Остаточные явления разума

Следующие две недели стали для Гермионы Грейнджер непрерывным, механическим кошмаром. ЖАБА, которые должны были быть триумфом её интеллекта, превратились в бессмысленную процедуру. Она приходила в Большой зал, превращённый в экзаменационную залу, садилась за отведённое ей место, брала перо и писала. Её ответы были безупречными — структурированными, точными, исчерпывающими. Она слышала, как её перо скрипит по пергаменту, видела буквы, ложившиеся ровными строчками, но словно наблюдала за этим со стороны. Её разум, тот самый острый инструмент, который он так ценил, работал автономно, без участия её разбитого сердца. Она писала о свойствах зелий, о сложнейших защитных заклятиях, о тёмных искусствах и противодействии им. Каждое слово, каждая формула были пропитаны его присутствием. Она писала, и в уме всплывали его голос, его критические замечания, его редкие, скупые слова одобрения. Она сдавала экзамен по зельеварению и чувствовала его взгляд на себе — но это была лишь галлюцинация. Снейп, как экзаменатор, присутствовал в зале, но он ни разу не посмотрел в её сторону. Он был мрачен и беспристрастен, как статуя, обходя ряды склонившихся над листами учеников. Даже когда он проходил мимо её стола, его взгляд скользил поверх её головы, будто места этого было пусто. Это было хуже любой язвительности, любого замечания. Это было полное, абсолютное отрицание её существования. Тактика «камуфляжа» была доведена до логического завершения: он сделал вид, что её просто нет. Для него, профессора Снейпа, мисс Грейнджер, сдающая СОВ, была лишь одним из многих учеников. Не более. Гарри, сидевший неподалёку, видел её состояние. Видел её мёртвую бледность, пустой взгляд, абсолютную сосредоточенность, лишённую обычного для неё огня. Он пытался поймать её взгляд между экзаменами, задать вопрос, но она отвечала односложно и сразу уходила. Она избегала не только Снейпа, но и всех, кто мог напомнить ей о том, что случилось. Её мир сузился до экзаменационного зала, библиотеки (где она сидела в самом дальнем углу) и спальни в гриффиндорской башне. Рон наблюдал за ней с расстояния, и в его груди боролись противоречивые чувства: удовлетворение, что его подозрения оказались верны (их связь явно дала трещину), и странная, неуместная жалость. Она выглядела как призрак самой себя. Он хотел подойти, сказать что-то, но гордость и обида удерживали его. Он ограничился тем, что перестал распространять слухи и язвительные замечания. Его собственная война с Гарри из-за Малфоя тоже зашла в тупик — он слишком устал, чтобы ненавидеть дальше. После последнего письменного экзамена, когда измученные семикурсники вывалились из Большого зала с чувством облегчения и опустошения, Гермиона не пошла праздновать с другими. Она пошла к Чёрному озеру и села под тем самым деревом, где когда-то они с Роном и Гарри проводили столько времени. Но сейчас она была одна. Она смотрела на воду, и в её глазах не отражалось ничего. Именно там её нашла Миневра МакГонагалл. Директор подошла бесшумно и села рядом на траву, не спрашивая разрешения. — Вы хорошо справились, мисс Грейнджер, — сказала она тихо. — По всем предварительным оценкам, ваши работы безупречны. — Спасибо, профессор, — автоматически ответила Гермиона, не глядя на неё. — Экзамены — это испытание не только для ума, но и для характера. Иногда они выявляют то, что мы предпочли бы скрыть даже от самих себя. Гермиона молчала. Она была слишком опустошена, чтобы играть в словесные дуэли. — Я знаю, что произошло, — наконец сказала МакГонагалл, глядя прямо перед собой. — Или, по крайней мере, догадываюсь о сути. Гермиона не вздрогнула. Она просто медленно повернула голову и посмотрела на директора. В её взгляде не было ни страха, ни вызова. Только усталое безразличие. — Если вы знаете, профессор, то зачем этот разговор? Вызовите меня в кабинет. Отчислите. Сообщите в Министерство. Я готова. МакГонагалл покачала головой, и её строгое лицо смягчилось на мгновение. — Я не собираюсь ничего такого делать. По крайней мере, не сейчас. И не по этой причине. — Тогда зачем? — Чтобы сказать вам, что я вижу. Я вижу ученицу, которая сломана. И профессора, который… который выглядит так, будто ему предложили снова выпить яд. — МакГонагалл вздохнула. — Я дала вам время. Думала, что, возможно… что ситуация разрешится сама собой. Или что вы оба проявите мудрость. Но похоже, мудрость потерпела поражение. — Он закончил это, — тихо сказала Гермиона, и её голос впервые за две недели дрогнул. — Он сказал, что это была ошибка. — А вы считаете, что это ошибка? Гермиона закрыла глаза. Воспоминание об их последней ссоре, о его словах, о его страхе обожгло её изнутри. — Он думает, что я не понимаю рисков. Что я ребёнок. Возможно, он прав. — Северус Снейп, — произнесла МакГонагалл с лёгкой, горькой усмешкой, — является гением во многих областях. Но в вопросах, касающихся его собственного сердца, он остаётся… глубоко травмированным и слепым подростком. Он бежит от счастья, как от чумы, потому что убеждён, что всё, к чему он прикасается, обречено на разрушение. И, к сожалению, иногда его действия приводят именно к такому результату. Гермиона посмотрела на неё, удивлённая такой откровенности. — Вы… защищаете его? — Нет. Я пытаюсь понять его. И вас. — МакГонагалл повернулась к ней. — Я не одобряю того, что произошло. Это было безрассудно с вашей стороны и непростительно с его. Но я также вижу, что то, что было между вами — каким бы неподобающим оно ни было, — не было игрой или эксплуатацией. Я видела, как вы изменились. И как изменился он. И сейчас я вижу цену, которую вы оба заплатили. Она помолчала, давая словам проникнуть в сознание Гермионы. — Выпускной бал — через три дня. После него вы перестанете быть ученицей Хогвартса. Юридически и формально. Это изменит… ландшафт. Не полностью, но значительно. — Это ничего не изменит, — глухо сказала Гермиона. — Он уже всё решил. — Люди имеют свойство менять свои решения. Особенно когда осознают, что потеряли нечто безвозвратное. — МакГонагалл встала, отряхивая мантию. — Я не говорю, что вы должны что-то делать. Или ждать чего-то. Я просто констатирую факт. А теперь идите. Попробуйте поесть и поспать. Выглядите ужасно. Она ушла, оставив Гермиону одну с новым вихрем мыслей. МакГонагалл знала. И не осуждала. По крайней мере, не так, как ожидала Гермиона. И её слова о Северусе… «слепой подросток». Была ли в этом доля правды? Он ведь и вёл себя как напуганный, загнанный в угол зверь, который кусает протянутую руку… Но нет. Она не могла позволить себе надеяться. Надежда была слишком болезненной. Она решила закрыть эту главу. Навсегда. --- Тем временем, в подземельях, Северус Снейп пребывал в аду собственного изготовления. Лаборатория и кабинет, бывшие его крепостью, теперь стали камерой пыток. Каждый предмет, каждый запах напоминал о ней. О её сосредоточенном лике, склонённом над котлом. О её смехе, редком и искреннем, который вырывался у неё, когда она разгадывала особенно сложную теоретическую задачу. О тепле её тела в его объятиях. О том, как её глаза светились, когда она смотрела на него — не как на героя или монстра, а просто как на человека, которого она… любила. Он пытался заглушить боль работой. Готовил сложнейшие зелья, составлял новые учебные планы, проверял горы экзаменационных работ. Но его мысли постоянно возвращались к ней. К её последнему взгляду — пустому, разбитому. К её словам: «Ты считаешь, что я выйду чистенькой?» Он видел, как она сдаёт экзамены — идеально, механически, как робот. И знал, что это он сделал её такой. Он выключил в ней свет. Однажды поздно вечером, когда он не мог больше выносить тишину, он не выдержал и вышел из замка. Он бродил по территории, не имея цели, и в конце концов оказался у края Запретного леса. Там, прислонившись к дереву, он увидел одинокую фигуру, смотрящую на замок. Рыжие волосы, узнаваемая даже в темноте фигура. Рон Уизли. Они увидели друг друга. Рон не убежал. Он просто стоял, глядя на него с ненавистью, но и с каким-то странным пониманием. — Довольны? — хрипло спросил Рон. Снейп не ответил. Что он мог сказать? — Она… она как зомби, — продолжал Рон, и его голос дрожал. — Вы добились своего. Вы её сломали. Поздравляю. — Я не хотел этого, — тихо сказал Снейп, и эти слова вырвались у него против воли. — Ага, конечно, — с сарказмом бросил Рон. — Вы просто хотели поиграть в умные игры с самой умной девочкой в школе. А потом, когда стало жарко, бросили её. Классика. Снейп сжал кулаки, но не из-за оскорбления. Из-за правды в нём. — Ты не понимаешь… — Я понимаю всё, что нужно! — крикнул Рон, делая шаг вперёд. — Я понимаю, что ты — эгоистичный, чёрствый ублюдок, который испугался, что его грязные тайны всплывут! И ради своей шкуры разбил сердце лучшему человеку, которого я когда-либо знал! Ты недостоин даже смотреть на неё! Снейп слушал его, и каждое слово вонзалось, как нож. Потому что Уизли был прав. Абсолютно прав. Он действовал из страха. Из эгоизма. Из убеждения, что всё, к чему он прикасается, должно быть уничтожено. И он уничтожил самое чистое и светлое, что когда-либо было в его жизни. — Уизли, уйдите, — тихо,но раздражённо произнёс Снейп. — Это не ваше дело. Вы не должны здесь находиться. Подождав немного и увидев, что Рон осатется на месте, Снейп развернулся и пошёл прочь, оставив Рона в полном недоумении. Идти было некуда. К ней он не мог прийти. Не сейчас. Но он знал, что должен что-то сделать. И первым шагом было перестать быть трусом. На следующий день, на собрании преподавателей, посвящённом итогам ЖАБА и подготовке к выпускному, когда МакГонагалл заговорила о необходимости «особой тактичности» в общении с выпускниками в последние дни, Снейп поднял голову и посмотрел на неё прямо. — Директор, — сказал он чётким, ледяным тоном, который заставил всех присутствующих насторожиться. — Я хотел бы прояснить один момент, касающийся моей… педагогической деятельности в этом году. МакГонагалл насторожилась. — Профессор Снейп? — В этом году я взял под своё руководство ученицу для подготовки к продвинутому уровню. Мисс Грейнджер. — Он сделал паузу, и в зале воцарилась гробовая тишина. — В процессе этой работы были моменты, когда профессиональные границы могли быть… не до конца ясны. Я хочу заявить, что вся ответственность за любые возможные недопонимания лежит исключительно на мне. Мисс Грейнджер была и остаётся образцовой ученицей, чьё поведение и преданность учёбе не могут быть подвергнуты сомнению. Он произнёс это как публичное признание вины. И как щит для неё. МакГонагалл смотрела на него, и в её глазах читалось сложное сочетание уважения, тревоги и грусти. Она поняла, что он делает. Он готовится принять удар на себя. Полностью. — Благодарю вас за прояснение, Северус, — сказала она наконец, и её голос был формальным. — Я уверена, что Совет оценит вашу… откровенность. Думаю, на сегодня всё. После собрания она задержала его. — Это было благородно. И безрассудно. — Это было необходимо, — отрезал он. — Если кому-то и падать, то мне. — Она этого не захочет. — Её желания теперь не имеют значения, — он отвернулся. — Я сделал свой выбор. Теперь я должен жить с последствиями. Но внутри он надеялся. Слабо, безумно надеялся, что этот публичный жест, эта готовность к самопожертвованию, дойдёт до неё. И даст ей понять, что он не считает её ошибкой. Что ошибкой был его страх. Его отступление. И что если есть шанс, даже призрачный… он готов бороться. Но сначала ему нужно было дать ей пространство. И показать всем, в первую очередь МакГонагалл, что он берёт всю вину на себя. Это было начало его искупления. Или его окончательного падения.