Остаточные явления разума

Ясность, дарованная зельем, продержалась чуть больше суток, медленно тая, как лёд под утренним солнцем. Эмоции вернулись, но уже иными — приглушёнными, отстранёнными, словно просмотренными сквозь толстое стекло. Боль от разрыва с Роном и трещины с Гарри не исчезла, но она больше не рвала её изнутри. Она стала фактом, как шрам: он есть, он часть её, иногда ноет при смене погоды, но не управляет её жизнью. Это было странное, почти бесчувственное спокойствие, и она цеплялась за него, как утопающий за обломок мачты. На следующем занятии Снейп сразу заметил перемену. Он не спросил, приняла ли она зелье. Он просто смерил её взглядом — тем пронзительным, рентгеновским взглядом, который видел не лицо, а состояние души — и кивнул, один раз, коротко. — Лучше, — констатировал он. — Теперь, возможно, вы готовы. Снова. Он снова вынул кристалл-резонатор. На сей раз процесс был иным. Мысли всё ещё возникали — обрывки формул, отсветы воспоминаний, — но она не хваталась за них. Она позволяла им проплывать мимо, как осенним листьям по поверхности ручья. Она сосредоточилась на монотонном звуке своего дыхания, на слабом дребезжании пламени в горелке. Она стала гладким камнем. Тёмным, холодным, непроницаемым. — Хорошо, — его голос прозвучал через неопределённое время. Он звучал… удовлетворённо. — Три минуты сорок семь секунд. Вы удержали поверхность. Вы не идеальны. Было два слабых всплеска — связанных, полагаю, с беспокойством о предстоящем ЖАБА. Но в целом… прогресс есть. Он убрал кристалл. Впервые за все время занятий он, казалось, не торопился выпроводить её. Он стоял, опершись о край стола, наблюдая за ней. — И что вы ощущаете теперь? — спросил он неожиданно. — Пустоту, — честно ответила она. — И… свободу. Страшную свободу. — Свобода всегда страшна, — согласился он. — Потому что она предполагает ответственность. За каждую мысль. За каждый поступок. Когда за вас больше не думают и не чувствуют другие, остаётесь только вы. — И вы, — вырвалось у неё, прежде чем она успела обдумать. Он не ответил сразу. Его пальцы слегка постукивали по деревянной столешнице. — Я… контрапункт, — наконец произнёс он, подбирая слова с необычной для него осторожностью. — Тема вашей прежней жизни — простая, мажорная. Я — диссонирующий, минорный голос, который заставляет всю гармонию звучать иначе. Без меня вы могли бы продолжать в том же ключе. Со мной… вы вынуждены искать новые пути. Он говорил о музыке. Этот неожиданный, почти поэтичный образ застал её врасплох. Она никогда не думала, что он может рассуждать в таких категориях. — Вы считаете себя диссонансом? — спросила она тихо. — Я знаю это, — ответил он просто. — Вся моя жизнь была диссонансом по отношению ко всему, что меня окружало. К счастью, в музыке, как и в магии, самые интересные произведения рождаются из разрешения напряжённых аккордов. Он отвернулся, словно смущённый собственной откровенностью, и взял со стола пергамент. — Достаточно лирики. Вернёмся к работе. Следующий этап — активная, но контролируемая проекция. Вы научились защищаться. Теперь научитесь… не нападать, но исследовать. Создавать ментальный щуп. С его помощью можно проверять подлинность веществ, искать магические ловушки, читать слабые остаточные отпечатки на предметах. Это полезный инструмент. И опасный. Неверно направленный, он может нанести вред и вам, и объекту. Он начал объяснять теорию, и мир снова сузился до знакомых границ: формулы, мануалы, точные инструкции. Но что-то изменилось в самом воздухе лаборатории. Барьер «профессор-ученик», уже давно дававший трещины, сегодня рухнул окончательно. Теперь они были… коллегами по странному, маргинальному ремеслу. Сообщниками в изучении того, что лежало за гранью учебной программы. --- Тем временем, в мире за пределами подземелья, буря, которую она предвидела, наконец обрушилась. Рон, похоже, перешёл от стадии обиды и молчаливой боли к стадии активного, публичного отречения. Она впервые заметила это в Великом зале за завтраком. Она сидела одна в конце стола гриффиндоров, углубившись в книгу по невербальной протективной магии. Рядом с ней образовалась пустая полоса — не из-за неприязни, а из-за неловкости. Все знали о разрыве с Роном, и никто не хотел становиться между ними. Рон вошёл с Гарри и несколькими другими однокурсниками. Его взгляд скользнул по ней, не задерживаясь, и он громко, нарочито весело заговорил с Лавандой Браун, которая сидела через несколько мест. — …да, папа достал билеты! На весь фамильный ряд! — кричал Рон, явно переигрывая. — Будут все — и Чарли, и Билл, и даже Перси, представляешь? Настоящая мужская вечеринка! Никаких занудных книг и вздохов! Слово «занудных» он произнёс с особой ясностью. Лаванда захихикала. Гарри бросил Рону тревожный взгляд, но тот его проигнорировал. Гермиона не подняла глаз от книги. Она почувствовала лёгкий, холодный укол где-то глубоко внутри, но не боль. Скорее, разочарование. Разочарование в его банальности. Он выбрал самый примитивный способ задеть её — публичное унижение, демонстрация того, как хорошо он может обходиться без её «занудства». Это было так… предсказуемо. Так по-школьчески. Она медленно перевернула страницу. Её спокойствие, должно быть, выглядело высокомерным, потому что Рон, не добившись реакции, продолжил, уже обращаясь к Симусу Финнигану: — Говорят, некоторые так уходят с головой в учёбу, что забывают, как быть нормальными людьми. Прямо как с теми, кто варит зелья в подполье, а? Симон неуверенно кхыкнул. В зале наступила неловкая тишина. Даже Гарри выглядел шокированным. Тут Гермиона подняла голову. Она не посмотрела на Рона. Она посмотрела прямо перед собой, её взгляд был пустым и ясным, как тот самый гладкий камень. Затем она взяла свою книгу и чашку с чаем, поднялась и, не сказав ни слова, вышла из Зала. Её уход был не бегством. Это был уход судьи, покидающего зал суда после вынесения приговора, который уже не имеет смысла оспаривать. Это спокойствие, эта ледяная невозмутимость, видимо, взбесила Рона больше, чем любая её ответная колкость. С этого дня началась мелкая, раздражающая война. Её пергаменты «случайно» оказывались испачканными чернилами, когда она отлучалась из библиотеки. Её сумка «нечаянно» опрокидывалась, рассылая книги по полу. Шёпотки за её спиной, в которых чётко слышалось её имя и слово «Снейп», стали обычным делом. Рон сам не делал ничего из этого — у него всегда было алиби, он был в другом месте, с другими людьми. Но его новые приятели из младших гриффиндоров и некоторые из славгородцев с готовностью выполняли эту работу, желая выслужиться перед одним из героев войны. Гермиона реагировала на всё это с тем же пугающим спокойствием. Она чинила пергаменты простым заклинанием, собирала книги, не обращая внимания на хихиканье, а на шёпоты просто поворачивалась и смотрела на виновников тем самым новым, безэмоциональным взглядом, от которого у них самих пропадала охота продолжать. Она стала призраком, неуязвимым для их детских нападок, и это, кажется, сводило её преследователей с ума ещё сильнее. Однажды после уроков, когда она шла по коридору, её путь преградил Гарри. Он выглядел измученным и злым. — Довольно, Гермиона. Просто… перестань. — Перестать что, Гарри? — спросила она ровным тоном. — Вести себя так! Смотреть на всех, как на насекомых! Рон сходит с ума! Он не понимает, что происходит! — А ты понимаешь? — спросила она, и в её голосе прозвучала не колкость, а искренний интерес. Гарри растерялся. — Я понимаю, что ты разрушаешь всё, что у нас было! Из-за какого-то… мрачного каприза! — Это не каприз, Гарри, — сказала она мягко. — Это выбор. Я изменилась. Рон не может этого принять и пытается вернуть всё назад, причиняя боль. Ты… ты просто стоишь посередине и страдаешь от этого. Мне жаль. Искренне жаль. Но я не могу изменить то, кто я есть. И я не буду просить прощения за то, что ищу знания, даже если путь к ним лежит в подземелье. — Со Снейпом, — с ненавистью выдохнул Гарри. — Да, Гарри. Со Снейпом. Он — единственный, кто не требует от меня быть прежней Гермионой. Он требует от меня быть лучше. Сложнее. И это то, чего я хочу. Она обошла его и пошла дальше, оставив его одного в коридоре, с лицом, искажённым горечью и полным непониманием. Вечером в лаборатории она, закончив упражнение с ментальным щупом (она с замиранием сердца впервые «ощупала» магическую ауру старого кинжала, лежавшего на полке, и чётко различила следы крови и тёмного заклятья), неожиданно сказала: — Рон Уизли ведёт против меня кампанию мелких пакостей. Снейп, проверявший её записи, не поднял головы. — И? — И ничего. Я просто констатирую факт. Это стало… фоновым шумом. Теперь он посмотрел на неё. В его взгляде было что-то, отдалённо напоминающее уважение. — Фоновый шум, — повторил он. — Правильная категоризация. Когда вы сосредоточены на землетрясении, вас не беспокоит шелест листьев. Его действия — это шелест листьев. Раздражающий, но не значимый. — Он причиняет боль Гарри. — Мистер Поттер сделал свой выбор — пытаться удержать разбегающиеся части своего мира. Это болезненная, но благородная позиция. И его боль — не ваша ответственность. Вы не можете нести груз чужого выбора. Он отложил её пергаменты. — Вы хорошо справились с щупом. Через три дня мы попробуем применить его к живому объекту. Не волнуйтесь, — в его голосе мелькнула сухая искорка, — это будет растение. Драконья лиана, достаточно чувствительная, чтобы реагировать на ментальное прикосновение. — Я буду готова, — сказала она. — Не сомневаюсь, — ответил он, и в этих двух словах прозвучала такая полная, безусловная вера в её компетентность, что у неё перехватило дыхание. Никто — ни родители, ни друзья, ни другие профессора — никогда не верил в неё так просто, так безоговорочно. Они верили в её трудолюбие, в её ум, но всегда с оговоркой, с надеждой, что она останется «нормальной». Он же верил в её способность стать иной. И это было сильнее любой любви, которую она когда-либо знала. Она вышла из подземелья, неся в себе это странное, новое чувство — смесь одиночества изгнанника и гордой уверенности избранного. Её старый мир рушился, и обломки летели в неё, но она научилась не замечать их. У неё была своя крепость. Своя лаборатория. Свой диссонирующий контрапункт, который делал музыку её жизни невыносимо сложной и невыразимо прекрасной. И больше ей ничего не было нужно.