Не по традициям

— Ну что, кэп, подкрепление будет, или врагам пойдем на закусь? — Ждем еще дня два. — Кент с каменным лицом выдернул листок, едва не вызывая за ним дышащий на милость Йобе аппарат. — Опять?! — новобранец истерично мотал головой с вершины окопа на командира, — Да сколько можно?! Они что, сауну там устроили или как?! — У всех свои трудности, если не могут выслать знам, значит где-то ситуация паршивее. — мужчина невозмутимо выглядывал в тумане снарядов едва заметные движение толпы, — Держим строй и выносим снаряды, не нравятся мне их дерганья. Скажите Уилсону, чтобы- Война. Она длилась долго, почти всю жизнь Кента, заставшего ее официальное начало в свои 11. Она была как соседкий пёс без цепи, лаяла громко, скалали клыки, да хлопала пастью, но предпочитала тщедущному тельцу аппетитных кур в загоне реки. Куры кончились, и озверевший от голода зверь ринулся рвать все, особенно траву. Химические снаряды новейшего поколения с первого своего дня на вооружении у врага превратили цветущую долину Вельвью с ее мирными, пусть и захолустными деревеньками в пустыню мертвее Калико. Иссохли реки, по траншеям старым да вырытым пошли радужные туманы остатков химии. На месте деревьев старательно пучили уже мертвые листья иссохшие сердцевины. Из трещин в земле вылезали и "бегали" корни сожжённых горячим воздухом и дымом растений. Какая-то сложная мутация и реакция, подающая агонизирующим на редких ядовитых дождях остаткам флоры сигнал бесконтрольного роста и отмирания, заставляющая пучки биться, выскакивать из земли и скакать по ней, чтобы один лишь ветер милостивый унёс их на покой. Дома остались удивительно целыми, ибо сделать тамошним халупам ещё хуже весьма сложно, только жителей первые бомбардировки превратили в мутантов из тех старых книг о монстрах. Да и там теневой народ был темнее, отчего не виднелось язв, из которых жирными личинками вытекала сгущающаяся темная кровь, да упитаннее жителей, которых рвало желудком вместе с едой. Такой "монстр" сейчас прикрывал туго обмотанными первыми попавшимся тряпками руками голову почти лысую, которую он старательно выбривал от кулачков кривых, запутанных волос. Осколок снаряда пощадил лицо, сохранившее большую часть человеческих черт, да и самого Мернца упокоил осколок в сердце. Меньше повезло новенькому, на которого пришлось большая часть обломков налетевшего по косой, с ударом о край траншеи нового снаряда. Было бы точнее сказать, что человек наполовину полон, чем наполовину пусть, ибо подрагивающее на грязной от крови земле тело связывали в одну систему обрывки агонизирующих алых мышц, клочки мозга у самой шеи, да нервов белесые, розоватые нитки, или то, на чем держался уцелевший глаз. С голубыми яркими радужками. С цветом свободного неба в долине Стардью, которое он обещался показать. С тем цветом, который Кент выискивал в звездах перед глазами от очередного удара потёртым до дырок сапогом. С венами-реками, ручейками с мостами-шрамами, которые он высматривал уже у себя под сжатым от боли кулаком, когда снаружи остатки их отряда молили о пощаде быстрой смертью, пока их вскрывали наживую, как какую-то дичь. С цветом на нерве, когда задний зуб выдрали ржавыми плоскогубцами и трясли с истеричным улюлюканьем перед глазами. С синими цветами синяков на воодушевленном лице напарника, когда он дополняет его план побега. Но этого голубого, тающего от счастья или глубокой горечи до синевы льда не было в болезненном сдавленном крике позади. Ни в цепляющей ноги траве. Ни в грязи, смешавшей истощенного солдата с собой. Ни в топоте преследователей, да стрельбы в слепую и правый бок, совпадающими с биением его сердца. "Кажется, у меня будет побольше шрамом... Потом пересчитаем..." Полевой госпиталь встречает тишиной, от которой Кент, привыкший к фоновой бомбёжке, должен был встать и замереть в ожидании, запаниковать и поднять своих лоботрясов на ноги. На те ноги, которые на его глазах дрожали после изнурительных тренировок, которые никак не попадали в ритм марша, которые путались, но перебрасывали провизию и боеприпасы с места на место в кратчайшие сроки. Ноги, чьи хозяева кляли вечные шнуры на сапогах, и которые благодарили капитана за изнурительные занятия. "Че-то мы много о себе тогда возомнили, в конце-концов, гением назвали не нас, а вас. Так что, если у вас есть еще пара вывертушек, способных красиво свернуть этим курочкам шею, то очень просим показать." Свои ноги подозрительно слабы. Шевелит. Выдыхает спокойно. Отходняк от бега почти закончился, конечности слегка изнежились от явно продолжительного ничегонеделания, но готовы стать крепко на землю по приказу. Просто они устали и плохо переносят массаж широкими досками с тупыми гвоздями. — Вам посылка, командир. — врач фыркает, практически кидая на кровать завернутый короб, и покидает общую палату, где, благо, один Кент бодрствует и не стонет от инфекционной горячки. Под нежно шуршащей бумагой короткая записка, напечатанная точно не под диктовку. "Дорогой Кент, Слышал, вы попали в засаду, но ты выбрался. Представить не можешь, как я рад. Хочу скорее закончить с командованием и вернуться на поле боя к вам, не могу сидеть с этими свиньями в духоте, пока вы там отбиваетесь за всех! Уж дождись меня, скоро приеду, не удивляйся, если тебя не отправят с койки сразу в бой, к тому времени, я обещаю, этого не потребуется, ну а если я не смогу... это сделать, то мой личный указ не ослушаются. Ещё положил тебе небольшой подарок по семейному рецепту, никогда не мог повторить за отцом так хорошо, да и не практиковался с начала активных действий, но обещаю, что тебя не вырвет сильнее, чем от того куска сала, что здесь выдают за стейк. (Я серьёзно, там после жарки от мяса одно название, а от жира желудок сводит еще до попадания. Я надеюсь, что это символический акт страдания с народом) Прибуду где-то через две-три недели, не скучай." Короткое именно для него в моменты откровенности письмо что-то оживило в сердце. Не будь указано в письме предупреждение, Кент бы вскочил с постели и ринулся в бой, окрыленный чем-то святым и непобедимым, отчего пули отскакивают жалобно, снаряды облетают за милю, а ноги парят над землей. Он вчитывался в заветные строки много раз, ловя дивное чувство, как алкоголик ловит каждую каплю драгоценного алкоголя. Где-то вдалеке, почти за день до пробуждения дорогого друга, один человек не мог приписать неприятную новость. Что бывшая девушка пришла к нему в штаб, представившись супругой. Что они разругались в хлам, что все упало в постель и оттуда высыпалось осколками поутру. Что кто-то имеет наглость требовать компенсацию за то, что много лет назад её отца уволили с фермы за то, что он плохо проследил за оборудованием для перемолки дерева. Рука застала над письмом с зажатым пером, на кончике которого ютилась в свечном свете капля чернил. Больно? Нет. Неприятно? Да. Раздражает? Ещё как. Кто-то обвинит его в том, что бросил девушку нечистой? Разумеется. Ему плевать? На репортёров, уже собирающих компромат на юного героя войны, чтобы после победы перемолоть его косточки в пыль, ещё как! Не впервой его друзьям ловить разожравшихся тыловых крыс, смеющих зариться на слишком важный сыр. Ему наплевать на чувства лучшего друга, который единственный не требовател от него денег и продвижения по службе, и поддержал его после расставания с бывшей? Поддержал после новостей о том, что та увлекалась особыми играми с братом и хотела спихнуть рождение больного ребёнка на него. И главное, он уверен, что ни письмо, ни посылку от него не посмеют вскрыть, да и журналисты придумывали сюжеты похуже. Но почему рука стынет. Почему перед глазами взволнованное его жизнью лицо? Перо выпадает, так и не обронив каплю, что он считает за знак. Письмо отправляется в конверт, а на счет интриганки приходит двадцать тысяч с ультиматумом охомутать какого-нибудь идиота и на нем проворачивать свои трюки с братом. Солдат откинулся на подушку, не зная, что делать с шариком в груди. Тот скакал по рёбрам, подначивая возбужденно бьющееся сердце вырваться из плена. То прыгало и постоянно ухало куда-то вниз. С каждой мыслью о встрече, при которой ему крепко пожмут руку, может быть даже обнимут. С каждым сантиметром кожи, по которым идут фантомные тонкие пальцы, ловко укладывающее крепкого солдата на пол. С тем, как аккуратно и даже хрупко друг будет смотреться в его объятиях. Кажется, он даже слышит шутливое ворчание о том, что кто-то перекачался. С незримыми прядями волос, которые ласково стекают меж пальцев, тёплые, может немного влажные после тренировки или душа. "Странно, он никогда не встречал меня после ванны, почему я это представляю?..." Кент заелозил от резкой и нарастающей тесноты внизу. Ткань неожиданно грубо тёрла его дружка, как-то спокойно пережившего молнию на армейских джинсах. Солдат напрягся, припоминая, где, как и какую болячку неприличную он мог подхватить не в борделе? Однако некое тянущее разочарование потянуло его к письму. Посылку он впихнул в небольшую тумбочку, зная, что никто не покусится на груз. Не от сочувствия к больному, ни от страха, перед важными лицами, а просто армия у них такая, своих грызут первыми. Только он не такой. Он такой добрый и ласковый с ним, простым, посредственным солдатом. Он часами рассказывает о долине Стардью, куда он обязательно поедет. Он приносит дары родного края и слаще них среди пустынной горечи отчизны лишь губ изгиб без укоризны. Ему так целостно от ласки, в душе цветущей без покраски, в минуты милой суеты, такой сокрытой лишь для них. В глазах есть озеро из горя, и стойкости, и из покоя, там ледянной покров текуч, коснись лишь верно и могуч твой друг в жестоком мире. И туч не тяжелы лавины, что небо замарали. Вновь. Грохот небесного возмущения едва ли цепляет мысли спутанные вокруг одного образа, не чёткого, без деталей, но одного его ощущения рядом, от которого всего Кента скрутило такой желанной судорогой. Непонятное ему восхищение, привязанность, желание изматывало непонятным приказом. Руку вниз тянет неумело, то подтягивая к себе, то сжимая ноги, стоит приблизиться ладоням. От разведённых ног и прохлады на влажных отчего-то тканях низ опять подстегивает судорогой, как раба несмышленого. Выпуклость оглаживает неумело, пытаясь понять, почему накатывает чувство удовлетворения. Но спасение всегда приходит от одного места, от одного... Дрожь пробирает рязрядом бьющих снаружи молний. Призрачной грудью под ладонями рисуется, поджатым к паху чужим тазом, кажется, даже провоцирующим верчением. Сжимает крепко, давя силой и приобретенными навыками так, что даже профессионалу трудно сразу выбраться. А он улыбается, посмеивается. Играет. Во что? Веселое, довольное лицо дергает руку грубо по ткани и вставшему органу. Стыдно, но даже с юношеской напастью ему приходится справляться под его чутким руководством. Рука движется увереннее, чётче, увереннее, будто сзади прилегли и спокойно правят неумелого друга. Дрожащими ладонями хочет залезть под одеяло, но сдерживает отсутствие команды, он, как покорный солдат, должен смиренно делать в стесняющих армейских тканях, пока главнокомандующий его же руками истязает тело дрожью, приторной, до жажды во рту. Рефлекс солдата обязует укрепить хватку, нечего как дева кисейная жамкать! А он может от одной только сумбурой фантазии, что друг позади него лежит в форме, одет с иголочки, хоть сейчас выпускай толкать вдохновляющую речь перед политиканами. Но он здесь, обнимает за грудь одной рукой, чужими пальцами растирая чувствительный ореол, а второй полируя намокшей тряпкой ствол. Пытаясь угнаться за тонкими, но юркими руками, Кент ускоряется, загнанно дыша в подушку. Прикусывает ткань, пачкая слюной и таким сладким стыдом. Руки ещё двигаются по органу, пока сознание бесстыже упивается развратными грёзами, о которых даже помышлять стыдно, а уж в отношении его... "О нет, что я наделал?" Усталый, он с замиранием сердца приподнял ткань, осознавая, что с той, как со свода пещеры, капает на напряженный и потный торс белая субстанция. Воспалённый разум подкидывает мысль, что на тонких пальцах, наверняка с интересом растирающих субстанцию, та смотрится куда уместнее, правильнее, желаннее... Юношеское сознание, всего-то двадцати лет отроду, за дымкой грешных мыслей едва успевает за руками, прихлопнувшими одеяло к телу. — Здравствуйте! Я Джоди, если что, эм, я за вещами- ой, вы не одеты, простите, я сейчас выйду! — Нет-нет, все в порядке, постойте! — "Черт! Она же не видела? Не должна была. А если ща вещами, то... Чтоб вас, я же от позора сдохну быстрее, чем добегу до ближайшего места обстрела, чтобы умереть с остатками чести. Да и стыдно как-то..." — Миссис? — Джоди, пока что только мисс. — в палату заглянул отблеск лакированного дерева в детском саду. Рассыпалась по воздуху нежная, чуть растрёпанная коричная коса. Мягко взлетели ванильные шторы на ласковом солнце и игривом ветерке. Неказистыми концами крыльев вспорнули лиловые бабочки. Даже обкусанные, в красных полосах, немного неровные губы казались идеальной частью утопичной картины уютного дома, в котором встречают спокойные вечера чашкой чая, домашнего, горячего пирога из крупных, не чета мелким с его родины, яблок, да топотом маленьких озорных ножек. "Йоба, она прямо мечта об идеальной жене." — Вы за постельным бельём, так? — Д-да, да. Я, могу так снять, если вы не хотите вставать или- — Ни в коем случае! Дайте мне время, я сам все сниму! "Надо напросится к ней на стирку и заняться своим бельём самому, главное, чтобы ей не пришлось посещать много людей и я быстро освободился. Ссаднит то как!" — Спаси- куда вы? И зачем вам моя корзинка?! — Как куда, помогать. — Клинт достал самую обезоруживающую улыбку из своего, немного нагло скопированного арсенала. Как и следовало ожидать, Джоди реагировала даже сильнее него самого, замерла и заулыбалась в ответ, — Не могу же заставить такую хрупкую и милую девушку надрываться. — Не стоит, правда, да и, как я могу вас, такую личность заставлять, и, и, ну подождите же! Н-нам же в другую сторону! Прошло две трети часа сборов белья с остальных пациентов, часто не реашающихся срываться на Джоди пож суровым взглядом, или замирающие на полуслове с последующим бессвязным бормотанием. Четыре часа его истязали швы, неприятно ощутимые в многочисленных ранах при каждом повороте, мошки, стирка и бешенный стыд, уже давно переборовший тот, которого Клинт по глупости испугался. "Нет, ну зачем я вызвался? А? Ну обнаружили бы это, тут армия, людям надо спускать пар, пусть спасибо скажут, что немного пачкают бельё, чем что похуже." Взгляд метнулся на стену, за которой две пьяные личности не могли выяснить отношения понятным языком и без визгливых воплей уже полтора часа. Стирка же оказалось испытанием похуже выматывающих тренировок. Клинт едва ли правильно держал тряпку (жертву), чуть не сломал стиральную доску об тазик, в попытке установить ее в правильное положение, содрал заусенец до первой от ногтя костяшки, резким рывком вниз умудрился перевернуть таз вверх жном, разливая мыльную воду в грязь, украдкой порвать ткань, чей скрип благополучно скрыли остальные звуки, да продолжающие утомительные движения руки. Лажал как мог. Джоди терпела. Джоди старалась помочь. Джоди явно не прельщало удовольствие, с замиранием сердца следить за каждой эмоцией на мужском лице, в ожидании испуга от особенно серьёзной оплошности. Она не выдержала: — Я прошу прощения, но в армии что, не учат стирать вещи? — Нас, кхах, учили, фух, кидать все в стиралку! Да чем можно было так испачкаться?! — Это кровь. — Мы до этого ее как-то легко оттирали! — Дай посмотрю. Чтоб вас, это рубаха коменданта, ну нет... — Что не так? Это последняя, которую ему выдали? Поэтому нельзя портить? — Н-нет, просто он, ну, часто ко мне придирается и... — девушка зажалась, отводя взгляд, да сминая натруженными, потрескавшимися пальцами несчастную тряпку. — Так, я же правильно понимаю, что полномочиями он пользуется не в том направлениями? Слушай, если это так, то скажи. Кхм, хвастаться не хочу, но, предположительно, у меня есть вес и связи, чтобы разобраться с этим. — Н-нет, я, просто, не так поняла и сама, того, этого... — Ты же понимаешь, — начинает мягко, гипнотизирующе, старательно, тон в тон, следуя чужой манере, — что если ничего не предпринять, то он не останется на простых, движениях. Он зайдёт дальше, как вор, который от мелких лавочек переходит к магазинам по крупнее, заглядывается на банк. Он может приняться за остальных, и на твоих плечах будет вина, что не обратилась за помощью, когда предоставился реальный шанс разрешить проблему. Навык, огранённый профессионалом ещё до обретения в настоящем допросе, быстро меняет настрой девушки, выкладывающей все грязные делишки коменданта наружу. Того молчаливо уводят медики, сетующие на сложный объект с утра пораньше. Начальство, после некоторых намёков понимающе утыкается в доклады, да мысли о плотном завтраке, которым менее важных личностей часто обделяют. А подарок приходится разделить с Джоди, заслужившей тот за своё терпение. Они начинают встречаться. После понимающих, ехидных, довольных взглядов местных горе-свах. После девичьих, шепотков, изредка завистливых, подмечающих, как легко авторитетному, красивому и молодому мужчине, без уродующих лицо шрамов, подцепить легкодоступную и доверчивую девчонку, и без того замешанную в сомнительной истории с комендантом и больно хорошими условиями работы. Под скорый конец никому не нужной бойни он встает на одно колено, четко зная, что поступает как надо. Да. Это правильно. Это традиционно. Это то, чем можно искупить то омерзительное пробуждение в госпитале. На объявлении мира кольца на пальцах у обоих. Джоди радуется невероятно, испытывая в один миг едва ли возможную физически гамму ощущений. По комнате скачет живее атлета в только восстановленных Всех Объединённых Народных Играх, вызывая искреннее удивление и легкий стыд от собственных способностей. Она мила и весёлая, напоминает цветующий луг полевых цветов, она учится сжигать завтрак, ужин и обед, с восторгом выбирает платье и свадебные декорации, второй раз удивляет тем, как много у женщин всяких ненужных выборов в столь редком мероприятии. Поэтому Кент старательно вычитывает журналы. Про свадьбы знаменитостей, про моду, про жизнь, про то что так просто и правильно. В конце-концов , традиции потому и вечны, что являются хорошим выбором. И еще потому, что Джоди радуется такой его вовлечённости и сама с упоением разглядывает глянцевые, только с завода по специальному предсвадебному заказу журналы и картинки. Круг поисков значительно сузился! К сожалению его примеру не соудеют многочисленные "доброжелатели" диктующие своё мнение. А он пропал и не выходит на связь. Торжество нервное, напряженное, потное не от погоды, но от суматохи и ажиотажа. Отчасти от избытка свидетелей, как приглашенных, так и с небольшого городка Пеликан в долине Стардью, где с обоюдного согласия пары проходила церемония в, на удивление, комната магазина немного Пьера, где стоял последний, наверное и единственный алтарь Йобы. Все наперебой утверждают, что это правильно, что невесте с женихом свойственно волноваться, и нельзя видеть свадебное платье, которое вы уже множество раз перебирали и запомнили каждую рюшу, потому что на том, через десять страниц, она с другим узором. Она прекрасна в киипенно-белом наряде, в простой, но качественной фате, с нежным макияжем и поджатыми в попытке сдержать глупую улыбку губами. Ее причёска аккуратна и элегантна, словно тот луговой цветок поместили в хороший сад, и Клинт на алтаре клянется, что будет заботиться о нём. Про себя клянётся купит машину и оборудование для готовки. Письмо огорошивает после брачной ночи. После с трудом выбитого из бесконечного списка очень важных дел посещения почетного, роскошного, но жестоко холодного даже под скрытыми горячими слёзами мемориала, удивляет в третий раз. Беременна. Надеется, что сыном с такими же соломенными волосами. С теми, которые Кент критично тёр, ощущая себя сорняком с лоснящейся бархатными лепестками чернильной розой, которые безуспешно прилаживал во что-то приличное перед каждой встрече. С теми, которые очаровательным пушком блестели в свете больничной лампы города ЗуЗу. Нечто крохотное, и совершенно прекрасное спало безмятежно и сладко, пока снаружи бушевала погода. Джоди с трудом оправилась от первых родов, к которым они готовились по всем традициям, на которые врачи ругались благим матом. Ее сонную, уставшую, измученную он держал в руках как можно нежнее и осторожнее, как хрусталь. Который может упасть и ударить по ноге. Позабытое ощущение угрозы. Вспомнился приём по обезвреживанию, которому он решил обучить Сэма, когда тот подрастёт. Хорошее имя. Интересно, он бы одобрил? У мальчика глаза не то его, не то мамы Джоди, зелёные, как трава Долины, что удивительно с самого рождения. Врачи удивились, да кривились с объяснений Джоди, что это черта всех, кто рос в долине. "Какая разница, откуда у него эти глаза? Это мой сын! Как они смеют вообще что-то негативное думать о нём?!" — Думает Кент перед тем, как наглого докторишку будут прикрывать собой сотрудники, не понимающие, что такого в том, чтобы обозвать маленькое чудо мутантом? Нос Кент сломает перед отъездом, чтобы за рулём с особенной лаской и любовью поглядывать на жену в лобовом зеркале. Та держит укутанного ангелочка так бережно, как способна держать только мать, даже его собственная, при всей скудности любви к сыну, могля проявлять эту особенную, почти волшебную, обескураживающую нежность. Пока его любимая перехватывает наоравшего на больничных ублюдков малыша на каждой кочке, Кент с радостью чувствует, как щемит сердце и понимает. Все правильно. Он на своём месте. Традиции не ошибаются. Как не ошибаются те, кто осуждают очередную знаменитость за любовь к своему полу. Не столь отвратительно как рисуют желтушные газетёнки, но не правильно. Надо починить стиралку и сдержаться от шуток, что не так уж он и плохо стирает, ведь при нем даже армейская полопробивочный аппарат скачущего пользования работала как по команде. Машинка от ДжоДжа. Меняет. Проходит пара лет. Посещает ферму и чувствует пустоту на том месте в сердце, где красовались чужие словесные пейзажи. Серость и точка пробивается сквозь аккуратную брусчатку, только рельефом отличимую от того бетонного нагромождения в городе. Теплица топорщиться осколками в крыше, а некогда обширные и полняшихся зеленью, пладами, да самой жизнью в ее чистейшем концентрате грядки едва ли краше полей Вельвью под конец войны. Хозяин уехал далеко, в другой город к бывшей подруге своего сына. Сына, который хитро улыбался со старой фотографии в одной из комнат, который новой плотнице поручили снести в скорейшее время как аварийный объект. С комбинации старых красок сердце замирает и исчезает с радаров. Он все делает правильно, он скорбит по товарищу. По лучшему другу. Всё по традициям