Остаточные явления разума

Май в Хогвартсе выдался душным и тревожным. Воздух, пропитанный запахом цветущего боярышника и влажной земли, казалось, вибрировал от всеобщего напряжения. До ЖАБА оставались считанные недели, и истерия достигла апогея. Ученики седьмого курса превратились в бледные, трясущиеся от кофеина и волнения тени, снующие между библиотекой, классами и спальнями. Эта всеобщая паника стала идеальным фоном для личных драм, которые созревали, как нарыв, готовый прорваться. Гермиона Грейнджер исполняла свою роль «камуфляжа» с почти военной дисциплиной. После разговора с МакГонагалл она стала образцовой, даже сверхсоциальной ученицей. Она проводила долгие часы в библиотеке с Гарри и другими гриффиндорами, обсуждая темы для эссе и тренируя заклинания. Она смеялась (немного напряжённо, но смеялась) шуткам однокурсников, ходила в Хогсмид с небольшой группой, включая Гарри и Джинни. Внешне она была просто перегруженной, но целеустремлённой выпускницей, готовящейся к экзаменам. Но это стоило ей невероятных усилий. Каждая улыбка была вымученной, каждый светский разговор — пыткой. Её мысли, её сердце, каждая клетка её тела стремились вниз, в прохладную тишину подземелья, к нему. К Северусу. Соблюдение нового, жёсткого графика — два коротких, строго деловых занятия в неделю — было мукой. Эти встречи стали глотком воздуха для утопающего, но слишком коротким, чтобы надышаться. Они обменивались прикосновениями украдкой, за закрытой дверью его кабинета: его рука, сжимающая её пальцы на прощание; её губы, на долю секунды прижатые к его височной кости; быстрый, жгучий взгляд, полный всего, что они не могли сказать. Это была жизнь на голодном пайке, и с каждым днём голод становился всё острее. Северус Снейп, со своей стороны, превратился в эталон ледяной, беспристрастной строгости. На общих занятиях он был особенно язвителен и нетерпим, особенно к гриффиндорам, словно пытаясь публично подтвердить старую вражду и отвести любые подозрения. Его мантия развевалась за ним, как чёрное знамя отчуждения. Но те немногие, кто смотрел достаточно внимательно (а таким человеком была Миневра МакГонагалл), могли заметить мельчайшие изменения. Как его взгляд, скользя по классу, на долю секунды дольше задерживался на каштановых кудрях за дальним столом. Как он, делая замечание Грейнджер по поводу её зелья, произносил её фамилию с какой-то новой, странной интонацией — не презрительной, а… тщательно взвешенной. И главное — как после таких замечаний уголок его рта, обычно поджатый в вечной гримасе недовольства, на мгновение смягчался, прежде чем снова стать жёстким. Миневра МакГонагалл не была бы тем, кем была, если бы не заметила этих деталей. Подозрения, зародившиеся после визита Трелони и странного поведения Гермионы, теперь кристаллизовались в уверенность. Что-то происходило. Что-то глубоко неподобающее и опасное. Но МакГонагалл была не только строгой директрисой; она была опытным стратегом. Она знала, что обвинения такого рода, брошенные без железных доказательств против одного из героев войны и его бывшего ученика, вывернутого наизнанку репортёрами «Ежедневного пророка», обернутся катастрофой для всех, включая школу. Ей нужны были факты. И она начала своё тихое, методичное расследование. Она начала с расписания. Небольшое заклинание на школьном планировщике показало ей странную закономерность: мисс Грейнджер регулярно задерживалась в замке далеко после отбоя, и её магическая подпись чаще всего фиксировалась в районе кабинетов у подземелий. Совпадение? Возможно. Но совпадения редко бывают такими систематическими. Она поговорила с призраками и портретами, особенно с теми, что висели в малоиспользуемых коридорах, ведущих к покоям Снейпа. Флегматичный сэр Кадоган, чей портрет болтался возле старой заброшенной классной, пробормотал что-то о «девице с пушистой головой, что похаживает туда-сюда в ночную пору». Портрет волшебницы XVI века, известной своей любовью к сплетням, с увлечением сообщила, что видела, как «эта умная гриффиндорка вышла из кабинета зельевара поздно вечером с таким выражением лица, будто видела призрака… или влюбилась в него». Но это были косвенные улики. МакГонагалл нуждалась в чём-то более весомом. И она получила это самым неожиданным образом — от Рона Уизли. Рон, всё ещё пребывавший в состоянии ледяной, обиженной ярости, стал тенью самого себя. Его попытка отношений с Падмой Патил тихо сошла на нет — он был слишком поглощён своей болью, чтобы быть хорошей компанией. Он проводил время с Симусом и Динном, но даже их общество его раздражало. Его взгляд постоянно искал Гермиону и Гарри, и каждый раз, видя их вместе (пусть даже просто за учебниками), его рана кровоточила с новой силой. Однажды поздно вечером, возвращаясь с неофициальной тренировки по квиддичу (он пытался выбить из себя дурные мысли физической усталостью), Рон решил срезать путь через малоиспользуемый восточный коридор. Он шёл, уставившись в пол, погружённый в свои мрачные мысли, когда услышал голоса. Низкий, бархатный, неповторимый голос Снейпа и… её голос. Тихий, но твёрдый. Рон замер за углом, сердце заколотилось в груди. Они стояли у боковой двери, ведущей, как он знал, в личные покои Снейпа. Не в лабораторию, а именно в его жилые комнаты. Разговор был отрывистым, но Рон уловил обрывки. — …не могу больше так, Северус. Эта игра… — голос Гермионы звучал устало и надрывно. — Всего несколько недель, — ответил Снейп, и в его голосе не было привычной язвительности. Был… какой-то другой тон. Мягкий? Нет, не мягкий. Интенсивный. Личный. — Ты сильнее этого. Мы переживём это. — А если нет? Если МакГонагалл… — Она ничего не узнает. Мы осторожны. Затем последовала пауза. Рон, затаив дыхание, рискнул выглянуть из-за угла. Он увидел их. Снейп стоял, склонившись к Гермионе, одна его рука лежала у неё на плече. Не как у учителя. Как… как у любовника. А она… она подняла лицо к нему, и в свете факелов Рон увидел выражение, которое он знал. Видел его на её лице, когда она смотрела на него, Рона, в те редкие, счастливые моменты, прежде чем всё пошло под откос. Это было обожание. Полное, безоговорочное, глубокое обожание. И Снейп смотрел на неё в ответ. Не сводя глаз. И в его взгляде, всегда таком холодном и насмешливом, горел огонь такой концентрации, такой… принадлежности, что Рону стало физически плохо. — Иди, — прошептал Снейп. — Пока тебя не хватились. Она кивнула, и её рука на мгновение легла поверх его на её плече. Быстрый, интимный жест. Потом она развернулась и быстро пошла прочь, в сторону главных лестниц. Рон отпрянул в тень, прижавшись спиной к холодной стене. Его тошнило. Все его худшие подозрения, все грязные намёки, которые он бросал в приступе обиды, оказались правдой. Хуже правды. То, что он видел, было не похабной связью, не «использованием». Это была… близость. Настоящая, глубокая, взаимная близость. Между Гермионой и Снейпом. Его мозг отказывался это принимать. Это было извращением. Нарушением всех мыслимых и немыслимых законов. И в этот момент, помимо отвращения и шока, его охватило новое, леденящее душу чувство — понимание. Он понял, почему она ушла. Понял, что та «тёмная сторона», о которой она говорила, была не просто метафорой. Это был он. Весь. Со всей его сложностью, его опасностью, его тьмой. И она выбрала это. Выбрала его. Не потому что была глупа или поддалась влиянию. А потому что хотела этого. Рон, со всей его простой, понятной любовью, со своими шутками и преданностью, никогда не мог предложить ей ничего даже отдалённо похожего на эту интенсивность. Он проиграл. Не потому что был плохим, а потому что был… недостаточным. Это осознание было горше всего. Словно его вывернули наизнанку и показали ему его собственную мелкость, его неспособность понять глубины, которые манили её. Он стоял в темноте, дрожа, пока Снейп не ушёл в свою дверь, и ещё долго после. На следующее утро Рон выглядел как призрак. За завтраком он не ел, уставившись в тарелку. Его взгляд упал на Гермиону, которая что-то оживлённо обсуждала с Гарри, делая вид, что всё в порядке. И сейчас, зная правду, Рон видел всё: натянутость её улыбки, тени под глазами, которые не скрыть, ту лёгкую дрожь в руках, когда она подносила чашку ко рту. Она страдала. От разлуки. От необходимости притворяться. И она предпочитала это страдание — жизни с ним. Это было окончательно. Внезапно его охватила не ярость, а странное, холодное спокойствие. Обида, кипевшая в нём месяцами, вдруг улеглась, оставив после себя пустоту и горькую ясность. Он не мог простить её. Не мог принять этого. Но он, наконец, понял. И с этим пониманием пришло решение. После завтрака он направился не в класс, а в кабинет директора. Он постучал. — Войдите, — раздался голос МакГонагалл. Рон вошёл. Директор сидела за столом, изучая какие-то пергаменты. Увидев его, она подняла брови. — Мистер Уизли? Что случилось? Вы выглядите… неважно. — Профессор, мне нужно поговорить с вами. Наедине. Это важно. В его голосе была такая несвойственная ему серьёзность, что МакГонагалл отложила перо и жестом предложила ему сесть. — Говорите. Рон сел, сжал руки на коленях, глядя в пол. — Это про Гермиону. И… профессора Снейпа. МакГонагалл замерла. Её выражение стало непроницаемым. — Продолжайте. — Я… я видел их прошлой ночью. Возле его покоев. Они… — он сглотнул, — они не выглядели как ученик и учитель. Они разговаривали. Он касался её. Она смотрела на него… — он не смог подобрать слов. — И как они смотрели? — тихо, но очень чётко спросила МакГонагалл. Рон поднял на неё глаза. В них не было злорадства, только боль и отвращение. — Как… как будто они что-то знают. Только они вдвоём. Что-то важное. И… она любит его. Это видно. А он… он смотрел на неё так, будто она… всё, что у него есть. Наступила долгая тишина. МакГонагалл откинулась на спинку стула, закрыла глаза на мгновение. Когда она открыла их, в них было принятое решение. — Благодарю вас, мистер Уизли, что пришли ко мне. Это потребовало мужества. Я прошу вас ни с кем не обсуждать увиденное. Ни с кем. Вы понимаете, какими последствиями это чревато? Рон кивнул. — Я никому не скажу. Я… я не хочу ей вредить. Даже сейчас. — Это была правда. Как ни странно. — Это мудро. Можете идти. И, мистер Уизли… — она остановила его у двери. — То, что вы сделали, возможно, было самым взрослым поступком в вашей жизни. Несмотря на боль. Рон вышел, чувствуя себя пустым. Он сделал то, что считал своим долгом. Предал её. Но предал ли? Или спас от чего-то худшего? Он не знал. И уже не хотел знать. --- Оставшись одна, Миневра МакГонагалл сидела в полной тишине, глядя в пустоту. Доказательства, которые она собирала по крупицам, теперь сложились в чёткую, ужасающую картину. Свидетельство Уизли было тем последним штрихом, который не оставлял сомнений. Между Северусом Снейпом и Гермионой Грейнджер существовали отношения, выходящие далеко за рамки дозволенного. Она чувствовала целую гамму эмоций: гнев, разочарование, страх за репутаку школы, но больше всего — глубокую, личную печаль. Она знала Северуса долгие годы. Видела его боль, его одиночество, его жертву. И часть её… часть её понимала. Поняла бы любой, кто видел, как он выгорел изнутри. Гермиона, с её ярким умом, бесстрашием, своей собственной, особой силой… она могла быть тем, кто увидел в нём человека, а не монстра или героя. Но это понимание не меняло фактов. Это был скандал чудовищных масштабов. Ученица последнего курса и её профессор, к тому же бывший Пожиратель смерти, герой войны со сложнейшей репутацией. «Ежедневный пророк» растерзал бы их. Министерство потребовало бы увольнения Снейпа и, возможно, судебного разбирательства. Карьера Гермионы была бы разрушена, прежде чем начаться. Но МакГонагалл не была готова действовать сразу. У неё не было неопровержимых доказательств. Слова Уизли — это слова обиженного бывшего парня. Портреты и призраки ненадёжны. Ей нужно было застать их на месте. Или получить признание. И ей нужно было время, чтобы обдумать все последствия. И, возможно… возможно, дать им шанс. Шанс одуматься? Или шанс подготовиться к неизбежному падению? Она решила не вызывать их сразу. Вместо этого она начала наблюдать ещё пристальнее, но теперь с конкретной целью. Она проследила за Гермионой после отбоя с помощью старой карты Мародёров, которую «одолжила» у Гарри Поттера много лет назад и так и не вернула (он, вероятно, забыл о её существовании). Точечка с именем «Гермиона Грейнджер» действительно направлялась в подземелья в определённые дни. И оставалась там часами. Точечка «Северус Снейп» находилась в том же месте. МакГонагалл также заметила изменения в самом Снейпе. На заседаниях преподавательского состава он был ещё более резок и циничен, но в его глазах, когда он думал, что на него не смотрят, появилась какая-то новая, тревожная жизнь. Он меньше ёрничал по поводу Поттера и Уизли, словно потерял к ним интерес. Все его силы, казалось, были сконцентрированы на чём-то одном. На ней. Однажды вечером, наблюдая по карте, как точка «Гермиона Грейнджер» медленно движется обратно в гриффиндорскую башню после долгого пребывания в кабинете Снейпа, Миневра МакГонагалл приняла окончательное решение. Она не будет устраивать сцену. Не будет вызывать их на ковёр в ярости. Она даст им время до окончания СОВов. Пусть сдают экзамены. Пусть Гермиона получит свои заслуженные оценки. А потом… потом она встретится с ними. И предложит ультиматум. Возможно, самый тяжёлый разговор в её жизни. Она сложила карту, и её лицо в свете единственной лампы выглядело усталым и печальным. Она была директором. Её долг — защищать учеников и честь школы. Но она также была человеком, который видел, как два одиноких, блестящих сердца нашли друг друга на самом неподходящем перекрёстке. И часть её, та самая часть, которая когда-то любила и потеряла, оплакивала то, что ей придётся это разрушить. Но разрушить придётся. Или найти способ сохранить это в тайне, что было практически невозможно. Буря приближалась. И теперь она знала точное время её прихода — сразу после выпускных экзаменов. До этого момента она будет молчать, наблюдая, как две её подопечные птицы строят гнездо на краю пропасти, зная, что скоро ей придётся сдуть его одним дуновением.