Остаточные явления разума

Ожидаемый переход к работе с живой материей — с драконьей лианой — так и не состоялся. Вместо этого Снейп поставил перед ней задачу иного масштаба. Он принес из своих личных архивов фрагмент обугленного, оплавленного по краям пергамента, найденный, как он сухо заметил, «среди руин, оставленных определёнными событиями последнего года». Текст был написан на смеси латыни и забытого диалекте древнеанглийского, местами смытый и явно повреждённый мощным тёмным заклятием. Задача была не просто перевести, а реконструировать смысл, используя всё: от лингвистического анализа до магической криминалистики. Это была работа на недели, если не месяцы. Гермиона погрузилась в неё с исступлённой страстью. Это был идеальный побег от всего: от враждебных взглядов в коридорах, от тягостного молчания Гарри, от собственных сложных, не до конца прояснённых чувств. Работа требовала всего её внимания. Дни и ночи слились в одно целое. Она спала урывками, забывала поесть, игнорировала все, кроме текста, словарей, исторических справочников и её собственных бесконечно ветвящихся гипотез. Снейп наблюдал за этим погружением с молчаливой, одобрительной строгостью. Он не одёргивал её, не напоминал об усталости. Он лишь подкидывал новые намёки, ставил под сомнение её выводы, заставляя копать глубже. Их общение свелось к обмену короткими, ёмкими фразами над разложенными на столе картами и заметками. Они были похожи на двух учёных, запертых в бункере во время апокалипсиса и пытающихся расшифровать послание погибшей цивилизации. Такая полная изоляция не могла остаться незамеченной. Если раньше её отсутствие списывали на учёбу, то теперь это стало вызывать тревогу даже у тех, кто был к ней равнодушен. Она похудела, тени под глазами стали фиолетовыми, а взгляд — горящим, лихорадочным. Профессор МакГонагалл вызвала её для беседы, выразила озабоченность её здоровьем и нагрузками. Гермиона вежливо, но твёрдо заверила её, что всё под контролем, что она работает над «частным исследовательским проектом исключительной важности». МакГонагалл, посмотрев на её решительное лицо, лишь вздохнула и отпустила, предупредив, чтобы та «не забывала, что она всё ещё ученица и у неё есть друзья». Друзья. Это слово теперь звучало как издевательство. Тем временем, Рон, не сумев вывести её из равновесия мелкими пакостями, избрал новую тактику — тактику публичной дискредитации. Он не называл имён, но его намёки в общей комнате, за обеденным столом, стали откровеннее и злее. «Некоторые, наверное, думают, что если они достаточно умны, то им всё дозволено. Даже совать нос туда, куда не следует». «Странно, как людей тянет к тем, кто их всю жизнь презирал. Комплекс, наверное». «Говорят, некоторые зелья могут влиять на разум. Делать человека послушным». Эти слова доходили до Гермионы, но отскакивали от той самой «гладкой поверхности», которую она так упорно строила. Они были просто шумом. Гораздо хуже было видеть Гарри. Он сидел рядом с Роном, слушал эти речи, и на его лице боролись чувства: верность другу детства и растущее отвращение к тому, во что этот друг превращается. Гарри не поддерживал нападки, но и не останавливал их. Он застыл в нерешительности, и эта его пассивность ранила Гермиону больше, чем активная злоба Рона. Однажды вечером, когда она, сгорбившись над пергаментом в библиотеке, пыталась вывести этимологию одного стёртого слова, к ней подошла Джинни Уизли. Младшая Уизли выглядела серьёзной и обеспокоенной. — Гермиона, можно поговорить? — Я занята, Джинни, — не отрываясь от текста, ответила Гермиона. — Это важно. Про Рона. Гермиона медленно подняла глаза. Джинни видела в них не гнев, не слёзы, а только усталую, ледяную умудрённость, которая выглядела жутковато на лице семикурсницы. — Что с ним? — Он… он не в себе. Он болтает всякие ужасные вещи. Не только о тебе. Он говорит, что знает «кое-что» о Снейпе. Что он не тот, за кого себя выдаёт после войны. Что у него есть скрытые мотивы. Он что-то вынюхивает, Гермиона. Лёд в жилах Гермионы сменился внезапным, острым холодком страха. Не за себя. За него. Иррациональный, всепоглощающий ужас при мысли, что тупое, самоуверенное любопытство Рона может наткнуться на что-то настоящее. На старые раны, на тайны, которые всё ещё были опасны. — Он ничего не знает, — голос её звучал плоским, чужим. — Он играет в детектива, чтобы оправдать свою обиду. — Я надеюсь, что так, — Джинни не выглядела убеждённой. — Но будь осторожна. И… пожалуйста, позаботься о себе. Ты выглядишь ужасно. С этими словами она ушла. Гермиона не смогла вернуться к работе. Предупреждение Джинни звенело в её ушах. Она собрала вещи и почти побежала в подземелье. Она не могла ждать до назначенного времени. Лаборатория была пуста. Дверь в личный кабинет Снейпа приоткрыта. Из щели лился тусклый свет и доносились приглушённые голоса. Один — низкий, бархатный голос Снейпа. Другой — высокий, нервный, знакомый. Профессор Трелони. Гермиона замерла, прижавшись к холодной каменной стене. Она не собиралась подслушивать, но её ноги отказались двигаться. «…повторяю, Северус, в чайных листьях было ясно как день! Переплетённые змея и лев, утопающие в чёрной жидкости! Беда! Глубокая, личная беда, исходящая от близкого источника!» — визжал истеричный голок Трелони. «Сибилла, ваши «пророчества» в последнее время ограничиваются предсказаниями о разбитых чашках и потерянных очках, — сухо парировал Снейп. — Оставьте свои фантазии при себе». «Это не фантазии! Я чувствую это! Тёмная пелена над одной из наших львиц! Её разум ведёт её в опасные места! Она впускает тень в своё сердце!» «Довольно! — раздался резкий, как удар хлыста, голос Снейпа. В нём прозвучала такая ярость, что Гермиона вздрогнула. — Ваши услуги не требуются. И если вы value своё место в этой школе, вы забудете эту… ересь. И не будете ни с кем ею делиться. Поняли?» Последовало бормотание, полное обиды и страха, быстрые шаги, и Трелони, кутаясь в бисерные шали, выскочила из кабинета, даже не заметив Гермиону в тени. Дверь захлопнулась. Гермиона стояла, не дыша. «Львица». «Впускает тень в своё сердце». Абсурдные слова шарлатанки вдруг обрели зловещий вес. Она медленно вошла в кабинет. Снейп стоял у камина, спиной к двери, его плечи были напряжены под чёрной тканью. — Профессор, — тихо сказала она. Он обернулся. На его лице ещё не успело погаснуть выражение холодной, смертельной ярости. Увидев её, он не удивился. — Вы слышали. — Да. — Идиотизм. Не обращайте внимания. — Рон Уизли что-то вынюхивает, — выпалила она, игнорируя его слова. — Джинни предупредила меня. Он говорит, что у вас «скрытые мотивы». Снейп замер. Какое-то непроницаемое, страшное выражение скользнуло по его лицу. Он медленно подошёл к своему столу, сел за него и сцепил пальцы. — Мистер Уизли, — произнёс он с ледяным презрением, — обладает редким даром: он умудряется быть опасным, даже будучи полным идиотом. — Он может навлечь на вас неприятности. — Он? — Снейп коротко, беззвучно рассмеялся. — Он — ничто. Раздражение. Пыль. Опасность исходит не от него, мисс Грейнджер. Она исходит от вас. Он посмотрел на неё прямо, и в его взгляде не было ни ярости, ни привычной насмешки. Была лишь голая, неумолимая правда. — Ваше… погружение в нашу работу. Ваша изоляция. Ваша очевидная преданность мне. Это привлекает внимание. Внимание таких, как Трелони. Внимание МакГонагалл, которая, при всём своём уме, остается прагматиком и не одобрит подобного отчуждения от сверстников. А самое главное — это создаёт уязвимость. Во мне. Он сказал это последнее так тихо, что она едва расслышала. — Я… не понимаю. — Тогда я буду предельно ясен, — он откинулся на спинку стула, и его лицо скрылось в тени. — Пока вы были ученицей, проявляющей необычный интерес к продвинутой магии, всё было в допустимых рамках. Теперь вы становитесь… чем-то большим. И это «большее» имеет последствия. В том числе и для моей репутации, которой, поверьте мне, и так не позавидуешь. Если слухи, подобные тем, что сеет Уизли, получат подтверждение в виде вашего поведения, это даст повод для расследования. Расследования, которого я, по вполне понятным причинам, предпочёл бы избежать. Он говорил о своём прошлом. О двойной жизни. О вещах, которые, несмотря на все оправдания и награды, лучше было оставить погребёнными. — Вы хотите, чтобы я прекратила? — спросила она, и её голос предательски дрогнул. — Я хочу, чтобы вы были благоразумны! — в его голосе впервые зазвучало настоящее раздражение, граничащее с отчаянием. — Я хочу, чтобы вы не ходили сюда с таким видом, будто идёте на свидание с призраком! Я хочу, чтобы вы ели, спали и иногда улыбались своим оставшимся друзьям! Потому что если вы этого не сделаете, эта… эта связь, которую мы установили, станет слишком заметной. И её заметят не те люди. Или заметят те, кто использует её против нас обоих. Гермиона слушала, и внутри у неё всё сжималось в тугой, болезненный комок. Он был напуган. Не Роном, не сплетнями. Перспективой того, что их хрупкий, сложный мир будет расколот и выставлен на всеобщее обозрение. — Значит, вы предлагаете отступить? Сделать вид, что ничего не было? — Я предлагаю стратегическое отступление! — он встал, и его тень гигантски легла на стену. — Снизить накал. Сделать наши занятия реже, формальнее. Вам — вернуться к какой-то видимости нормальной жизни. Это необходимо для выживания… всего этого. «Всего этого». Он не сказал «нас». Но она услышала именно это. — А если я не хочу? — выдохнула она, поднимаясь с места. — Если я готова заплатить любую цену? Если мне всё равно, что они подумают? — Тогда вы глупы! — рявкнул он, и это был первый раз, когда он повысил на неё голос не как учитель, а как человек, потерявший самообладание. — Вы не понимаете, о какой цене идёт речь! Это не просто насмешки или отстранение от занятий! Это может быть слушание в Министерстве! Это могут быть статьи в «Пророке»! Это конец вашей карьеры, прежде чем она началась! И это… — он резко оборвал себя, сжав кулаки. — И это что? — настаивала она, подходя ближе. — И это даст им право отнять у меня последнее, что… что имеет для меня смысл в этом проклятом месте! — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы. В комнате повисла гробовая тишина. Признание, большее, чем любое признание в чувствах, повисло в воздухе, тяжёлое и невыносимое. Он отвернулся, снова к камину, но теперь его плечи не были напряжены. Они были ссутулены, будто под невидимой тяжестью. — Уходите, Гермиона, — прошептал он, и в его голосе звучала невыразимая усталость. — Пожалуйста. Сейчас же. Она не двинулась с места. Она смотрела на его спину, на этот одинокий силуэт на фоне огня, и всё внутри неё кричало от протеста. Стратегическое отступление? Нет. Она слишком много потеряла, чтобы отступать сейчас. — Нет, — тихо, но чётко сказала она. Он резко обернулся, глаза его горели в полумраке. — Что? — Я сказала, нет. Я не отступлю. Я не буду притворяться. Они уже всё отняли у меня. Друзей. Покой. Простую жизнь. Я заплатила свою цену. И я не позволю им отнять у меня последнее, что у меня осталось. Нашу работу. И… вас. Она произнесла последнее слово так тихо, что это был почти просто вздох. Но в тишине кабинета оно прозвучало громче грома. Снейп смотрел на неё, и на его лице боролись десятки эмоций: ярость, страх, неверие, и что-то ещё, глубокое и тёмное, что она не могла назвать. — Вы не понимаете, на что идёте, — его голос был хриплым. — Я всё понимаю, — возразила она, делая шаг вперёд. Теперь их разделяло лишь пару футов. — Я понимаю риск. И принимаю его. Если вам нужна дистанция для безопасности — я создам её снаружи. Я буду улыбаться, буду ходить на дурацкие вечеринки, буду делать вид, что всё в порядке. Но здесь… — она махнула рукой вокруг, — здесь я не отступлю. Не заставьте меня это делать. Он молчал, и казалось, что время остановилось. Пламя в камине отбрасывало дрожащие тени на его лицо, делая его то старше, то моложе. — Вы упрямая, безрассудная, невыносимая девчонка, — наконец прошептал он, но в его словах не было прежней язвительности. Было нечто вроде изумлённого, потрясённого признания. — Вы знали это с самого начала, — парировала она, и в уголках её губ дрогнуло подобие улыбки. И тогда он сделал это. Неловко, почти нерешительно, он протянул руку. Не чтобы коснуться её. Просто… его пальцы на мгновение зависли в воздухе рядом с её щекой, почти касаясь непослушной пряди волос. Это был жест такой невероятной, такой немыслимой нежности со стороны Северуса Снейпа, что у неё перехватило дыхание. — Они уничтожат вас, — прошептал он, и его глаза впились в её, ища в них тень сомнения, тень страха. — Пусть попробуют, — ответила она так же тихо, не отводя взгляда. Его рука опустилась. Он отступил на шаг, снова отгораживаясь невидимой стеной профессионализма, но стена эта была теперь треснута, и сквозь трещины пробивалось что-то опасное и неизбежное. — Очень хорошо, — сказал он, и его голос снова приобрёл оттенок холодной решимости, но теперь это была решимость не оттолкнуть, а защитить. — Тогда мы меняем стратегию. Не отступление. Камуфляж. Снаружи — вы образцовая ученица, восстанавливающая отношения с друзьями. Внутри… мы идём дальше. Глубже. И быстрее. Потому что если шторм неизбежен, то к его приходу мы должны быть готовы. А готовы мы будем, только если вы станете сильнее. Сильнее, чем можете себе представить. Готовы ли вы к этому, мисс Грейнджер? В его глазах горел тот самый вызов, который манил её с самого начала. Но теперь это был вызов не только её уму. Это был вызов её духу, её воле, её самой сути. — Да, профессор, — сказала она, и в её голосе не было и тени сомнения. — Я готова. Он кивнул, один раз, резко. — Завтра. Обычное время. Мы начинаем работу с легилименцией. Не с защиты. С контролируемого нападения. Вы должны научиться не только скрывать свои мысли, но и, если понадобится, навязывать свою волю. Это тёмное искусство, Грейнджер. Самое тёмное из того, чему я могу научить. И последний рубеж перед точкой невозврата. Вы всё ещё можете сказать нет. Она посмотрела ему прямо в глаза, в эти бездонные, тёмные озера, которые больше не пугали её, а манили. — Я уже прошла точку невозврата, — сказала Гермиона Грейнджер. — Давно.