Остаточные явления разума

Шёл март. Холодный, сырой воздух Хогвартса пропитался предчувствием весны, но в сердцах многих учеников седьмого курса царила мрачная стужа подготовки к ЖАБА. Для Гермионы этот холод был привычной средой обитания. Она мастерски исполняла роль «камуфляжа», как того требовал Снейп. Внешне — она была образцовой, хотя и замкнутой, ученицей, поглощённой учебой. Она изредка появлялась в общей гостиной Гриффиндора, отвечала на прямые вопросы на занятиях, кивала Гарри при встрече. Но это была лишь тонкая скорлупа, под которой кипела иная жизнь — жизнь, целиком принадлежавшая подземельям, окклюменции и тому сложному, мучительному танцу взаимного признания и страха, который завязался между ней и её профессором. Для Рона Уизли эта её отстранённость, это холодное совершенство, были хуже любой открытой вражды. Его обида, подпитываемая ревностью и непониманием, превратилась в навязчивую идею. Он чувствовал себя дураком, брошенным и преданным. И если раньше его атаки были грубыми и публичными, то теперь они стали более изощрёнными, более личными, и нацелены они были не только на Гермиону, но и на его собственную жизнь. Он начал активно ухаживать за Падмой Патил. Не потому, что испытывал к ней настоящие чувства, а потому, что Падма была умна, красива, популярна — и, что самое главное, была полной противоположностью Гермионы. Она не спорила до хрипоты, не зарывался с головой в книги, а смеялась его шуткам и с восхищением слушала его (несколько приукрашенные) рассказы о подвигах во время войны. Рон демонстративно водил Падму в Хогсмид, сидел с ней за завтраком, громко смеялся, бросая в сторону Гермионы взгляды, полные вызова: «Смотри, я могу быть счастлив и без тебя. Смотри, какая она нормальная». Но эта «нормальность» давила на него. Падма была мила, но разговоры с ней вертелись вокруг сплетен, квиддича и планов на лето. Её ум был быстрым и практичным, но лишённым той глубины, той жадной любознательности, которая всегда сводила его с ума в Гермионе. После свиданий с Падмой он возвращался в гриффиндорскую башню раздражённый и пустой, и его взгляд неизменно находил Гермиону, сидящую в своём углу с книгой по древним рунам, её лицо — сосредоточенную маску абсолютного погружения в иной мир. И его злило это ещё сильнее. Однажды вечером, когда Гермиона в очередной раз отказалась присоединиться к группе, собиравшейся сыграть в «Взрывающиеся шашки», предпочтя уйти «в библиотеку», терпение Рона лопнуло. Он вскочил с кресла. — Опять? Серьёзно, Гермиона? Или тебя уже и библиотека не устраивает? Может, сегодня ночь сбора лунных соплей в Запретном лесу? Со специальным гидом? В комнате стало тихо. Все знали об их вражде, но открытых стычек последнее время удавалось избегать. Гермиона медленно закрыла книгу. Она посмотрела на него не с гневом, а с тем самым спокойствием, которое бесило его больше всего. — Мои занятия — моё личное дело, Рон. Как и твои свидания с Падмой Патил. — О, так ты следишь? — язвительно бросил он, чувствуя, как жар поднимается к его ушам. — Ревнуешь? — Меня интересует только то, что имеет интеллектуальную ценность, — холодно ответила она. — Всё остальное — просто шум. Это прозвучало так высокомерно, так по-снейповски, что Рон увидел красное. — Интеллектуальную ценность! — закричал он. — Да ты просто зазнайка, которая возомнила себя гением только потому, что какой-то мрачный урод обратил на тебя внимание! Ты думаешь, он видит в тебе что-то особенное? Он использует тебя! Чтобы потешить своё уродливое эго! Он всегда ненавидел нас, и теперь он просто нашёл способ добраться до нас через тебя! Слова вырывались из него, жгучие и необдуманные. Он не верил в них до конца, но в его боли была доля этой дикой, ревнивой теории. Как ещё объяснить её преображение? Как ещё объяснить, что она предпочла Снейпа ему? Гермиона встала. Её лицо было бледным, но голос — твёрдым, как сталь. — Ты ничего не понимаешь, Рон. Ни в нём, ни во мне. И самое печальное, что ты даже не пытаешься. Тебе проще верить в сказки про уродов и злодеев, потому что это не требует от тебя думать. Оставайся в своём простом, удобном мирке. Мне он больше не нужен. Она повернулась, чтобы уйти. Но Рон, обезумев от ярости и боли, выпалил последнее, самое низкое, что пришло ему в голову. — А он нужен? Твой урод? Он хоть раз посмотрел на тебя как на женщину? Или только как на удобную умную голову? Может, он вообще не способен на такое? После того, что с ним сделали? Тишина в общей комнате стала ледяной. Даже Гарри, который пытался оставаться в стороне, замер с широко открытыми глазами. Это было за гранью. Гермиона остановилась у двери. Она обернулась. И в её взгляде теперь не было ни спокойствия, ни холодности. В её карих глазах горел такой чистый, такой концентрированный гнев, что Рону стало физически не по себе. — Ты мелкий, жалкий, ограниченный человек, Рон Уизли, — произнесла она, и каждый слог был отточен, как лезвие. — И самым большим разочарованием в моей жизни является то, что мне потребовалось так много времени, чтобы это понять. Не беспокойся о моей личной жизни. Позаботься лучше о своей. Спроси у Падмы, что она думает о твоём «остроумии», когда вы остаётесь наедине. Если, конечно, у неё хватает терпения тебя слушать. Она вышла, хлопнув дверью. Взрыв возмущённых и шокированных голосов заполнил комнату. Рон стоял, багровый от стыда и ярости, сжимая кулаки. Он видел, как Падма, сидевшая неподалёку, смущённо отводит взгляд. Видел осуждение на лицах однокурсников. И самое главное — видел разочарование в глазах Гарри. Это был не просто скандал. Это был публичный крах. И хуже всего было то, что в самой глубине души он знал: она права. Он был мелким. И жалким. И его слова обрекли любую возможность примирения на смерть. --- Гарри Поттер в эти недели чувствовал себя мостом, который вот-вот рухнет под тяжестью двух берегов. С одной стороны — Рон, его брат, всё глубже погружавшийся в пучину обиды и саморазрушения. С другой — Гермиона, его сестра, уходящая в туманную, непонятную ему даль, где маячила мрачная фигура Снейпа. Он пытался говорить с обоими. С Роном — о том, что нужно остановиться, что он разрушает себя. Но Рон лишь хмурился и говорил что-то вроде: «Она начала первой. Она бросила нас ради него». С Гермионой поговорить было почти невозможно. Она была вежлива, но отстранённа, словно между ними выросло непроницаемое стекло. Её разум был где-то далеко, занятый чем-то, что Гарри не мог постичь. Именно в этот период одиночества и растерянности он неожиданно нашёл утешение в лице человека, которого меньше всего ожидал бы видеть в такой роли. С Драко Малфоем. Их сближение началось на почве общего, тягостного одиночества. Война закончилась, но её тени легли на всех. Малфой, лишённый былого высокомерия, держался особняком. Он избегал своих бывших приспешников, снобов из Слизерина, но и не мог, да и не хотел, влиться в круг победителей. Он был призраком, блуждающим по коридорам, вечно с каменным, отстранённым лицом, за которым Гарри, к своему удивлению, начал различать ту же усталость и ту же потерянность, что и у себя. Первым контактом стал случай в Запретной секции библиотеки. Гарри искал материал по древним защитным чарам для эссе по Защите, Драко — что-то по алхимической реабилитации для своего условно-досрочного общественного служения (часть его помилования). Они одновременно потянулись к одной и той же пыльной книге в кожаном переплёте — «Тёмные метки: очищение и последствия». — Опередил, Поттер, — буркнул Малфой, не глядя на него. — Она тебе нужнее, — отступил Гарри. В его голосе не было ни вражды, ни доброты. Была только апатия. Драко странно на него посмотрел, взял книгу, но не ушёл. — Ты… ищешь что-то подобное? — нерешительно спросил он, кивнув на полку. — Защитные чары. Не против Тёмных меток. Просто… чтобы закрыться от всего, — честно ответил Гарри, не думая. Малфой хмыкнул — короткий, сухой звук. — Знакомое желание. Они разошлись. Но после этого Гарри стал замечать Малфоя чаще. На задних рядах в Зале во время еды, одиноко смотрящего в окно. В пустом классе Защиты от Тёмных искусств поздно вечером, будто он тоже искал уединения от своих мыслей. Однажды Гарри, не в силах больше выносить тягостное молчание гостиной Гриффиндора, где витали призраки его ссорившихся друзей, ушёл бродить по замку и наткнулся на Малфоя в одном из дальних внутренних двориков. Тот стоял, запрокинув голову, и смотрел на редкие звёзды, проглядывавшие сквозь мартовскую облачность. Гарри хотел уйти, но Драко, не поворачиваясь, сказал: — Тише здесь, чем внизу, да? Гарри остановился. — Да. — Можно остаться. Если хочешь. Места хватит на двоих призраков. И Гарри остался. Они простояли молча минут десять, и это молчание было удивительно комфортным. В нём не было вражды. Не было прошлого. Было лишь общее признание того, что оба они устали. Устали от войны, от ожиданий, от необходимости быть кем-то: героем или предателем, победителем или прощённым грешником. Следующая их встреча была уже преднамеренной. Гарри нашёл его там же. Принёс два термоса с горячим какао из кухни домовых эльфов. Молча протянул один. Драко взял, кивнув в благодарность. — Ты не должен, — пробормотал он. — Знаю, — ответил Гарри. — Не поэтому. Они начали разговаривать. Сначала о пустяках. О сложности подготовки к СОВам. О том, как тяжело возвращаться в классы, где на стенах ещё видны шрамы от битвы. Потом — осторожнее, ближе к сути. — Он… Уизли, — как-то сказал Драко, отхлёбывая какао. — Он всё ещё злится? На неё? — Он злится на всех, — вздохнул Гарри. — И больше всего — на себя. Но выразить это не может. Поэтому обвиняет Гермиону. И меня, в последнее время. — А она? Грейнджер? Гарри почувствовал знакомый укол боли. — Она ушла. В какой-то другой мир. Со Снейпом. — Он замолчал, не зная, как объяснить это даже самому себе. — Снейп, — Драко произнёс это имя с каким-то сложным оттенком. Не ненависти. Скорее, понимания. — Он… он тоже живёт в своём мире. Вне всего этого. Возможно, они нашли общий язык. Два самых умных человека в замке, презирающие глупость толпы. — Ты считаешь, это нормально? — резко спросил Гарри. — Я считаю, что после всего, что было, «нормально» — это просто слово, — тихо сказал Драко. — Мы все сломаны, Поттер. Просто трещины у всех в разных местах. У неё — в месте, куда ты не можешь заглянуть. И это больно. Я понимаю. Эта неожиданная эмпатия, исходящая от Малфоя, ошеломила Гарри. Драко видел. Понимал. И не осуждал. Это было больше, чем он получал от кого бы то ни было в последнее время. Их встречи стали регулярными. Тихое, не требующее слов товарищество двух людей, которые слишком много видели, чтобы наслаждаться обычной школьной жизнью, но были ещё слишком молоды, чтобы знать, что делать с этим грузом. Они обсуждали книги, магию, иногда — осторожно — прошлое. Драко рассказал о своём страхе, о давлении отца, о том, каково это — осознать, что всё, во что тебя заставляли верить, является ложью и ведёт к гибели. Гарри рассказал о бремени славы, о чувстве, что он всегда должен быть сильным, должен всех спасать, и о страшной усталости от этой роли. Между ними зародилось странное доверие. Однажды, когда они сидели в том же дворике, а холодный ветер рвал облака, Драко вдруг сказал: — Ты знаешь, самое трудное — это не то, что тебя ненавидят. Самое трудное — когда от тебя ничего не ждут. Когда все смотрят и не знают, что с тобой делать. Как с испорченной вещью, которую выбросить жалко, а использовать нельзя. — Да, — прошептал Гарри. — Знаю. Драко посмотрел на него. В свете луны его бледные черты казались вырезанными из мрамора, но в глазах была живая, страдающая человеческая теплота. — Спасибо, — сказал он неожиданно. — За что? — За то, что не делаешь вид, будто меня не существует. И за то, что не делаешь вид, будто всё в порядке. Гарри посмотрел на него — на этого измождённого, повзрослевшего не по годам юношу, который когда-то был его врагом, — и почувствовал острое сожаление. Сожаление о потраченных впустую годах вражды. И что-то ещё… что-то тёплое и щемящее, что начинало прорастать сквозь щебень их общего прошлого. Он протянул руку через короткое расстояние, разделявшее их на каменной скамье, и накрыл ею холодные пальцы Драко. Тот вздрогнул, но не отнял руку. Его пальцы медленно разжались и сплелись с пальцами Гарри. Это был простой, немой жест. Но в нём было больше понимания и принятия, чем во всех разговорах с Роном за последние месяцы. Именно в этот момент их застал Рон. Он шёл куда-то, мрачный и расстроенный, и случайно свернул в этот дворик, видимо, ища своё уединение. Он увидел их — сидящих рядом, сплетённые руки, — и замер. На его лице промелькнула целая буря эмоций: шок, непонимание, предательство, и наконец — новая, свежая волна ярости. — О, конечно, — прошипел он, и его голос дрожал от гнева. — Конечно! Гермиона — со Снейпом. Ты — с Малфоем! Что дальше? Нелли Долгопупс выйдет замуж за великана? Вы все сошли с ума! Или просто решили найти самых отвратительных людей в округе, чтобы побольнее меня ударить? Гарри резко встал, высвобождая руку. — Рон, это не то, что ты думаешь… — Нет, Гарри, это именно то, что я думаю! — крикнул Рон. — Ты мой лучший друг! А он… он Малфой! Он нас презирал! Он желал нам смерти! Или ты забыл? — Я ничего не забыл! — закричал в ответ Гарри, его собственное терпение лопнуло. — Но война кончилась, Рон! Люди меняются! Или должны меняться! А ты застрял! Застрял в обиде и в детских обидах! И ты тащишь в это болото всех вокруг! — Я тащу? Это вы все уходите! В свои больные, извращённые мирки! — Рон тряхнул головой, его взгляд метнулся от Гарри к бесстрастному, но бледному Драко. — Наслаждайтесь. Наслаждайтесь обществом уродов и предателей. Видимо, это теперь ваш уровень. Он развернулся и убежал. Гарри стоял, сжимая кулаки, дрожа от несправедливости и боли. Чувство, что он теряет Рона навсегда, стало осязаемым и ужасающим. За его спиной раздался тихий голос Драко: — Иди за ним. Объясни. Гарри обернулся. Драко смотрел на него, и в его серых глазах не было ни злорадства, ни обиды. Было лишь понимание и та же самая усталая печаль. — Он твой друг. Иди. Гарри кивнул, сглотнув ком в горле, и бросился вдогонку. Он догнал Рона на винтовой лестнице. — Рон, подожди! — Отстань, Гарри! — тот не оборачивался. — Нет! Выслушай меня! Это не про тебя! Это про меня! Мне было одиноко, понял? Я не знал, куда себя деть! А он… он тоже был одинок. И мы просто… поняли друг друга. Это не роман. Это… — Дружба? — с горькой насмешкой закончил за него Рон, останавливаясь. — С Малфоем? После всего? Да ты сам себе не веришь. — Может, и не дружба ещё, — честно сказал Гарри. — Но это что-то. Что-то настоящее. И это помогает. А ты… ты только кричишь и обвиняешь. Я устал, Рон. Я не могу больше быть твоей жилеткой и мишенью одновременно. Рон посмотрел на него, и в его глазах наконец-то, сквозь гнев, пробился испуг. Страх потерять. — А я? — прошептал он. — Что мне делать? Она ушла. Ты уходишь. Я остаюсь один. — Перестань быть жертвой! — взорвался Гарри. — Займись, наконец, своей жизнью! Не той, которая должна кому-то что-то доказывать, а своей собственной! Падма — она хорошая девушка, но ты с ней не потому, что любишь её, а потому, что она не Гермиона! Перестань жить реакциями, Рон! Начни жить сам! Рон молчал, и по его щеке скатилась одна-единственная, быстрая, яростная слеза. Он смахнул её грубым движением. — Легко говорить, — хрипло бросил он и, развернувшись, пошёл дальше вверх по лестнице. Но на этот раз в его спине не было прежней непримиримости. Было отчаяние загнанного в угол зверя, который наконец увидел размеры своей клетки. Гарри не стал преследовать его. Он вернулся во дворик. Драко всё ещё сидел там. — Ну что? — тихо спросил он. — Ничего, — ответил Гарри, опускаясь рядом. — Абсолютно ничего. — Он закрыл глаза. Чувство потери было горьким. Но чувство… чего-то нового, зарождающегося здесь, в тишине с Драко, было острым и реальным. Он снова взял его руку. На этот раз твёрже. — Я остаюсь здесь. Драко не ответил. Но его пальцы сжались в ответ. И этого было достаточно. В мире, где рушились все его старые опоры, эта новая, хрупкая связь с бывшим врагом казалась единственной вещью, которая не ломалась, а, наоборот, крепла в испытаниях. Гарри не знал, что это было. Дружба? Нечто большее? Он не давал этому имени. Он просто знал, что это было нужно. И, возможно, это было началом чего-то, что могло в итоге оказаться прочнее и настоящие, чем всё, что у него было раньше.