Исповедь павшего.

Возможно, его жизнь начала распадаться не внезапно, а медленно, подобно тающему льду под весенним солнцем, или, наоборот, как трещина, ползущая по стеклу, предвещая неизбежное разрушение. Может быть, тот роковой момент затаился в самом начале его пути, в миг его рождения, когда первый вздох был сопряжен с неопределенностью, а первая пеленка – с призрачной тенью одиночества. Или же, действительно, начало его падения следует искать в тех стенах, где жизнь обретает общие черты: детский дом, приют, место, где детские слезы смешивались с детской жестокостью, где игры были грубыми, а смех – редким и тревожным. Среди этих маленьких, сломленных душ, он мог обрести свое первое, еще неосознанное, ощущение неправильности, чужеродности. А, быть может, истинное начало всех бед крылось в моменте, когда самая пленительная, самая изысканная женщина из всех, кого он когда-либо видел – женщина, чья красота казалась украденной у самой природы – постучалась в его судьбу. Эта встреча, словно вспышка молнии в грозовую ночь, могла стать не спасением, а предвестником новой, неведомой бури. Когда Сэмьюэль, тогда еще маленький, никому не известный Сэмми, впервые переступил порог детского дома, страх не коснулся его. Напротив, он излучал удивительное спокойствие, которое поражало и настораживало воспитательниц. Он не устраивал истерик, не заливался слезами, не выказывал и тени агрессии, не спорил. Сэмьюэль просто молчал, поглощенный внутренним миром. «Знакомьтесь, ребята, это Сэмми», – представляли его, и мальчик, как зачарованный, взирал на всех своими огромными, глубокими карими глазами, не произнося ни звука. Но за этой внешней безмятежностью скрывался кипучий процесс: в лабиринтах его крошечного разума собирались дотошные досье на каждого обитателя этого заведения. Эти люди, сами того не подозревая, открывали перед ним свои души, позволяли считывать свои истории, ибо в глазах, этих зеркалах души, он находил всё. Он видел их скрытые страхи, их неудовлетворенные желания, их незажившие раны. Первый раз его наказали за попытку поджечь что-то. Он стоял в углу пустой, гулкой комнаты, безучастно царапая ногтями обои, словно пытаясь вырвать из них правду. Но ни единой слезы не обронил, хотя наказание в приюте было суровым, по всем негласным правилам детских домов. Второй раз он оказался под прицелом воспитательского гнева за то, что вырвал клок волос у своего соседа по комнате. Это был не акт жестокости, а научный интерес, жажда исследования. Мальчик напротив, прижимая ладонь к голой коже, где еще недавно был волос, рыдал, захлебываясь от боли и обиды. Сэмьюэля сильно дергали за ухо, требуя объяснений. Но он лишь молчал, не понимая, что он сделал не так. А затем его застали на детской площадке, под раскидистой беседкой, с бездыханной птицей в руках. Сэм с неприкрытым любопытством копался в крошечном трупике, изучая его строение, и совершенно не понимал, почему взрослые вновь ругают его. Ведь он ничего плохого не совершил. Для него это был лишь очередной акт познания мира, еще один шаг к пониманию механики жизни. В его деле появилась официальная пометка: «проблемный ребенок». Часами он сидел в кабинете детского психолога, в то время как слова специалиста проносились мимо него, будто пустой звук. Его внимание было приковано к полосочкам на обоях, ровно 157 штук на одной стене. Он не считал себя преступником. Для него это был естественный, научный опыт. Им двигало глубокое, почти животное желание заглянуть внутрь живого существа, понять его устройство, его функционирование. Никто не смог объяснить ему, почему его интересы считаются чем-то предосудительным. Специалист и воспитатели списывали все на психологическую травму, на смерть родителей, погибших в автомобильной аварии, постоянно повторяя эту фразу, словно мантру. Но мальчику, казалось, было все равно. Он будто знал, что ему суждено провести детство в стенах приюта, наблюдая, как других детей, «нормальных», забирают в семьи любящие родители. В глубине души он мечтал о другом – о встрече с профессором, чьи полки украшали бы банки с формалином, чучела животных и птиц, собранные из бесценных трофеев; чей стол был бы завален анатомическими атласами и записями его экспериментов; кто владел бы собственной лабораторией, наполненной пробирками и таинственными химическими веществами. Или, быть может, его воображение рисовало картину жизни у патологоанатома, который любезно пригласил бы его в морг, на свою работу. Он представлял, как этот человек ведет его в холодное помещение, в центре которого стоит большой стол, покрытый тканью, под которой скрывается холодный труп, готовый к препарированию – к раскрытию всех его тайн, всего того, что стало ненужным для жизни, но столь притягательным для юного исследователя. И вот, в один из таких дней, когда ему было позволено выйти на улицу вместе с другими детьми, его взгляд упал на незнакомую ему женщину. Ее красота, ее неповторимая изящность поразили его до глубины души. Она словно излучала свет, резко контрастирующий с серыми стенами приюта и мрачными фигурами воспитательниц. Короткие волосы цвета спелой пшеницы, строгий, но элегантный черный комбинезон-платье, переливающийся на солнце зелено-синими бликами, и дерзко-красная помада – все это заставило маленького Сэмьюэля отвлечься от привычных мыслей. Она была загадкой, тайной, ибо их скрывали темные солнцезащитные очки. Женщина улыбнулась одной из воспитательниц, а затем ее взгляд устремился прямо на Сэма. Уверенной, грациозной походкой, подобно хищной львице, нашедшей свою добычу, она направилась к нему. Легкость и плавность ее движений вызвали у мальчика стадо мурашек. Она остановилась напротив, оглядела других детей. Сэмьюэль мог поклясться, что она фыркнула от явного раздражения, увидев это скопление визжащих и орущих человеческих детенышей. Медленно присев перед ним на корточки, она вновь улыбнулась, и эта улыбка была словно обещание чуда. — Здравствуй, малыш, — ее голос был мелодичен, и она протянула ему свою белоснежную руку, на запястье которой сиял дорогой золотой браслет, а на пальцах сверкали кольца. Обручального кольца не было. — Как тебя зовут? — Сэмьюэль, мэм, — совершенно спокойно ответил мальчишка, его маленькая ладошка уверенно пожала протянутую руку. — А Вас? — Сэмьюэль… Какое величественное имя для такого крохи, — женщина проигнорировала его вопрос, словно он не имел значения. Сэм чувствовал ее пристальный взгляд, даже сквозь темные стекла очков. — Хочешь сладкого? Почему воспитатели не хотели, чтобы я с тобой разговаривала? — Хочу, — Сэм увидел, как женщина достает из сумочки сверкающий леденец на палочке. Он так же невозмутимо принял подарок, ловко снимая обертку. — Потому что я убил птицу. — Они так сказали тебе, или ты действительно убил? Сэмьюэль сунул в рот леденец, лениво пиная камушек под ногой. — Убил. Я хотел посмотреть, что у нее внутри. Женщина тихо засмеялась, ее улыбка была столь ласкова и приторна, что Сэму казалось, даже леденец ни к чему – он чувствовал всю эту сладость, исходящую от нее. А затем она сняла очки… Зеленые, изумрудные глаза с живым, искренним интересом смотрели на мальчишку. В них не было злобы, только предвкушение. Словно она давно ждала этой встречи, словно этот момент был предначертан. — Хочешь жить у меня, Сэмьюэль? — женщина ласково погладила его по руке, но мальчик даже не отпрянул, словно ее прикосновение было чем-то само собой разумеющимся. — Вы не захотите, — произнес он, посасывая леденец и глядя прямо в ее изумрудные глаза. — Так воспитатели говорят. Никто не захочет жить со мной. Потому что я убил птицу. — Ты ошибся дважды. Я очень хочу, чтобы ты жил у меня, и не важно, что говорят эти… дамы, — она запнулась, явно сдерживая поток ругательств в адрес сотрудников приюта. — И я не думаю, что ты убил. Ты очень умный мальчик. И я обещаю, у меня ты будешь еще и самым счастливым. А меня зовут Софи Грин. Эти слова, словно отчеканенные, навсегда запечатались в сознании маленького Сэмьюэля. Он прокручивал их в голове, словно драгоценную мелодию, снова и снова. И когда, крепко держа загадочную даму за руку, он шагал за скрипучие ворота детского дома, он обернулся. Напоследок он увидел полные грусти и страха глаза воспитателей, а затем – злобные, завистливые взгляды детей, чьи личики исказились от осознания того, что «сумасшедший мальчишка» нашел себе дом. Но в тот момент его совершенно не волновало их мнение. Ведь ему обещали не просто дом, не просто семью. Ему обещали счастье. Счастье - не просто слово, значение которого ему было не известно, а то реальное, чего так сильно жаждет душа каждого одинокого ребенка, - маму.