать. Наступила её тринадцатая зима без сна. И седьмая, как Анита руководит госпиталем. За это время многое получилось изменить к лучшему: ещё одно теплое крыло открыто, ещё больше запас лекарств, ещё одна теплица с зеленью, прямо на территории госпиталя. А значит - ещё больше автономии. Только её собственный кабинет оставался почти без изменений: маленькая комната под крышей, где есть только стол и книжный шкаф. С недавних пор здесь появился ещё и проигрыватель пластинок - подарок мэра города за заслуги. Анита трогает лист острым кончиком перьевой ручки. Слова не идут на ум: она могла бы написать всего одну фразу, «Что это значит?» Но, это, конечно, прозвучит фамильярно. Что ещё сказать она не знала, потому и не успела отправить письмо до зимы, когда почта отправлялась регулярно. Это письмо уйдёт уже с первым кораблём, то есть, не раньше января. На лестнице слышны шаги. Поднимается кто-то тяжёлой поступью, в рабочих зимних ботинках. Ближе, ближе... – Матерь Анита? – в дверь постучали почти сразу, без раздумий, без промедления. – Я здесь, проходите, – она не запирает дверь в кабинет. Сквозняк из коридора трогает бумажные листы на столе. – Комендант Итан, – Анита встаёт и слегка склоняет голову. Поправляет чепец на голове. Он похож на те, которые носили сёстры милосердия в старину, только ярко-красный. Сейчас, в потёмках, ткань кажется почти черной. Анита привыкла ходить с покрытой головой, так что давно перестала его чувствовать, но иногда он ползает на лоб, например, когда приходится долго писать за столом. – Вы в порядке? Свет не горел, но мне сказали, что вы у себя. – Всё хорошо, просто глаза устали, - Анита зажигаем маленькую настольную лампу. – Рада вас видеть в добром здравии. – Это взаимно, - Итан младше лет на десять, в прошлом глава исследовательского флота. Самый молодой зимний комендант за всю историю Смеренбурга. В этом они похожи - Анита тоже получила свою должность очень рано. Обоим пришлось доказывать, что они на своём месте. К общине таттвиков, которую зимой возглавляла Анита, в городе относятся неоднозначно. Они всё так же воспринимаются пришлыми. Многие обращаются к Аните по имени или, более официально - "старший целитель". Итан предпочитает уважительное Матерь Анита. – Мне нужны данные, кто уходит в спячку позже. – Без изменений, семьдесят человек. Двадцать восемь по причине недостаточного веса, ещё пятеро - восстановительный период после операции. Насчёт остальных посмотрим, возможно, стоит отложить ещё на неделю. Итан кивает. – Им нужны документы о временном бодрствовании. – Они в любом случае не покидают лазарет и по городу ходить не будут. Но все больничные карты у сестры Анхелины, она не передавала вам? Она сегодня дежурит. – Да, я был у неё, – Итан подходит к окну – расстояние от стола до подоконника всего несколько размашистых шагов. – Анхелина плохо себя чувствует, вы знали об этом? Анита смотрит на широкую спину коменданта и на заметённые снегом груши. В этот раз деревья добросовестно подрезали и побелили перед зимой. - Ей тяжело даётся зима без сна. Я надеюсь, она справится, - по лицу Аниты пробегает тень. - Это её вторая зима, верно? Может быть, не нужно мучить девушку? - Она принесла обеты. Это второй этап посвящения, и это серьезно, - в голосе Аниты появляется строгость. - Я понимаю, – на самом деле, Итан рад бы ничего не понимать. - И, между нами говоря. Вы могли бы выбрать кабинет побольше, - он оценивающе оглядывает старомодный паркет ёлочкой и основательно законопаченные рамы. – Мне нравится зимовать здесь. И маленькое помещение проще отапливать. – Зато к вам не проще подниматься через всю больницу. - Я учту это на будущую зиму, - Анита тепло улыбается. - До завтра жду список неспящих у себя на столе, – Итан толкает дверь и оборачивается уже на пороге. - Кстати, это ваше? - он протягивает на ладони тканевую книжную закладку. В уголке вышита белая звезда, на которой остался след, как будто на неё по неосторожности наступили. Пару секунд они смотрят друг на друга, а потом звонко смеются. Анита забирает кусочек ткани с раскрытой руки. – Спасибо. Доброй зимы, Итан. Первые недели зимы - это короткая передышка. Позже буду время снежных бурь, ожидание опаздывающих кораблей, которое тянется и тянется днями; время долгих вечерних споров за партией в нарды. И, возможно, Анита отпустят Анхелину поспать, когда та совсем затоскует. Когда шаги на лестнице смолкают, Анита возвращается к недописанному письму. Переворачивает лист, который лежал исписанной стороной к столу. «Я не совсем понимаю, что значит ваше «Скоро увидимся». Это такая шутка?» Ровно под знаком вопроса перьевая ручка царапает бумагу, и чернила расползаются текучим пятном.