Остаточные явления разума

Следующие дни для Гермионы были прожиты словно в двух параллельных реальностях. Внешняя, «камуфляжная» реальность требовала железной дисциплины. Она заставляла себя появляться на всех уроках, сидеть с гриффиндорцами за обедом, делать вид, что погружена в подготовку к ЖАБА (что отчасти было правдой). Она обменивалась с Гарри понимающими взглядами, но их разговоры стали краткими, обрывистыми — оба слишком боялись проговориться, выдать свои тайны неосторожным словом. Внутренняя же реальность, та, что начиналась за дверью его кабинета, была ослепительной и всепоглощающей. Теперь их занятия почти всегда заканчивались… иначе. Не сразу. Сначала — часы напряжённой работы, обсуждения, споры. Но потом, когда лампы начинали жечься тусклее и замок затихал, наступало их время. Время тихих разговоров на диване у камина. Время долгих, исследующих поцелуев, в которых первоначальная осторожность сменилась жадным, взаимным узнаванием. Время, когда его пальцы учились разглаживать морщинки у её глаз, вызванные усталостью, а её руки запоминали каждый шрам, каждый узел напряжения на его спине под тонкой тканью рубашки. Они не торопились идти дальше физической близости. В этом не было необходимости. Сам факт того, что они могут прикасаться друг к другу, целоваться, лежать, сплетясь, в тишине, был откровением, которого хватало с избытком. Для него это была первая близость за долгие, долгие годы, если не за всю жизнь. Для неё — первая по-настоящему осознанная близость, лишённая подростковой неловкости, наполненная глубиной взаимопонимания, которого никогда не могло быть с Роном. Однажды вечером, когда она, уютно устроившись у него на груди, слушала, как бьётся его сердце — ровный, медленный ритм, — он неожиданно заговорил. — Ты спрашивала о тенях в моём мире, — прошептал он, его пальцы замерли в её волосах. — Теперь ты в них живёшь. По собственному выбору. — Они не кажутся такими уж тёмными, — ответила она, прижимаясь к нему. — Когда привыкнешь, в них можно разглядеть оттенки. Тысячи оттенков. Он молчал так долго, что она подумала, что он уснул. — Я боялся, что ты разочаруешься, — наконец выдохнул он, и его признание было таким тихим, таким уязвимым, что её сердце сжалось. — Что увидишь за маской просто… усталого, израненного старика. Она приподнялась, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я вижу самого сильного человека, которого знаю. Самого умного. Самого преданного. И того, кто, несмотря на все раны, нашел в себе мужество… пустить меня внутрь. Его глаза, обычно такие непроницаемые, наполнились такой глубокой, безмолвной благодарностью, что ей стало трудно дышать. Он притянул её к себе и поцеловал — не со страстью, а с невыразимой нежностью, которая растаяла где-то глубоко внутри неё. — Тогда, возможно, это не тени, — пробормотал он ей в губы. — А просто… вечерний свет. Который мы видим только вдвоём. --- Для Гарри и Драко их отношения также перешли на новый уровень, но иным, более сложным путём. Слухи, конечно, поползли. Не такие громкие, как вокруг Гермионы и Снейпа, но упорные. «Поттер и Малфой? Ты видел? Они вместе в библиотеке». «Говорят, Рон Уизли в ярости». «После войны все свихнулись». Слухи дошли и до Рона. Это окончательно добило его. Он не пытался больше выяснять отношения. Он просто… стёр Гарри из своей жизни. Если Гарри входил в комнату, Рон выходил. Если их пути пересекались в коридоре, Рон смотрел сквозь него, как сквозь пустое место. Это было ледяное, безмолвное отрицание, которое ранило сильнее любых оскорблений. Гарри тяжело переживал эту потерю. Он пытался поговорить с Роном через Джинни, через Невилла, но тот был непреклонен. «У него теперь есть Малфой. Пусть идут к чёрту оба». Джинни, хоть и сочувствовала брату, винила его в упрямстве. «Он ведёт себя как ребёнок, Гарри. Не обращай внимания. Он одумается». Но Гарри сомневался. Его единственным убежищем оставался Драко. И тот, чувствуя его боль, вёл себя с удивительной тактичностью. Он не злорадствовал. Не говорил «я же предупреждал». Он просто был рядом. Молча слушал, когда Гарри нужно было выговориться. Отвлекал его сложными задачами по трансфигурации или спорами о тактике квиддича. И его тихое, стойкое присутствие стало для Гарри якорем. Их физическая близость развивалась медленнее, чем у Гермионы и Снейпа, но с той же неотвратимостью. Их поцелуи начались в том же дворике, через неделю после ссоры с Роном. Это было не романтично. Шёл дождь, они промокли, и Гарри, пытаясь укрыть Драко плащом, вдруг оказался так близко к нему, что почувствовал его дыхание на своих губах. Их взгляды встретились, и вопрос, витавший в воздухе все эти недели, наконец получил ответ. Гарри наклонился. Драко не отстранился. Поцелуй был влажным от дождя, неуверенным, полным вопроса. Но когда Гарри почувствовал, как губы Драко отвечают ему — сначала робко, потом с нарастающей уверенностью, — мир вокруг обрёл новые краски. После этого всё изменилось. Их встречи стали откровенными свиданиями. Они стали встречаться в «Комнате требований» — она, по прихоти замка, превращалась для них в уютную гостиную с книжными полками, мягкими креслами и камином, который никогда не дымил. Здесь они могли быть собой. Обниматься. Целоваться. Говорить о будущем, о котором оба боялись думать вслух. — Что будет после выпуска? — как-то спросил Гарри, лёжа на ковре перед огнём, его голова на коленях у Драко. Тот замер, его пальцы, перебиравшие волосы Гарри, остановились. — Не знаю. У меня… мало вариантов. Имя Малфоя всё ещё грязь. Даже с помилованием. Работу найти будет сложно. Возможно, уеду. Во Францию. У тёти есть поместье. Гарри перевернулся, чтобы посмотреть на него. — Один? Драко опустил глаза. — Я не просил тебя… — Я знаю, — перебил Гарри. Он сел. — Но я спрашиваю. Хочешь ли ты, чтобы я поехал с тобой? Вопрос повис в воздухе. Это было огромное. Это означало отвернуться от всего, что ждало Гарри здесь — от карьеры аврора, от ожиданий общества, от призрачной надежды на примирение с Роном. Драко смотрел на него, и в его серых глазах бушевала буря страха и надежды. — Ты не можешь, — наконец выдохнул он. — Ты — Гарри Поттер. У тебя есть обязанности. Будущее… — Мое будущее — это то, что я выберу, — твёрдо сказал Гарри. Он взял Драко за руку. — И после всего, через что мы прошли… я выбираю быть счастливым. Или, по крайней мере, пытаться. С тобой. — Это будет скандал, — прошептал Драко, но его пальцы сжали руку Гарри. — Ещё больший, чем если бы ты женился на магглорождённой. — Пусть, — Гарри улыбнулся, и впервые за долгое время его улыбка была без тени грусти. — Со скандалами я как-нибудь справлюсь. У меня есть опыт. Они не приняли окончательного решения. Но сама возможность, что у них есть будущее, что оно может быть общим, изменила всё. Их поцелуи стали смелее, объятия — крепче. Они начали изучать друг друга не только как бывших врагов, ставших друзьями, но и как любовников. Это было странно, ново, иногда неловко, но невероятно правильно. В прикосновениях Драко Гарри находил избавление от груза славы. А в решимости Гарри Драко черпал силы, чтобы поверить, что он заслуживает чего-то хорошего. --- Тем временем, слухи вокруг Гермионы и Снейпа, подогреваемые молчаливой враждой Рона и странным поведением Гарри, наконец достигли ушей того, чьё внимание они меньше всего хотели привлекать. Миневра МакГонагалл не была дура. Она видела, как Гермиона Грейнджер, её лучшая ученица, таяла на глазах, превращаясь в призрака с горящими глазами. Видела, как профессор Снейп, всегда мрачный, стал ещё более замкнутым, а в его строгости появилась какая-то новая, лихорадочная интенсивность. Она слышала шёпоты. И она помнила визит Сивиллы Трелони. Она вызвала Гермиону к себе в кабинет под предлогом обсуждения её карьеры после ЖАБА. Разговор начался стандартно: похвалы, предложения от различных отделов Министерства, рекомендации. Но потом МакГонагалл отложила пергамент и сняла очки. — Мисс Грейнджер, как ученица, вы безупречны. Но как ваша директор и… человек, который вас очень уважает, я должна задать вам неприятный вопрос. Гермиона почувствовала, как холодеет внутри, но её лицо осталось спокойным. Окклюменция, которую она так упорно практиковала, теперь служила ей щитом. — Конечно, профессор. — Ваши дополнительные занятия с профессором Снейпом. Они… исчерпали себя? Вы по-прежнему считаете их полезными? — Крайне полезными, профессор. Я узнала больше за эти месяцы, чем за все предыдущие годы. — Да, ваши знания, безусловно, углубились, — кивнула МакГонагалл. Её взгляд стал пристальным. — Но знания — не единственное, что человек получает в таких… интенсивных отношениях наставник-ученик. Иногда могут возникать… привязанности. Спутанность чувств. Особенно в преддверии выпуска, под таким стрессом. Гермиона не дрогнула. Она позволила лёгкому, почти снисходительному удивлению отразиться на её лице. — Профессор, я ценю вашу заботу. Но могу заверить вас, что мои отношения с профессором Снейпом строго академические. Он требовательный наставник, я — целеустремлённая ученица. Всё, что между нами есть, — это взаимное уважение к интеллекту. МакГонагалл смотрела на неё, и Гермиона чувствовала, как тот проницательный взгляд пытается пробить её защиту. Но годы под началом Снейпа сделали её практически неуязвимой для такого прямого давления. — Я рада это слышать, — наконец сказала директор, но в её голосе звучала нота сомнения. — Просто помните, мисс Грейнджер, что даже самые блестящие умы могут заблуждаться в вопросах сердца. А профессор Снейп… его прошлое, его характер делают его не самым безопасным объектом для… восхищения. — Я не восхищаюсь им, профессор, — чётко сказала Гермиона, глядя ей прямо в глаза. — Я учусь у него. И я прекрасно осознаю, кто он и каковы его границы. Как и он осознаёт мои. Это была идеальная игра. Достаточно правды, чтобы звучать убедительно, и достаточно лжи, чтобы скрыть самую суть. МакГонагалл, кажется, смирилась, но не была убеждена. — Очень хорошо. Тогда я только попрошу вас быть… осмотрительнее. Ваше поведение, ваша явная изоляция вызывают вопросы. И вопросы эти могут быть направлены не только на вас, но и на профессора Снейпа. В его положении… лишние вопросы крайне нежелательны. — Я понимаю, профессор. Я буду осторожнее. Когда Гермиона вышла из кабинета, её колени слегка дрожали. Это было предупреждение. Ясное и недвусмысленное. Шторм, которого так боялся Северус, начинал сгущаться. Она пошла не в гриффиндорскую башню, а в подземелье. Она не могла ждать до вечера. Она застала его за приготовлением какого-то сложного противоядия. Увидев её бледное лицо и не по графику, он мгновенно всё понял. Без слов он отвёл её в кабинет, поставил чашку успокаивающего чая (не зелья, просто чая) и сел напротив, ожидая. — МакГонагалл, — выдохнула она. — Она знает. Не всё. Но подозревает. Говорила о «привязанностях», о «спутанности чувств». Предупредила, что вопросы могут быть направлены на вас. Лицо Снейпа стало каменным, но в его глазах вспыхнули искры ярости и… страха. — Что ты сказала? — То, что мы и договорились. Строго академические отношения. Взаимное уважение. — Она сделала глоток чая, руки дрожали. — Она не поверила до конца. Но отступила. — Она не отступила, — мрачно поправил он. — Она отложила атаку. МакГонагалл не из тех, кто отступает. Она собирает доказательства. И теперь будет следить за нами ещё пристальнее. — Что нам делать? Он встал, начал нервно расхаживать по кабинету. — Усилить камуфляж. Тебе — стать образцовой, общительной ученицей. Проводить время с Поттером, с другими гриффиндорами. Ходить в Хогсмид. Смеяться. Создавать видимость нормальной жизни. А здесь… — он остановился перед ней, — здесь мы должны быть ещё осторожнее. Встречи реже. Никаких лишних рисков. Она почувствовала, как боль сжимает её сердце. Реже? После того, как она только обрела это? — Северус… Он опустился на колени перед ней (жест такой невероятный для него, что у неё перехватило дыхание) и взял её руки в свои. — Слушай меня, — его голос был низким, срочным. — Я прошёл через ад, чтобы добраться до этого момента. До тебя. Я не позволю глупым сплетням, подозрениям МакГонагалл или чему бы то ни было ещё отнять это у меня. У нас. Но чтобы сохранить это, мы должны быть умнее их. Мы должны переиграть их. Терпение, Гермиона. Ради нашего будущего. Она видела в его глазах не только стратега, но и мужчину, который боится потерять единственный свет в своей тьме. Она наклонилась и прижалась лбом к его. — Хорошо, — прошептала она. — Я сделаю всё, что нужно. Но обещай мне… обещай, что это не навсегда. Что когда-нибудь нам не придётся прятаться. Он поцеловал её — быстро, страстно, как клятву. — Обещаю. После твоего выпуска… после СОВов… мы найдём способ. Но сейчас — дисциплина. Понимаешь? Она кивнула. Дисциплина. Она сможет. Ради него. Ради них. Они составили новый, жёсткий график. Краткие, деловые занятия два раза в неделю. Никаких задержек. Никаких посиделок у камина. Все прикосновения — украдкой, за закрытой дверью кабинета, на несколько секунд. Это была аскеза. Но это было необходимо. Вечером того же дня, вернувшись в гриффиндорскую башню, Гермиона сделала то, чего не делала неделями. Она подошла к Гарри, который что-то писал у стола, и села рядом. — Гарри, — сказала она. — Прости, что я была так далеко. Давай… давай готовиться к СОВам вместе. Как раньше. Гарри посмотрел на неё, удивлённый, но в его глазах вспыхнула надежда. Он кивнул. — Да. Конечно. Мне… мне тоже не хватает этого. И так, под пристальным, невидимым взором директора, начался их последний, самый сложный акт. Гермиона и Гарри, каждый со своей тайной, каждый несущий бремя разрыва с Роном, снова сели за один стол. Они делали вид, что всё возвращается на круги своя. Но в их тихих разговорах, в украдкой брошенных взглядах, была новая, взрослая грусть и новое, более глубокое понимание. Они больше не были неразлучным трио. Они были двумя людьми, выжившими в шторме и нашедшими причал в самых неожиданных гаванях. И хотя их корабли были разными, они по-прежнему плыли в одном море, связанные невидимыми, но прочными нитями пережитого и выбранного пути.