Остаточные явления разума

Последние две недели перед ЖАБА в Хогвартсе напоминали приготовления к осаде. Воздух в библиотеке был густым от запаха пота, страха и старого пергамента. Заклинания, отскакивающие от стен в пустых классах поздно вечером, звучали как залпы магической артиллерии. В этой всеобщей истерии личные драмы казались приглушёнными, отложенными — но, как болото, они затягивали глубже тех, кто пытался в них ступить. Гермиона держалась. Её «камуфляж» был теперь безупречен. Она превратилась в ходячий учебник: бледная, сосредоточенная, с неизменной стопкой книг под мышкой, она отвечала на вопросы однокурсников, помогала Гарри с защитой, даже перекинулась парой формальных фраз с Роном о расписании экзаменов. Её лицо было маской спокойной компетентности. Но внутри всё кричало. Каждая встреча с Северусом по их урезанному, жёсткому графику была одновременно спасением и пыткой. Десять минут делового обсуждения сложнейшего зелья или окклюменции, и двадцать секунд в конце, за закрытой дверью его кабинета, когда он прижимал её к себе так сильно, словно хотел вдавить в самое сердце, а она вцеплялась в его мантию, вдыхая его запах, пытаясь запастись им на следующие три дня молчания и разлуки. Они почти не разговаривали о том, что будет после. Эта тема висела в воздухе тяжёлым, неозвученным вопросом. «После ЖАБА» было магической фразой, отсрочкой, за которой маячила либо свобода, либо катастрофа. Они оба чувствовали нарастающее давление, будто атмосферное перед грозой. И источником этого давления была Миневра МакГонагалл. Директор вела себя странно. На еженедельных собраниях преподавателей она смотрела на Снейпа не с обычной снисходительной строгостью, а с какой-то новой, пристальной оценивающей внимательностью. Её замечания, касающиеся дисциплины учеников и подготовки к экзаменам, иногда приобретали двойное дно. На одном из таких собраний, когда обсуждали меры безопасности во время СОВов, МакГонагалл, обращаясь ко всем, но глядя прямо на Снейпа, сказала: — Крайне важно помнить о границах. Даже в период стресса. Особенно в период стресса. Учителя должны быть опорой и примером, а не… источником дополнительной путаницы для и без того перегруженных умов. Снейп сидел неподвижно, его пальцы сложены перед собой на столе. Он не моргнул. — Путаница обычно возникает от недостатка дисциплины и ясности целей, — сухо парировал он. — Чёткие правила и жёсткие требования — лучшая профилактика. — Безусловно, — кивнула МакГонагалл, не отводя взгляда. — Но правила должны защищать всех участников процесса. И иногда самая жёсткая дисциплина может привести к… обратным результатам, если за ней теряется из виду человеческий фактор. В комнате повисло неловкое молчание. Другие профессора переглядывались, не понимая подтекста, но чувствуя напряжение. Флитвик заёрзал на своём стуле из книг. — Я уверен, мы все понимаем важность баланса, Миневра, — вставил он примирительно. — Надеюсь на это, Филиус, — ответила МакГонагалл, наконец отводя взгляд от Снейпа. — Искренне надеюсь. После собрания она намеренно задержала его у выхода, пока другие расходились. — Северус, можно на минуту? Он обернулся, лицо — ледяная маска. — Директор? — Как продвигается подготовка ваших… перспективных учеников? Особенно тех, кто брал дополнительные занятия. Вопрос был поставлен нейтрально, но ударение на слове «дополнительные» было едва уловимым. — Удовлетворительно, — отрезал Снейп. — Мисс Грейнджер демонстрирует готовность к продвинутому уровню. — Мисс Грейнджер, — повторила МакГонагалл, словно пробуя слово на вкус. — Да. Она всегда была исключительной ученицей. И, как мне кажется, очень… преданной. Склонной полностью погружаться в то, что считает важным. Иногда забывая об осторожности. — Осторожность — понятие относительное, — сказал Снейп, и его голос стал опасным, тихим. — Иногда то, что со стороны кажется безрассудством, является продуманным риском. — Риском для кого, Северус? — спросила МакГонагалл прямо, опустив все намёки. — Для неё? Или для вас? Они смотрели друг на друга в полумраке опустевшего зала собраний. Между ними проскочила искра открытого противостояния. — Моя репутация, как вам должно быть известно, пережила куда большие бури, — произнёс он с ледяным высокомерием. — Но её репутация — нет, — тихо, но твёрдо возразила МакГонагалл. — Она только начинает свой путь. И ему не нужны… теневые спутники. Снейп побледнел. Его ноздри задрожали. — Вы что-то предполагаете, директор? — Я наблюдаю, профессор Снейп. И я советую вам быть предельно осторожным в этих последние недели. Экзамены — нервное время. Молодые люди склонны к необдуманным поступкам. А взрослые… должны знать лучше. Она не стала ждать ответа, развернулась и ушла, оставив его стоять в одиночестве, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Это было не предупреждение. Это была объявленная проверка. МакГонагалл знала. Или была на пороге знания. И она давала им понять, что следит. --- Вечером того же дня у Гермионы и Снейпа должно было состояться их последнее занятие перед началом письменных СОВов. Гермиона пришла, чувствуя, как нервное напряжение от экзаменов смешивается с постоянной, ноющей тревогой за них. Она надеялась, что эти полчаса украденного времени станут передышкой, возможностью хоть на минуту прикоснуться к реальности, которая для неё была единственно истинной. Но атмосфера в кабинете была иной. Снейп встретил её не у двери, а стоя у камина, спиной к комнате. Его осанка была напряжённой, как тетива лука. — Закрой дверь, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. Она закрыла, почувствовав лёгкий укол беспокойства. — Северус? Что случилось? Он медленно повернулся. Его лицо в свете огня казалось высеченным из тёмного гранита. Глаза горели холодным, яростным огнём. — Ты говорила с кем-нибудь? — спросил он без предисловий, и его голос был острым, как бритва. — Что? Нет! Конечно, нет! О чём ты? — МакГонагалл. Она подходит ко мне с намёками. Говорит о «рисках» и «преданности». Кто-то что-то видел. Или… догадался. Гермиону бросило в жар, потом в холод. — Я… я ни с кем не говорила. Только с Гарри, и то ничего конкретного. Он догадывается, но он не скажет. Он… — Поттер — не проблема, — резко перебил он. — Кто ещё? Уизли? Он всё ещё смотрит на тебя, как раненый бык. — Рон? — Гермиона вспомнила их последний мимолётный контакт. Он смотрел на неё странно. Не со злобой, а с каким-то… знанием. — Нет. Он бы… он бы устроил сцену. Сразу. — Тогда кто? — его голос приобрёл опасную, шипящую интонацию. Он сделал шаг вперёд. — Кто мог нас видеть? Где мы были неосторожны? Я требовал дисциплины, Гермиона! А теперь из-за чьей-то небрежности всё может рухнуть! Его слова обрушились на неё, как удары. В них звучало обвинение. Не явное, но подразумеваемое: твоя небрежность. Твоя ошибка. — Я была осторожна! — вспыхнула она, боль и страх превращаясь в гнев. — Я играю эту дурацкую роль с утра до ночи! Я улыбаюсь, я болтаю о погоде, я делаю вид, что ты для меня просто профессор! Каждую минуту! Это я рискую, Северус! Это моё будущее на кону, если что! — Твоё будущее? — он фыркнул, и в этом звуке было столько горькой иронии, что её передёрнуло. — Твоё будущее светло, как день, Грейнджер. С твоими оценками, с твоей репутацией героини. Ты выйдешь из этого чистенькой, как всегда. А я… я буду темным пятном на твоей биографии, которое все постараются забыть. Если нам повезёт. Он говорил из своей боли, из своего вечного убеждения, что он — проклятие для любого, кто к нему приблизится. Но в данный момент, в её собственном страхе и изнеможении, его слова прозвучали как самое чёрное предательство. — Так вот о чём ты беспокоишься? О своей репутации? — её голос дрожал от ярости. — О том, как ты будешь выглядеть в моей биографии? Боже, Северус, я готова была отдать за это всё! Друзей, покой, нормальную жизнь! А ты… ты считаешь, я выйду «чистенькой»? Ты думаешь, я смогу просто забыть? Забыть это? Забыть тебя? Она махнула рукой вокруг, охватывая и кабинет, и лабораторию, и всё, что было между ними. — Я не говорю о забытье, — сквозь зубы процедил он, его собственный гнев нарастал, подпитываемый страхом и беспомощностью. — Я говорю о выживании! Ты не понимаешь, с чем мы играем! МакГонагалл не шутит! Если она представит доказательства Совету Попечителей или в Министерство… — Пусть представляет! — выкрикнула Гермиона, слёзы наконец прорвались, горячие и яростные. — Пусть все узнают! Я устала прятаться! Я устала притворяться, что то, что я чувствую, — это что-то постыдное! — Это непостыдное, это запретное! — закричал он в ответ, и его голос впервые зазвучал неконтролируемо, сорвавшись с привычной низкой каденции. — Ты ребёнок, Гермиона! По закону, по положению, по… по всему! — Мне почти восемнадцать! Через три недели! И я давно не ребёнок! Особенно не для тебя! Ты сам это сказал! Ты сам видел во мне равную! — И это была моя ошибка! — рявкнул он, и эти слова повисли в воздухе, отравленные и окончательные. Она отступила на шаг, словно он её ударил. Слёзы текли по её лицу, но она уже не чувствовала ничего, кроме ледяной пустоты. — Ошибка, — повторила она шёпотом. — Так вот что это было. — Нет, не… — он попытался поправиться, увидев её лицо, но было поздно. Ярость и страх ослепили его, и теперь он не мог остановиться. — Я имел в виду, что позволил этому зайти так далеко. Что не остановил это, когда ещё мог. — Остановил? — она рассмеялась, коротким, истеричным звуком. — Ты ничего не «позволял», Северус! Ты был со мной на каждом шагу! Ты целовал меня! Ты говорил мне… — её голос сломался. — Я сказал тебе правду! Это конец! Точка! Нас поймали, или скоро поймают! И ты будешь уничтожена, если мы не остановимся сейчас же! Он подошёл к ней, схватил её за плечи, его пальцы впились в её кожу сквозь ткань. — Ты должна уйти. Сейчас. И не возвращаться. Сдать экзамены. Получить свои «Выдающиеся». И забыть обо мне. Это единственный способ. — Забыть? — она вырвалась из его хватки, отшатнувшись. — Ты предлагаешь мне просто… вычеркнуть всё? Как будто ничего не было? — Да! — крикнул он, и в его глазах было отчаяние дикого зверя в капкане. — Ради тебя же! Потому что если ты не сделаешь этого, они разорвут тебя на куски! И я не смогу тебя защитить! Не смогу! Это было признание слабости. Но она услышала в нём только отказ бороться. — Ты не хочешь меня защищать, — прошептала она, и её голос был теперь тихим и мёртвым. — Ты хочешь защитить себя. Свою репутацию. Своё жалкое, одинокое существование в этой лаборатории. Я была для тебя просто… экспериментом. Опасным, волнующим, но теперь его пора завершить. Он замер. Вся ярость исчезла с его лица, сменившись шоком и чем-то таким болезненным, что даже в своём оцепенении она это почувствовала. — Ты… ты так не думаешь. — А как же ещё я должна думать? — она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, её движения стали резкими, механическими. — Ты сказал «ошибка». Ты сказал «остановиться». Ты предлагаешь мне забыть. Что это, как не конец эксперимента? Он открыл рот, чтобы что-то сказать, опровергнуть, но слова застряли у него в горле. Страх перед тем, что с ней может случиться, страх перед МакГонагалл, перед публичным позором, перед тем, что он, как всегда, принесёт разрушение тому, кого любит, — всё это парализовало его. Он увидел в её глазах не только боль, но и зарождающееся отчуждение. Ту самую стену, которую он так боялся возвести, и которую теперь строил своими собственными руками. — Гермиона, — его голос сорвался, стал хриплым. — Пожалуйста. Пойми… — Я всё поняла, — перебила она, поднимая подбородок. Её поза была прямой, почти как у него. — Ты прав. Это было ошибкой. Опасной, глупой ошибкой. И её пора исправить. Спасибо за… за обучение, профессор Снейп. Думаю, на этом наши занятия окончены. Она повернулась и направилась к двери. Её шаги были ровными, твёрдыми. Она не оглядывалась. — Гермиона, стой! — его голос догнал её, полный настоящего, животного ужаса. Она остановилась у самой двери, положила руку на ручку, но не обернулась. — Что? Молчание. Долгое, тяжёлое. Он не мог найти слов. Все слова, которые приходили ему в голову, были либо слабыми оправданиями, либо новыми обвинениями. — Я… — он начал и снова замолчал. — Всё, — тихо сказала она. И вышла. Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком. Снейп остался стоять посреди кабинета, ошеломлённый, с разверзшейся внутри пустотой, которая была страшнее любой боли. Он только что сделал именно то, от чего пытался её защитить: ранил её. Оттолкнул. Возможно, навсегда. И всё из-за своего проклятого страха, своей уверенности в том, что он несёт только разрушение. Он опустился на колени перед холодным камином, сжал голову руками. Тихий, безумный смешок вырвался из его горла. Какой же он идиот. Он думал, что защищает её, изгоняя её. Но он только доказал ей, что его любовь — ядовита. Что она права, называя это ошибкой. И теперь, когда она ушла, мир вокруг снова стал чёрно-белым, плоским и безвоздушным. Но теперь он знал, какими красками он мог быть наполнен. И это знание было самой изощрённой пыткой. --- Гермиона шла по коридорам, не видя ничего перед собой. Слёзы текли по её лицу беззвучным потоком, но внутри не было ни боли, ни ярости. Была пустота. Та самая, которую он когда-то учил её создавать. «Гладкая поверхность». Она стала ею. Всё, что было за этой поверхностью — любовь, надежда, страсть, боль, — теперь лежало разбитым на каменном полу его кабинета. Она дошла до гриффиндорской башни, пробормотала пароль, прошла мимо удивлённых взглядов однокурсников, поднялась в спальню и упала лицом в подушку. Тело сотрясали беззвучные рыдания, но разум был ясен и холоден. Он выбрал. Он выбрал страх. Он выбрал отступление. Он назвал их любовь ошибкой. Значит, так оно и было. Она, Гермиона Грейнджер, совершила ошибку. Самую большую в своей жизни. И теперь ей предстояло её исправить. Жить дальше. Сдать экзамены. Построить карьеру. Забыть. Но как забыть то, что стало частью её самой? Как вырезать из души того, кто научил её видеть мир во всей его сложной, опасной, прекрасной полноте? Она не знала. Знало только одно: той Гермионы, что спустилась в подземелье в начале года, больше не существовало. И той Гермионы, что только что вышла оттуда, тоже не было. Осталась лишь пустая, идеально отполированная поверхность, за которой бушевала тихая, бесплодная буря. И первое испытание для этой новой версии себя начиналось уже завтра — с первого письменного ЖАБА. Ей предстояло пройти через это. Одна. Как он и хотел.