Остаточные явления разума

Библиотека Хогвартса после заката была царством тишины и длинных теней. Пылинки, поднятые с полок за день, теперь лениво кружили в лучах лунного света, пробивавшегося через высокие витражи. Гермиона Грейнджер, ученица выпускного класса, сидела за одним из дальних столов, погруженная в стопку ветхих фолиантов. Ее проект — ревизия и дополнение стандартного учебника «Тысяча магических трав и грибов» — требовал доступа к редкому собранию трудов по экспериментальной гербологии. Только в Хогвартсе сохранился экземпляр «Метаморфоз сока мандрагоры» Гаррика Оффингема. Перелистывая пергаментные страницы, она не слышала бесшумных шагов, пока тень не упала на ее записи. — Мисс Грейнджер. Библиотека закрывается для посетителей. Голос был низким, знакомым до мурашек по спине — бархатистым, пропитанным язвительностью и бесконечной усталостью. Гермиона вздрогнула и подняла голову. Северус Снейп стоял перед ней, облаченный в свои обычные черные одежды, которые сливались с полумраком зала. Он выжил. Это знал весь магический мир. Выжил ценой невероятных усилий магической медицины, длительной реабилитации и, как казалось многим, чистой злости. Теперь он был не Поттером-спасителем, а просто профессором Снейпом, вернувшимся на свою кафедру зельеварения (и, по слухам, с новой — защиты от темных искусств). Он был таким же острым, ядовитым и нетерпимым к глупости. И, судя по всему, к ее присутствию. — Профессор Снейп, — кивнула она, стараясь, чтобы голос звучал профессионально и спокойно. — У меня есть специальный пропуск от директора МакГонагалл. Проект Министерства. — Пропуск, — протянул он, не глядя на протянутый ею пергамент, — разрешает доступ в дневные часы. Сейчас, — он едва заметно взглянул на высокие часы в конце зала, — без двадцати полночь. Даже для нашей бывшей всезнайки время сна давно наступило. Старая кличка, брошенная без былого откровенного презрения, но с оттенком привычной колкости, задела ее. Она не была уже той девочкой, которая тряслась перед ним. — Мне необходимо закончить сверку этой главы, — ответила она, придерживая раздражение. — Оффингем приводит спорные данные о взаимодействии сока мандрагоры и порошка корня аконита, которые могут повлиять на целый раздел об успокоительных зельях. Я не могу оставить это. Снейп нахмурился. Его черные глаза, глубоко посаженные, скользнули по раскрытой книге, потом по ее аккуратным, испещренным заметками пергаментам. Молчание затянулось. — Оффингем был блестящим теоретиком и идиотом-практиком, — наконец произнес он, и его тон сменился с раздраженного на отстраненно-аналитический. — Он игнорировал температурную неустойчивость аконита при магическом возбуждении. Его выводы верны лишь для условий вакуумного камертона, чего в реальном варении достичь невозможно. Гермиона замерла. Это была не насмешка, а констатация. И он был абсолютно прав. Мысль, которая только начала маячить на краю ее сознания, он сформулировал четко и безапелляционно. — Вы… читали его труд? — не удержалась она от вопроса. — Естественно, — буркнул он, как будто это было очевидно. — И проверил его гипотезы на практике двадцать лет назад. Они оказались несостоятельны. Как и большинство умозрительных построений, оторванных от котла. Он сделал шаг ближе, и его длинный палец с желтоватым от давних химических ожогов ногтем ткнул в один из абзацев в ее записях. — Вот здесь ваша экстраполяция. Она ведет в тупик. Вы пытаетесь применить принцип Оффингема к нейтрализации побочных эффектов снотворного зелья, но не учитываете, что седативные свойства мандрагоры в таком сочетании обратимы под воздействием даже слабых стимуляторов. Она смотрела то на его палец, то на свои вычисления. Легкое раздражение сменилось жгучим интересом. Он видел не просто ее заметки, он видел ход ее мысли, ее невысказанную идею и ее фатальный изъян. — Что же вы предлагаете? — спросила она, забыв о времени, о пропуске, о многолетней неприязни. Снейп посмотрел на нее. В его взгляде мелькнуло что-то — не одобрение, нет. Скорее, признание наличия работающего интеллекта перед ним. — Я предлагаю, мисс Грейнджер, прекратить тратить чернила и время Министерства, — сказал он, но в его голосе уже не было желания просто выгнать ее. — Если вы действительно намерены усовершенствовать этот архаичный учебник, а не просто поставить галочку в отчете, вам потребуется доступ к лаборатории и фактическим результатам. Умозрительные заключения здесь бесполезны. Он выдержал паузу, изучая ее лицо, на котором ясно читались борьба между обидой и жаждой знаний. Последняя, как он, казалось, с удовлетворением отметил, побеждала. — Завтра, — произнес он наконец, и слово повисло в тихом воздухе библиотеки, — после ужина. Мой кабинет. Принесите свои записи и… непредвзятость. Быть может, вашу профанную попытку еще можно направить в менее бессмысленное русло. Не дожидаясь ответа, он развернулся, и его черные одежды бесшумно смелились в темноту между стеллажами, оставив после себя лишь легкий запах старости пергамента, сушеных трав и чего-то горько-пряного. Гермиона осталась сидеть, глядя на дверь, в которую он исчез. Сердце странно и часто стучало. Это было не страх. И не злость. Это был азарт. Вызов. И невероятное, почти непереносимое любопытство. Она медленно сложила свои пергаменты, бережно закрыла древний фолиант. Ее проект только что усложнился в тысячу раз. И стал в тысячу раз интереснее. На следующее утро, получая у МакГонагалл продление пропуска, она спросила, не будет ли возражений против использования кабинета зельеварения для исследовательских целей. — Профессор Снейп уже поставил меня в известность, — ответила директор, и в ее глазах мелькнул непрочитаемый, чуть удивленный блеск. — Кажется, он нашел ваш проект… достойным критики. Это высокая оценка с его стороны, дорогая. Гермиона лишь кивнула, чувствуя, как на щеках вспыхивает румянец. Весь день до назначенного времени ее мысли были заняты не мандрагорой и аконитом, а черными, пронзительными глазами и голосом, который резал правдой, как отточенный клинок. Вечером, стоя перед знакомой, вызывающей дрожь дверью в подземелье, с папкой notes прижатой к груди, она сделала глубокий вдох. Это была не ловушка, не урок, который она боялась провалить. Это была новая глава. И она, Гермиона Грейнджер, была готова ее написать. Пусть даже под пристальным, неодобрительным взглядом самого Северуса Снейпа. Она постучала.