Исповедь павшего.

– Вы можете рассказать, что привело Вас ко мне? Женщина в строгом, идеально сидящем костюме, цвета темного шоколада, с ниткой жемчуга на шее и очках на цепочке, медленно подняла взгляд от своего блокнота. Ее голос был ровным, без тени осуждения, но взглядом, казалось, она проникала насквозь своего пациента, вынимая его душу, травмы, воспоминания и выкладывая их перед собой. Она сидела в своем кресле, напротив кушетки, на которой пластом, сложив руки на груди, лежал парень. Его алые, словно закатное солнце, волосы рассыпались на маленькой подушечке, а глаза устремились в потолок. Казалось, будто он пытался найти там нужные слова, что-то, что могло бы объяснить весь тот хаос, который привел его сюда, в этот кабинет, пахнущий антисептиком и легкими цветочными духами доктора. Тишина повисла в воздухе, густая и неловкая. Он чувствовал, как напряжение медленно нарастает, обволакивая его, заставляя мышцы сжиматься. Каждый вдох давался с трудом, а внутри бушевал ураган невысказанных слов и жгучего стыда. Сколько же нужно было упарываться веществами и алкоголем, чтобы оказаться здесь, в этой стерильной, пугающе чистой комнате? Он не мог точно сказать. Судя по всему, очень долго, слишком долго. И этому бедному юноше было крайне тяжело говорить о себе, о своих проступках, о своей слабости, без раскрывающей сознания таблетки, без привычного тумана в голове. Перед глазами пронеслись обрывки воспоминаний, словно кадры старого, потрепанного кинофильма. Он помнил, как мать нашла его в полуобморочном состоянии на полу в комнате. Помнил, как холодный линолеум прилипал к щеке, как вокруг валялись пустые бутылки из-под дешевого виски и маленькие, прозрачные пакетики с крайне ‘интересным’ содержимым. Он пытался ей что-то сказать, прохрипеть извинения, пытался встать, чтобы обнять, чтобы доказать, что он не совсем потерян, но она не слушала. Ее лицо, обычно такое ласковое и заботливое, было искажено болью. В ее взгляде он видел разочарование – тяжелое, густое, как тьма, которая медленно поглощала его самого, затягивая в бездну. Но так же, сквозь эту печаль виднелась горькая жалость, пронзительная и почти невыносимая, и безграничная, безусловная любовь к своему воспитаннику. Этот коктейль эмоций делал ее взгляд еще более мучительным, чем любая ругань или крик. Совершенно молча, не говоря ни слова, она оттащила его в подвал. Практически за волосы, потому что он никак не мог встать на ноги. Он словно тряпичная кукла тащился по полу, безрезультатно пытался ослабить ее пальцы. Материнская хватка была удивительно сильна, продиктованная отчаянием и решимостью. Она молча швырнула его тело в темноту, полную неизвестности и страха, закрывая старую, скрипучую дверь на большой, массивный железный ключ. Щелчок замка прозвучал как приговор, отрезающий его от мира, от света, от нее. В подвале пахло плесенью и одиночеством. Что-то ритмично капало с потолка, отсчитывая секунды его изоляции, но парня в тот момент больше всего волновало лишь одно – он разочаровал маму. Когда его начало ломать, он ползал по бетонному полу подвала в холодном, липком поту. Каждая клеточка его тела горела, требуя новой дозы, требуя забвения. Он царапал шершавые стены, ломая ногти, раздирал руки в кровь на месте старых шрамов. Это были шрамы от прошлых падений, прошлых ошибок, и теперь к ним добавлялись новые, еще более глубокие и болезненные. Он кричал настолько громко, как мог, его голос срывался на визг, он рыдал, как маленький ребенок, и звал маму, снова и снова. Маму, которая слышала каждый его стон, каждый крик, но ничем не могла помочь, понимая, что это единственный путь к его спасению. Ее молчание было самым громким ответом. Он знал, что она там, за дверью, слушает, страдает вместе с ним, но ее любовь проявилась в этой жестокой, но необходимой отстраненности. Только на третий день, когда самые сильные судороги и боль начали отступать, она открыла дверь, впуская личного доктора с капельницей. Юноша к тому времени уже просто лежал напротив двери у стены, полностью обессиленный, не в силах пошевелить даже пальцем. Его алые волосы слиплись от пота, руки по локоть были в кровавых царапинах, а рубашка на нем промокла насквозь. Единственный уцелевший глаз смотрел на врача и мать виновато, с щенячьей преданностью и горькой жалостью к самому себе. Этот взгляд говорил больше, чем тысячи слов, о его раскаянии и стремлении все исправить. Конечно, он поправился. Медленно, но верно, благодаря ее безграничной любви, заботе и профессиональному лечению он быстро встал на ноги. Физическая боль ушла, тело восстановилось, но в голове все равно оставалась та же самая тьма, черная и липкая, которая съедала его изнутри. Она старалась утащить на дно страшных воспоминаний, тех самых, что он так старательно топил в алкоголе и наркотиках, чтобы он захлебнулся и наконец перестал существовать. Это была тьма не только его зависимости, но и чего-то более глубокого. – Господин Грин? Голос врача, мягкий, но настойчивый, вернул его в реальность, вытаскивая из трясины воспоминаний. Парень тяжело вздохнул, стараясь стряхнуть с себя остатки мрачных образов, и принял вертикальное положение на кушетке, неуклюже перекидывая ноги через край. Слепой, покрытый легкой белесой пленкой глаз сверкнул в лучах весеннего солнца, проникающих сквозь большое окно кабинета, и юноша мягко, смущенно улыбнулся доктору. – Можно просто Сэмьюэль, – ответил он, пока его пальцы нервно царапали потертую штанину на коленке. – С чего мне, по-вашему, стоит начать? Доктор улыбнулась ему в ответ, закидывая ногу на ногу с изящной непринужденностью. Она открыла свою записную книжку в кожаном переплете, щелкая ручкой, готовая записывать. – Можете начать с вашего детства, Сэмьюэль, – предложила она, ее взгляд был полон спокойного терпения. – Если, конечно, вы правда готовы. Сэмьюэль глубоко вдохнул, и, кажется, он действительно был готов. Готов рассказать свою историю, от самых истоков, от того момента, когда его жизнь начала формироваться, когда закладывались основы этой тьмы. Он чувствовал, что пришло время, и только так он сможет наконец-то увидеть свет. Он был готов к этому пути, каким бы долгим и болезненным он ни был. – Я готов, – его голос прозвучал тверже, чем он ожидал. – Готов рассказать всё.