Не по традициям

Ночь, на ферме всё тихо и спокойно. Редкие ее обитатели просыпаются и нарушают тишину, но темная господа в своих владениях быстро наводит порядок скорым сном. Только его она обошла стороной. "Я на ферме. Это ясно. — мужчина лежал, заложив руки за голову. Взгляд лениво скользнул в сторону без былого пожара страха, разве тихой, глухой нежностью к тихо сопящесу соседу — И я переспал с женихом своего сына. Опять... И как все до этого дошло? "

Много лет назад

Когда-то Кент был обычным парнишкой, что с горящими глазами, сердцем, и ещё одним местом пониже пошёл в армию по зову чести, долга и, что скрывать, честолюбия. Но реальная жизнь оказалась жестокой и не такой, какой её рисовали на агитационных плакатах. Казарменные порядки долго отвергали новичка и уже спустя неделю, как в его кровать сливали грязь со всей округи, он собирал вещи, утирая грязный и красный от стыда и обиды нос. Уходить решил вечером, почти под покровом ночи, чтобы как можно меньше слышать глумливые хохотки соседей, которые сильнее, ловчее, умнее его и умело используют свои превосходство как на тренировках, так и в "обучении" молодняка. Как сложились обстоятельства, в одном Кентовском лице. В очередной раз нервно поправляя изрядно истрепавшийся рюкзак, который в первый же день переоборудовали в спортинвентарь, Кент последний раз в жизни забыл смотреть себе под ноги. БАМ! — Эй, ты в порядке? Мягкий, хрипловатый мужской голос своей учтивостью напоминает лепестки загадочной розы на иссохшей земле. Юнец, поднимая голову, первыми видит погоны в звездах золоченных — явно высокая шишка. Явно большие проблемы. — Из-из-из... — языв заплетается от осознания того, что он так-то больше смахивает на дезертира. Или на маменького сыночка, не выдержавшего всего-то полторы недельки, даже не службы, так, разминки перед ней. Кент не знает, что позорнее, но в наказании и тени от нависшего Дамоклова меча уверен. — Извиняю, если ты это хотел сказать. Не ушибся? — голос все такой же мягкий и чуть хрипловатый, как после долгих разговоров, тихий, с доброй смешинкой, напоминает какой-нибудь сказочный ручеёк. Но редкие походы в кино на, естественно околовоенные фильмы, тревожно твердит, что так разговаривают только государственные спецагенты, которые через секунду запытают тебя до смерти, просто, потому что психопаты. "Ой, да что ему тратить время на пытки неизвестного труса? — попытка успокоиться не увенчалась успехом, — Просто спросит Фамилию Имя и номер роты и скажет главным, чтобы наказали как в аду! Не накажут, потому что я номер роты забыл... И фамилию..." — Да, в-все... Того, этого. — вечные крики по утрам прозвенели в голове и единственное, что Кент членораздельно выдавил из себя было: — Сэр. — Точно? Выглядишь удрученным. — не получив ответа, высокого статуса человек окликивает его, и, встретившись взглядами, кивает в сторону здания: — Эй, давай отойдём и ты всё мне расскажешь. Едва выучив, где находятся его казармы, а точнее где шкафчик с одеждой, местоположение кровати услужливо подсказывали сослуживцы, Кент мог опознать строение, как комнаты больших шишек. Аромат дорогих блюд, той же дыни, которая стоит бешенных денег за маленький, ещё зеленый шарик, свежелакированное глубоко красное дерево, крепкая добротная мебель с узорчатой обивкой и отличное освещение сжимали всё естество курсанта до какой-то ничтожной крысы. Где-то из-за угла вот-вот грозилась вальяжно выйти кошка-охранник, который недоуменно посмотрит на мужчину, тот пожмет плечами, скажет, что дерует сам увязался за ним и полетит Кент с ближайшего обрыва! — Осторожнее, — чужая ладонь прихватывает плечо, удерживая от столкновения с массивной тумбой с не менее массивным букетом в роскошной фарфоровой вазе. — Уверяю, удариться об неё равносильно сломать ноги молотком. — Угу. — мямлит под нос парнишка, украдкой поглядывая на продолжившего путь человека. Блин, отстаёт! В темени, стоящая против луного света грозная, опасная фигура на обильном свету прорисовывается преступно юным для таких погонов юношей, наверное его одногодкой. Лицо уже примеряло на себе мужскую грубость, но отдавало предпочтение какой-то незримой мягкости: линия подбородка, обычно массивная у всех военных, было немного нервной при разных поворотах головы, с едва заметной вмятинкой и характерной белизной шрама. Прямой нос расправил крылья выраженных скул, которые хороши скрывали поднимающиеся от усталой улыбки щеки. Голубые, как льдинка в свете утреннего солнца глаза венчали тонкие, как чье-то осторожное изящное искусство брови. Те сидели довольно низко, что компенсировало не слишком большой лоб, без этой мелкой детали кажущийся сжатым. Форма же явно сшита по фигуре, в отличии от несуразных, вечно мятых курсантских тряпок, где мешковатых, а где едва не рвущихся. И сама фигурка, несмотря на крепкие плечи и руки... Маленькая? — Чаю? Зелёный, чёрный, с ягодами? — под скрип ящика, разорвавший тишину и напряженную, застывшую, как желе на весь кабинет, атмосферу в клочья, мужчина вопросительно оглянулся на него. — Ну- — "А вдруг это проверка? Чтобы узнать, соблазняется ли солдат на подачки и способен ли на- Да я уже считай дезертирую! И то неудачно!" — Нет, пожалуйста. Т-то есть пожалуй! Вот. — Уверен? — приподнятая в удивлении бровь перетекает пониже, чтобы прикрыть прищуренные от веселья глаза, — Ты чего это? Меня боишься? Не трусь, не скушаю! А вот печенья отведал бы с удовольствием, если ты не против. — Да как я могу, то есть, то есть, то есть я не труша, то есть не трушу и вас не боюсь, ну в смысле боюсь... Но в хорошем смысле! "Блин, точно накажут! Я же все протоколы нарушил! Меня с позорного столба не снимут и- А, тут нет такого, их вообще не используют... Ну значит ради меня и поставят! Какой позор..." Стыд больно щипал уши и щёки, а сам Кент не знал, куда деть свою голову. К сожалению, та не откручивалась и возможности запустить ее в мусорную корзину не было. Из раздумий вывел тихий скребок и умопомрачительный запах выпечки... И предательски заурчавший живот! — В казармах не балуют едой, так что, на твоём месте я бы пользовался возможностью, пока дают. Да не боись, не отравленные. Само воплощение слов "добрая улыбка" незримой ладошкой подвело дрожащую руку к жестяной коробке. Скрип бумажных формочек нервировал как барабанщик, стучащий по итак натянутым струнам. Едва не выронив мягкую выпечку, Кент бросил вопрошающий взгляд на мужчину, уже отправившего в рот вторую сладость. Язык вознесся к небесам от волшебного вкуса, кажется ещё теплого от печки песочного теста, яркий вкус тающего во рту ягодного джема заискрился фейерверками в голове, затмевая все мрачные мысли. Увлечённый, Кент не сразу заметил дымящуюся чашку рядом с банкой, быстрее узнал об этом его нос, млевший от сладкого, свежего аромата каких-то трав. Уж точно не чета магазинной заварке, в которой опилки стабильно скрипят на зубах! Разум вновь поднял на рассмотрение тему о том, что ему - солдату-беглецу не положено находиться в этом средоточии достатка. Кент даже чуть заёрзал на кресле, словно то вот-вот схватит его бархатной обтяжкой и задушит насмерть! Но чужое умиротворённое лицо, выверенные движение рук, едва слышно умыкавших одну за другой сладость, коих в коробке было под самую узорчатую крышку, и тепло тонкой чашки в руке закрыли глаза совести на такое святотатство. Спутник заглянул в коробку, выглядывая затаившиеся печеньки и явно привычным жестом заправил за ухо ярко-фиолетовую, текущую сквозь прядь. Его приглаженные назад волосы на фоне чуть косо стриженного "ёжика" Кента напоминали настоящий шелк рядом с мешковиной. — Ну и, — на замену коробки пришёл мешочек с круглыми шоколадными конфетами. Не видевший дешевого магазинного куска глины чаще, чем на праздники, Кент зарёкся даже смотреть на маняще блестящий разноцветной посыпкой шарики. Хозяин сладостей подпёр запястьем голову, так же не спеша трогать съедобные сокровища. — чего ты ночью собрался делать? "Точно допрашивать собрался с самого начала! И печеньем с чаем бдительность только снижал. С другой стороны... Когда бы я ещё так объелся бы и таким! Да и вряд ли дезертира, который полторы недели отучился будут серьёзно наказывать, скорее либо выгонят, либо от половой тряпки не отлипну до конца армии." Глубоко вздохнув, парень открыл рот и пошло поехало. Как-то разговор зашёл сначала от жалоб на нескончаемые подлянки от соседей на то, что ничего не получается, затем в то, что том вины обидчиков как бы нет, но они-то не простой деревенский мальчуган, который даже от собак не бегал. Они словно зашли в старый, только самим жильцам видно покосившийся одноэтажный коттедж с, не то каморкой бывшей, не то кладовой, служившей небольшой комнатой парня, кухней, удобством в виде раковины, туалета в коридоре и неработавшим на половину отверстий откуда-то скрипящим душем. Кухонькой ещё меньше Кентоских хором и комнатой родителей, где почти все пространство занимает огромная кровать с неизменными пустыми бутылками. Не то чтобы пьянствующие, но мать с отцом ребёнка не жаловали, без слов говоря, что ладнее им жилось бы без хмурого лица. Денег не давали на расходы, но деревенские ребята из ветки и воображения любой набор игрушек соорудят, так что он даже не обижался! Обижался на того незримого дятла, который внезапно прилетал и вколачивал матери внезапную озабоченность его будущим и отправляла учиться под кривым, косым и явно мертвым круглый год деревом с едва пышущей энтузиазмом женщиной, бывшей директором в давным-давно закрытой самими обитателями поселка школы. Разговор за жизнь изредка прерывался уточняющими вопросами и новой чашкой чая. К конфетам, которые Кент упорно игнорировал добавился пакетик сушенных фруктов и ягод. Рассказав про то, что он в армию пошёл после фильмов по дышащему на ладан пузатому телевизору, где бравые солдаты торжественно входят в город под овации и полные любви и восхищени крики толпы, Кент стыдливо признался скорее самому себе, что надел форму скорее от безысходности и банального, мимолётного, как купить булку, желания добиться чего-то большего в жизни. — Ясно, — мужчина откинулся в кресле, как считал парень, обдумывая приговор. Только от дальнейших слов он даже поперхнулся чаем: — знаешь, а я тоже фермерский, конечно, участок был побольше, всё-таки один фермер на весь город. — "Это как так?" искренне изумился парень, вспоминая, как они всей ребятней под летним солнцем, каждый на своём участке, кто сеймейном, кто по найму, колотили землю тяпками и рвали ладони о живучие сорняки. Небольшое, но село населяло множество фермеров, а городские отмахивались, что у них так же, только размеры земли больше и якобы техника какая-то работает. — Отец ею владел и через мэра продавал выращенное то ли в Калико, то ли в другие города, дальше через пустыню... Знаешь, это ведь он мне отправляет, всё говорит, чтобы не забывал вкус родной земли. — А шоколад он- — Тоже выращивает. — мужчина по-доброму усмехнулся охреневшему лицу Кента, который запоздало закинул сладость в рот, ожидая найти там, наверное камни. Шоколад. Выращивать. Самому. "Явно богатеи, либо поставки из-за границы, а может реально выращивает, мало ли что высокопоставленным чиновникам приспичит, вот и дали добро на небольшое производство?" — Вкусный. — Я рад, ты давай-ка, ешь больше, и в руках долго не держи, он быстро тает, потом нам влетит за неположенный приличным солдатам вид. Кажется, простая оговорка, нас, поднимает настроение. Изнутри будто теплый ветерок щекочет колосками тихой надежды, что все обойдётся. Почему-то хочется верить этому беззаботному виду, улыбке, к которой Кент впервые в жизни применить слово "изящной", да сомкнувшимся на тонкой фарфоровой ручке пальцам. Даже в перчатках те кажутся тонкими, и Кент неловко спрашивает: — Простите, тут нужно и я не должен жаловаться и это все не по- то есть я ни на что не наста- не намекаю! А, а. А вам не жарко в... Ну. Перчатках? — А? — мужчина с удивлением оглядывает темную кожу, словно только заметил аксессуар. Снимает его как-то дерганно, словно с непривычки, — А, это я уже... Сколько, давно ношу, только в душе не забываю снять, да и то не без огрехов. Истощенные, с отлетливо видными костяшками, перетянутые каким-то скупердяем истончившейся бледной кожей, такие ладони должны подчеркивать голубизну вен, будто наполненных небом, которого касаются. Но объёму придают шрамы. Много. Очень много мельчайших порезов, которые перекрывают глубокие борозды-окопы, да стянувшиеся кратеры. Непонятно отчего, но Кент осторожно, почти что трепетно берёт вздрогнувшую ладонь. Он не смеет сжать сильнее, боясь того, как легко хрупкая конструкция раскрошится на мрамор. Солдат в жизни не видел этого минерала, только на уроках истории слышал, да иногда ловил из дешёвых романов, которые мама бурно обсуждала с подругами. Он казался чем-то эфемерным, существующим где-то в далеких руинах цивиллизаций, о которых едва оболвится учебник по истории, но именно сейчас Кент четко понимал, что держит в руках такой же осколок прекрасной древности. — Вау, как будто вы ими пули на лету ловили. — падают в обморок его полторы недели солдатской службы и субординация. Но падают тихо за потоком мыслей, омывающим на чужой коже кривые созвездия. Они как вторая перчатка, кости обнимают с тыльной и внутренней сторон, на боку правой ладони кажется меньше пространства, чем у левой подруги. Как у дамочек с тех самых романов, эти аксессуары длинными кружевами идут по руке до самого сгиба локтя. — Это как так? — Ну, я мог бы рассказать, про свои боевые подвиги, — невесело усмехается совершенно не смущенный их ситуацией мужчина, — Но, по правде, вот эти, — палец изукрашенной указкой из слоновой кости скользит по вороху шрамов вдоль всего локтя, — ошибка молодости, когда я имел глупость засунуть руку в измельчитель дерева. — Ого, — скомканно выдалвливает из себя Кент, не зная, как бы выразить своё оешломление и не выглядеть еще большим идиотом или мудаком. — Это... Случайно? — Пф, да если бы! Моя подруга уронила туда своё ожерелье, которое досталось ей от бабушки, а заодно и клок волос, пока свой зелёный куст из машины выдергивала - оказалась задета кнопка включения и я с дуру полез выхватывать подарок, пока его не перемололо. Кто же знал, что этот металл наша малышка максимум поцарапала бы? В отличие от моей руки, там... Вся безусловно интересная и захватывающая история цепляет куда меньше обращения. Подруга. "Наверное, я просто завидую. В конце-концов, какая дама взглянет на меня, когда здесь ходит такой человек?" На выходе Кента окликнули, тогда в улыбке и поднятой руке ему ещё видился строгий выговор за неподобающее поведение, но палец, уже обтянутый, как оказалось, очень плотной тканью, указал на уголок губ. Не с первого раза, но Кент догадался... И вымазал всё лицо в крошках. Тело раскраснелось, словно сились скрыть складкую улику. "О нет, — глаза предательски стянуло по углам подходящими слезами позора, — что он теперь обо мне подумает?! Точно выкинет из части, просто за эту сцену-" В руки ему торопливо положили простой белый платок и мягко выставили за дверь. За что Кент был готов отбивать земной поклон до разбитого лба. "Эх, правду говорил отец, я нудящая размазня... — новобранец сел на крыльце своей казармы, не глядя стирая крохи вечернего счастья, — Наверняка этому парню сейчас неловко, неловчее... Хуже и стыднее, чем мне! Его обожрали, ещё и расплакались, как последняя девка при виде пауков. — слёзы, словно устыдившись себя, так и не вышли, отягощая веки. — Ладно, что толку сидеть и себя жалеть, вон, ему руку перемололо в дробилке, а мне всего лишь на крошки указали. Соберись, Кент! Хватит нуни распускать, это же армия, а не сборище детей! Надо хоть выяснить, кто мой, о, благодетель! И вернуть ему платок... Помытый, неужели у меня такое грязное лицо?" Прошёл почти год Кент ждал не дождался вечера, чтобы похвастаться первыми касаниями вершины рейтинга бойцов по общей подготовке и борьбе. Не зря его мягко, как соломенную игрушку укладывали на покрытие парой движений. "Уж теперь-то я положу теья на пол, посмотрим, как ты запоёшь!" Вид статной фигуры с заломанными, не сильно, тонкими, одни мышцы, кода да кости руками, беззащитной и побеждённой перед глазами вызывал приятный мандраж в руках, Кент даже огляделся в поисках какого-нибудь спарринга, чтобы потренироваться. Удивительно, как меняются тренера, перешедшие с презрительного и протяжного, как хороший плевок в лицо "салага.", на гордое, громкое и зодорное "солдат!". Оно и неудивительно, пусть они все ребята с ферм да мелких ремесленных мастерских, что значит руками и ногами под крики хорошо работают, но подтягивания вечером, пока все спят, повторение чужих приёмов и заседаний в небольшой, книг 30-40 и то про армию, библиотеке, подняли Кента выше всех соседей по казарме и даже их корпуса. "Может пока на манекене отработать захват? Нет, думаю, он его на раз-два скинет, значит надо брать упор в ловкость, хотя, не с нашей комплектацией, чую, юркнет ужиком и за мной появится, значит надо брать точными и выверенными движениями." Если бы кто-то сказал лениво, неуверенно бредущему фермерскому сынку то, что он будет жить по часам, придерживаясь дисциплины, то он, скорее всего, закатил бы глаза и промялил что-то о путанице с петухом. "Надо будет волосы подстричь, может по бокам выбривать, как полковник Карлсон? Или ироке- тьфу-тьфу-тьфу! Ну и глупости, ещё мне не хватало выглядеть фриком, особенно перед ним. Шикари Драз, оказался не много, не мало, живой легендой: молодая восходящая звезда, своим умом и навыками занявшая те посты, о которых обычные военные задумываются к тридцати годам. Сам же гений был на два с половиной года старше Кента, несмотря на это, огрубевшая от мозолей кожа казалось гладкой на фоне свежих белесых шрамов. Их парень, незаметно для самого себя, рассматривал усерднее всякой книги при любой возможности. Когда их традиционная чайная трапеза подходила к концу, Шикари садился за документы, снимая перчатки и приговаривая, что их общение идёт его коду на пользу, он и сам не замечал раньше, как в плотной ткани, сглаживающей выпуклые костяшки, потеют руки. Почему он о руках Кента говорил, как о своих - непонятно. Во время их спаррингов, а точнее протирания дорого пола тушкой солдата, он смеялся и ловил то, как шрамы змеями ползут при движении, как тянутся рубцы, да кажутся кусками обычной, нормальной кожи ожоги, едва зажившие. Когда Шикари впервые на его глазах выпивает что-то крепче домашних, с фермы его отца чаев, соков или кофе, и оказывается, что с девушкой они расстались, та уехала в город, хлопнув небольшим чемоданом и дверью перед непонимающим бывшим парнем. Тогда они впервые обнялись. Тело сильное, просто сильно уставшее в руках лежало очень удобно, особенно на накаченной груди, когда Кент казался не скалой, но крепким булыжником, на которое опирается иссущенное засухой дерево. Чужая голова спряталась в углублении между плечом и головой, а шею недоверчивой кошкой цепляют ярко-фиолетовые волосы. Градус неловкости пьянит хлеще содержимого бутылки, чужое дыхание настолько тихое, что кажется, будто юный гений заснул с открытыми глазами. Из-за тени и светильников глаза напоминают лёд под водой. Такой прекрасный, прозрачный, да огранённым причудливо стеклом переливающийся... Но такой опасный, ведь. Если вы провалились под лёд, то надо плыть к его самой тёмной части, а свет там, где стеклянного полотна достаточно, чтобы красиво преломлять бесплотные руки солнца. А чужие руки прикасаются кончиками к его. Простонав что-то, Шикари отрывисто сдергивает перчатки, не отрывая головы. Окутанный давним страхом выговора за ошибку, Кент всё же подталкивает свою руку. По миллиметру. Затем сдерживает гранату, из которой вырвали чеку и засунули в грудь, когда неровная кожа, с четко ощутимыми рытвинами ложится на его пальцы и тянет, лениво, сонно приобнимая. Под рукой вздрагивает чужая спина, позвонками ощериваясь против всего. Не давая дальше плотной формы, Кент разрывается от чувств, которые не в силах описать, едва-едва понимая, что сейчас, он помогает такому же уставшему человеку, каким был он сам в первый раз. Кент приветливо махает друзьям, которые год назад ехидничали, когда парню приходилось выходить в вымазанной в пыли форме на построение и получать выговор. Но мысли о прошлом затмевала картина раскинувшихся по лакированному дереву волос, наверняка те опять отросли, чтобы в моменты задумчивости прикрывать волшебные глаза. Интересно каким причудливым узором они разойдутся в этот раз? В его руке чужие запястья, прижатые к полу. Пальцы сами собой гуляют по ближайшим штрихам-шрамам, как слепец читает по причудливым точкам. Кожа на ощупь такая разная, когда под пальцами ребрится особенно зажившая рана, а когда ее сменяет бархат и шелк, почему-то, Кенту кажется, что именно такие они на ощупь. Совсем скоро снизу вверх посмотрят с привычной смешинкой, одобрением, как он надеется удивлением такому скачку в навыках. Совсем скоро он встретится с человеком, который вытащил его из-под льда на свет, к себе. — Рядовой! Хотя, не будем скромничать, — моржовые усы их командира одобрительно приподнимаются, — чую я, что скоро мы окажемся на равных. Не люблю рассказывать конец фильма, но позволю себе упрекнуть вас и ваше резюме, после которого остальных парней почти сразу отмели. — Вы приукрашиваете, наверняка мне просто повезло попасться на пункт раньше, чем закончилось их терпение. — А! Отставить лишнюю скромность, рядовой, уж от меня-то не скрывай, как впахивал ради такого, я ведь тебя помню еще совсем зелёным салагой. — Удивительно, как вам удалось слепить из этого что-то приличное. — Тц, это мой долг, ничего более. — И все же я предпочту не-, знаете, как говорят в Стардью? Не тревожь Йобу домыслами и он тебе всё пошлёт. — Йоба. Стардью. Хм? Что это такое? — О, просто место, откуда пришёл герой страны, Шикари Драздейл. Признаюсь, я на него равнялся. — О! — протяжно, как воют трубы пароходов, командир рассмеялся. — Вот то по нашему, молодцом, что о доме его узнал, — тот склонился и пробормотал: — кто знает, может скажешь там сям всякие вещички, примет за своего земляка и подтолкнет куда по выше, ну, если руководство встанет не с той ноги. Вот ты правильно подумал об этом, наши же этого героя не любят, ну, выскочкой зовут, вряд ли его приезду обрадуются, и- — Суета и скрип ворот, трижды смазанных перед приездом важных людей, остановили командира, чьи усы неприятно царапали лицо, — Ну, давай, держись там. Намерения мужчины были прозрачнее стекла, не огрести от поднявшегося в чине рядового, которого пинал каждый, кому не лень в бараке. Озлобленный, тот вполне мог устроить веселую жизнь обидчикам. "Вот еще, напрягаться." — Кент сглотнул, чувствуя на языке вкус шоколада из Стардью, в этот раз он сам угощает с денег, накопленных, где честной работой, а где слежкой и шантажем, в армии оказалось слишком много парней, проводивших девчат в укромные щелки между казармами, устраивая людям веселую ночку. "Надеюсь, я угадал со вкусом. Главное, чтобы конфеты не оказались подделкой. А если он будет не в настроении? Так, Кент, спокойно, тебе уже 18, ты взрослый мужик, тебе давно пора перестать бояться изгнания за недисциплинированность... Только бы дожить до вечера, только бы дожить до вечера." Кажется, мистический Йоба на его стороне. Получив выговор и приказ положить увольнительную на стол тех дегенератов, которые набирают таких придурков от жирующего, едва проходящего в дверные проемы ДжоДжу-младшего, Кент был отправлен сердобольным, точнее уставшим от капризов бинес-детки, лейтенантом к герою страны, который с ДжоДжа пребывал в самых отвратных отношениях. — Отец словил сердечный приступ, когда получил судебный приказ о выплатах компенсации, — стакан обрушили на стол, явно представляя заплывшее жиром лицо. — видите ли, если двое его больных рабочих проникли на ферму и их перемолотило в машине, для изготовления Джема, то он должен, нет, обязан выплатить компенсацию всем покупателям последней партии и плевать, что он ничего толком не продал... Эх, ладно-то выплатить, честно говоря, у отца всегда находился с десяток миллионов, вроде как он через какие-то черные пути толкал дорогие вина или что-то такое, но ферму его обязали закрыть или передать во владение ДжоДжа. А она... Шикари слово выплюнул и запил горьким алкоголем, который Кент тихо подливал. — Ваша бывшая жена? — Ага, только поженились, как она выкинула амулет русалки, ну, кольцо по вашему, только кулон, такая синяя вытянутая ракушка синего цвета, как море, только знаешь, не ваше отравленное, а... Неважно, еще сказала, что сбросит нашего ребёнка, честно, кто знает, откуда она знает о нём, как бы, и недели с первого, ну ты понял, прошло... Язык у мужчины заплетался, и Кент мягко отнял бокал, растерянно провожая взглядом воления напитка. Он так давно хотел, чтобы презираемая им всеми фибрами души женщина, которая сразу показалась неверной, ветреной и злой, ушла из жизни его кумира. Но новость о нерожившемся ребёнка вызывала незнакомую, тягущую горечь в сердце. Как странно, почему он потерю его дитя воспринимает так близко? — Еть что сказать? А то у меня из новостей только моя бывшая и её придурошный брат, че-то он за наш брак волнуется больше её , я как говорю, что она собралась сделать, ну, сбросить и кулон, так сорвался с места. Хм. Ну так? — А? Эм, ну я... Я шоколад купил. — Какой? — с искренним изумлением человек изучал руку без стакана. — С вашей фермы, заказал и- — Кхух! Хм, так мы как месяц его не делаем, папа из сил выбился с судами и пропустил сбор урожая, а сам знаешь, те, кого мы наняли, только и рады валяться и ничего не делать за деньги! — Оу... — Все планы рушились с шорохом карточного домика. — Там такой синей этикетки не стояло? — Стояло. — А, это ДжоУблюдкиДжи скопировали дизайн. Перекрасили все в свой отвратный синий, хотя отец после маминой смерти его терпеть не мог, даже сжег черничное поле. Но, — парень встал, покачиваясь, но улыбаясь широко, словно вот-вот засмеётся, — плевать на всё, это наша ночь! — В каком смысле? Размашистым движением пластинка была приведена в действие. Иголка скакала по ней так же бодро, как отплясывали они в тот вечер. Скакала она столь же бодро по листку бумаги, выводя заветные строки на окопной пыли. Надрывно, сбиваясь с ритма размашистыми пиками, подпрыгивая в такт летящим снарядам.