Подполье

Нора, в отсутствие большей части её обитателей, стала похожа на раковину, из которой ушло море — просторной, эхом гулкой и странно безликой. Гарри, Рон и Луна, связанные теперь общим гореванием и недетской решимостью, перебрались на площадь Гриммо- 12, в логово призраков и воспоминаний о Сириусе. Их отъезд оставил в доме зияющую пустоту, которую не мог заполнить даже вечно суетящийся Артур. Билл и Флер оставались последним оплотом нормальности, но ненадолго. Из Гринготтса пришёл срочный вызов — раскопки в Норвегии требовали экспертизы старшего Уизли по древним руническим ловушкам. Прощание было слезным и долгим. Флер, вся в изяществе и скрытой силе, обняла Молли и прошептала что-то на французском, от чего у той на глаза навернулись слёзы. Билл, серьёзный и сосредоточенный, крепко пожал руку отцу и бросил многозначительный взгляд на лестницу, ведущую в спальню Джинни, где теперь жили двое. Его молчание было красноречивее любых слов: «Смотри за ними, мама». И они уехали, оставив за собой облако пыли и ещё больше тишины. Молли Уизли, в конце концов, сдалась. Не от радости, не от понимания, а от костной, всепоглощающей усталости и от осознания простой, горькой правды: Гермиона, её умная, добрая, яростная девочка, сделала свой выбор. Это был чудовищный, неправильный, опасный выбор в глазах Молли, но он был сделан с той же бескомпромиссностью, с какой Гермиона когда-то боролась за права домовых эльфов. Противостоять этому значило потерять её окончательно. И Молли, стиснув зубы, отступила. Она больше не шипела в сторону Нарциссы, не хлопала дверьми. Она просто готовила, убирала и смотрела на них своим новым взглядом — взглядом человека, который наблюдает за тигром в клетке, понимая, что клетка ненадёжна, а тигр… тигр смотрит в ответ и не собирается извиняться. Но один человек в доме сдаваться не собирался. Перси Уизли, навещавший родителей с каменным лицом и портфелем, полным министерских дел, не мог принять этого. Для его упорядоченного, законнического, чёрно-белого мира союз его названной сестры с той самой Нарциссой Малфой был не просто ошибкой. Это было кощунство. Предательство памяти погибших. Осквернение всего, за что сражался Орден. Каждый её вид — холодной, бледной, проходящей по коридору, как призрак былых времён, — был для него красной тряпкой. Он не кричал. Он не вступал в открытые споры. Его оружием были слова, отточенные, ядовитые, произносимые вполголоса, но с идеальной дикцией, когда она оказывалась в пределах слышимости. — Удивительно, как некоторые готовы уживаться с ядовитыми змеями, убедив себя, что те просто греются на солнце, — бросал он, не глядя, за завтраком, когда Нарцисса молча наливала себе чай. Или, проходя мимо гостиной, где она сидела с книгой: — Читает. Интересно, ищет ли новые способы отравления или просто вспоминает старые. Его слова висели в воздухе, как угарный газ — невидимые, но смертоносные, отравляющие каждый уголок и без того не самого гостеприимного дома. Нарцисса не отвечала. Ни единым взглядом, ни вздрогом брови. Она просто замирала на секунду, становясь ещё бледнее, ещё более каменной, а потом продолжала делать то, что делала, будто не слышала. Но напряжение в её спине, в сцепленных пальцах выдавало её с головой. Это был не страх. Это было истощение. Бесконечное, точильное чувство, что нигде нет покоя, даже здесь, в этом проклятом, но единственно возможном убежище. Её ночи были полны кошмарами, в которых Драко звал её из темноты, а Беллатриса смеялась, обнимая его за плечи. Её дни были наполнены тихим, постоянным страхом. За сына, чьё лицо она видела только в подмигивании среди дыма и крови. За мужа, чья судьба в руках Пожирателей была ей неизвестна и оттого ещё страшнее. За себя — за этот хрупкий, ненадёжный мостик, который она построила к Гермионе и который Перси методично пытался разбить ударами своего праведного гнева. Однажды вечером, после особенно язвительного замечания Перси о «моральной гнили, которая разъедает изнутри даже самые крепкие стены», Нарцисса не выдержала. Она молча встала из-за стола и вышла, её движения были неестественно плавными, как у автомата. Она поднялась в спальню, закрыла дверь и подошла к старому, с потёртой рамой зеркалу. Она смотрела на своё отражение. На бледную женщину с синяками под глазами, с губами, сжатыми в тонкую, белую ниточку. На женщину, которая пережила смертельное проклятие, предательство сестры, гибель всего своего мира. Которая теперь пряталась в доме своих врагов и терпела унижения от мальчишки в очках, потому что другого выхода не было. В её глазах, обычно таких холодных и собранных, стояло нечто невыносимое. Хрупкость. Полная, оголённая, беззащитная хрупкость. И слёзы. Не истеричные, не громкие. Тихие, молчаливые, они просто переполнили её глаза и покатились по щекам одна за другой, оставляя влажные дорожки на идеальной, но смертельно уставшей коже. Она не рыдала. Она просто плакала, глядя на себя, как на чужую, сломанную вещь. Её плечи слегка вздрагивали, а пальцы впились в дерево тумбочки так, что побелели костяшки. Именно такую её и застала Гермиона, бесшумно открыв дверь. Сердце Гермионы сжалось в грудной клетке, превратившись в один сплошной, горячий ком боли. Она видела эту спину — прямую, но такую беззащитную, видела, как дрожат её плечи в тонком шёлковом халате. Она не сказала ни слова. Не спросила, что случилось. Она знала. Знала каждый ядовитый шепот Перси, каждую напряжённую мышцу в спине Нарциссы после них. Гермиона осторожно, как к дикому, раненому зверю, подошла сзади и обняла её. Не сзади за талию, а охватила, прижавшись всем телом к её спине, положив ладони на её плоский, напряжённый живот сквозь прохладный шёлк халата. Она прижалась щекой к её лопатке, чувствуя, как под тонкой тканью бьётся учащённое, сдавленное сердце. — Не плачь, — прошептала она губами в её спину. Её голос был тихим, но не мягким. В нём была сила, решимость, непоколебимая уверенность. — Он не стоит ни одной твоей слезинки. Он просто… не понимает. Нарцисса вздрогнула, но не оттолкнула. Её слёзы текли теперь уже на руки Гермионы. Она молчала, её дыхание срывалось. И тогда Гермиона медленно, не отрываясь от неё, провела руками вверх, к завязкам халата. Развязала их одним ловким движением. Шёлк расступился, обнажив бледную, гладкую кожу спины, хрупкие позвонки. Гермиона прижалась губами к основанию её шеи, к тому чувствительному месту, где начинались золотые волосы. Поцелуй был не страстным, а… утверждающим. Здесь. Я здесь. С тобой. Затем её руки скользнули вперёд, обняли за талию уже по-настоящему, чувствуя живое тепло кожи под ладонями. А сама она опустилась на колени на прохладный пол. Она оказалась сзади, её лицо было на уровне ягодиц Нарциссы, всё ещё прикрытых полами халата. Гермиона взялась за подол шёлка. Медленно, почти благоговейно, она задрала его, открывая взгляду совершенную, мраморную бледность бёдер, изгиб поясницы, и… ту самую интимную, скрытую от всех часть. Нарцисса замерла, её слёзы прекратились. Дыхание застряло в горле. Она смотрела в зеркало, но видела теперь не одну себя. Она видела отражение Гермионы у своих ног, её тёмные, вьющиеся волосы, её преданный, сосредоточенный взгляд. Гермиона не стала торопиться. Она прижалась лицом к её лобку, к нежным, светлым волосам. Не для страсти, а для близости. Чтобы стереть следы чужих слов, чужой ненависти. Она обняла её бёдра, притянув к себе, и её губы нашли то, что искали, — нежную, тёплую плоть. Это не был жадный, требовательный поцелуй. Это было поклонение. Исследование. Медленное, терпеливое, бесконечно нежное движение языка, которое говорило без слов: «Ты прекрасна. Ты сильна. Ты не одна. Я вижу не Малфой, не Пожирателя. Я вижу тебя. Только тебя». Нарцисса вскрикнула — тихо, сдавленно. Её руки вцепились в край тумбочки. Она откинула голову назад, глаза закрылись. Всё её тело, бывшее сжатой пружиной, начало дрожать уже от другого — от нахлынувшей волны чувств, которые она так яростно отрицала. Это была не просто ласка. Это была амнистия. Принятие. Обещание, что в этом мире, полном осуждения и страха, есть одно место — здесь, между её ног, в тёплом дыхании этой девушки, — где она может быть просто женщиной. Уставшей, напуганной, но желанной и защищённой. Гермиона чувствовала, как меняется тело под её губами. Как напряжение сменяется трепетом, как кожа покрывается мурашками, как внутри всё становится горячим, влажным и открытым для неё. Она углубила ласки, её движения стали увереннее, но не агрессивнее. Она вела её, мягко, неотвратимо, к краю, туда, где боль и страх растворяются в чистом, животном ощущении жизни. Когда Нарцисса достигла пика, это было не громко. Это был длинный, сдавленный выдох, больше похожий на стон освобождения, на сброс непосильной ноши. Её тело выгнулось, потом обмякло, и она бы упала, если бы не руки Гермионы, крепко державшие её за бёдра. Гермиона медленно поднялась, обвила её сзади руками, снова прижалась к мокрой от пота и слёз спине. В зеркале их отражения слились в одно — тёмные волосы смешались со светлыми, две фигуры, держащиеся друг за друга посреди хаоса их жизней. — Он уедет, — тихо сказала Гермиона, целуя её плечо. — А мы останемся. Вместе. И Драко жив. И мы найдём способ. Я обещаю. Нарцисса не ответила. Она просто повернула голову и нашла губы Гермионы своим влажным, дрожащим ртом. Поцелуй был солёным от слёз и сладким от чего-то нового, едва зародившегося, хрупкого, как первый росток сквозь асфальт. Это был не ответ. Это было молчаливое «спасибо». И «да». А внизу, на кухне, Перси Уизли, не понимая, почему в доме вдруг стало тише и спокойнее, злобно хрустел пергаментом своей докладной, готовя новые, убийственные слова. Он не знал, что там, наверху, только что была отвоевана ещё одна пядь территории — не в войне магов, а в войне за душу женщины, которая училась заново чувствовать, благодаря другой, которая научилась любить не вопреки, а включая все эти тёмные, опасные, болезненные части. Но вскоре Поттер и Уизли с Луной снова переехали в Нору. *** Месяц после гибели Беллатрисы был временем призрачного затишья, слишком тихого, чтобы быть правдой. В Норе царила тревожная идиллия, купленная дорогой ценой. А в мире за её стенами Тёмный Лорд не горевал — он копил ярость. Ярость холодную, расчётливую, как скальпель. Потеря самого фанатичного орудия была не ударом по сердцу, а тактической потерей, которую следовало компенсировать демонстрацией силы. И дом, приютивший предательницу и укрывший Поттера, был идеальной мишенью для послания, высеченного в огне и крови. Атака на Нору не была наскоком дикарей. Это была военная операция. Они пришли не с рёвом, а с тишиной — магической, глушащей звук, окутавшей дом и сад как саван. Чары защиты, усиленные до предела Артуром и мобилизованным Орденом, затрещали под напором чёрного лезвия, вонзившегося в живой щит. Стены задрожали, посуда на полках запела тонким, визгливым хором. Первый удар приняли на себя Молли и Артур, выбежавшие во двор. За ними, бледные, но с палочками наготове, высыпали остальные. Гермиона, сердце которой упало в пятки, инстинктивно схватила за руку Нарциссу, стоявшую у окна с лицом из белого мрамора. — В подвал, — хрипло сказала Гермиона, но Нарцисса вырвала руку. — Нет. Он здесь. «Он» оказался правдой. Среди мелькающих в темноте сада фигур в масках, среди вспышек зелёного и красного света, мелькнуло знакомое, бледное, искажённое внутренней мукой лицо. Драко. Он не нападал. Он метался на краю битвы, его взгляд, дикий и отчаянный, сканировал окна дома, ища один-единственный силуэт. И нашёл. Их взгляды встретились сквозь стекло, заляпанное брызгами грязи от взрывов заклинаний. В глазах Драко не было ненависти. Там был животный, всепоглощающий страх. И решение. Он сделал отчаянный рывок, отшвырнув в сторону какого-то Пожирателя, и исчез в клубах дыма и магической мглы. Через минуту он был в доме. Не через дверь — через щель в защитных чарах, которую, казалось, знал только он, или которую ему указали. Он материализовался прямо в гостиной, где за баррикадой из перевёрнутого стола уже стояла, прикрывая собой лестницу, Гермиона, а за ней — Нарцисса. — Мама! — его голос сорвался на визгливый шёпот. На нём не было мантии, только потрёпанная чёрная одежда, а в руке сжималась не палочка, а странный, скрученный из тёмного металла предмет — портативный аппарат. — Быстро! Дай руку! Он протянул к ней свободную руку, его пальцы дрожали. — Я выведу тебя! В безопасное место! Прочь отсюда! Нарцисса смотрела на него, и в её глазах бушевала буря. Любовь, облегчение, что он жив, что он здесь… и ужасающее, непреодолимое «нет». Она медленно, почти невероятно, покачала головой. — Я не могу, — её голос был тише шелеста падающей пыли со потолка, но твёрже стали. Снаружи грохотало, звенели стёкла, чей-то крик пронзил воздух и оборвался. — Что?! — Драко аж попятился, как от удара. Его лицо исказилось от непонимания. — Они все здесь умрут! Он здесь! Ты слышишь?! Он пришёл лично! За тобой! За ней! — Он ткнул пальцем в сторону Гермионы, и в его взгляде промелькнула давняя, юношеская неприязнь, смешанная сейчас с паническим раздражением. — Я знаю, — просто сказала Нарцисса. И сделала шаг назад, ближе к Гермионе. Её рука нашла руку девушки и сцепилась с ней. — Но я не могу уйти. — Почему?! — выдохнул Драко, и в его голосе прозвучала детская обида, боль предательства. — Из-за неё? Из-за этой… грязнокровки? Она тебе не ровня, мама! Посмотри на себя! Ты — Нарцисса Малфой! И тогда она сказала это. Не громко. Не с вызовом. А с той самой тихой, обречённой, бездонной нежностью, которая сильнее любого крика. Она смотрела не на сына, а на смуглую, перепачканную дымом руку в своей руке. — Я влюбилась, моё солнышко, — прошептала она, и слова прозвучали как заклинание, как последняя исповедь. — Она… мой якорь. Когда весь мир стал тьмой. Я не могу её оставить. Не хочу. Драко замер. Его лицо дрогнуло. В нём боролись ярость, отвращение, непонимание… и что-то ещё. Что-то, пробивающееся сквозь годами вбитые догмы. Любовь к матери. И мучительное понимание, что эта любовь сейчас ставит её на путь гибели. Он проскрипел, сдавленно, будто слова резали ему горло: — Она… она тебе не ровня… Но это уже не было отрицанием. Это была констатация факта с точки зрения его старого мира. Мира, который рушился у него на глазах. Снаружи грянул особенно сильный взрыв. Дом содрогнулся. Послышался рёв Яксли и яростный, материнский крик Молли в ответ. Бой перекинулся в прихожую, послышался грохот ломаемой мебели, звон падающих картин. Время кончилось. Драко посмотрел на мать. Прямо. Долго. Видя не предательницу, не обезумевшую женщину, а просто… маму. Ту, которая когда-то пела ему колыбельные и вытирала слёзы. Ту, которую он сейчас, возможно, видит в последний раз. Он резко, по-мальчишески, шагнул вперёд и обнял её. Жёстко, отчаянно, зарывшись лицом в её плечо. Он был выше её, но в этот момент казался потерянным ребёнком. Нарцисса вскрикнула от неожиданности, затем её руки обвили его, вцепившись в ткань его куртки. — Будь осторожна, — прохрипел он ей в ухо. — Ради всего святого… выживи. Потом он оттолкнулся, его глаза блестели неестественным блеском. Он бросил последний, сложный взгляд на Гермиону — уже без ненависти, с немым вопросом и тяжёлым грузом ответственности, который он на неё возлагал. — Держи её. Спаси. Или я найду тебя. И, не оглядываясь, он активировал аппарат в руке. Пространство вокруг него задрожало, и он исчез с тихим хлопком, оставив после себя запах озона и щемящую пустоту. Бой тем временем катился к своей кульминации. Уизли, сцементированные горем по Сириусу и яростью за свой дом, дрались как демоны. Молли, в одном халате, с растрёпанными волосами, выписывала заклинания такой силы и точности, что даже видавшие виды Пожиратели отступали. Артур, бок о бок с ней, парировал атаки, его лицо было сосредоточено и спокойно — он защищал своё гнездо. Рон и Луна сражались на ступенях лестницы. Луна, с её безумной, внезапной точностью, отправляла в противников самые невообразимые чары, которые почему-то работали. Рон, красный от напряжения, прикрывал её, его движения стали увереннее, жёстче. Они были странным, но идеально слаженным дуэтом — прагматичная ярость и сюрреалистичная точность. И всё это было лишь фоном для Него. Волан-де-Морт появился в развороченном дверном проёме неспешно, как хозяин, пришедший забрать своё. Его высокая, костлявая фигура источала леденящий холод. В руках его не было палочки — она, казалось, и не нужна была. Магия вилась вокруг него тёмным, пульсирующим сиянием. Его щелевидные красные глаза обвели зал, проигнорировав Молли, Артура, всех. Они нашли Гермиону и Нарциссу на лестнице. — Предательница, — его голос был шипящим, тихим, но он перекрыл все звуки битвы. — И грязнокровка, дерзнувшая похитить то, что принадлежит мне. Вы доставили мне… неудобство. Он медленно поднял руку. Палочка появилась в его пальцах из ниоткуда. Простой, почти невзрачный жест. Гермиона втолкнула Нарциссу за поворот лестницы, сама встала перед ней, подняв палочку. Её ум лихорадочно соображал, ища слабое место, любой трюк, любую возможность. Рядом с ней встал Рон, пыхтя, его палочка была направлена на Тёмного Лорда. — Отойди от неё, Рон! — крикнула Гермиона. — Сама отойди! — огрызнулся он, но не сдвинулся с места. Волан-де-Морт… улыбнулся. Это было самое страшное. Холодное, безжизненное растягивание губ, не имеющее ничего общего с радостью. — Преданность. Как трогательно, — прошипел он. — И как бесполезно. Его палочка дрогнула. Зелёный свет, ослепительный, всепоглощающий, страшный в своей чистоте и простоте, вырвался из её кончика. Это не было заклинание, брошенное в ярости. Это был приговор. Хладнокровный, точный, не оставляющий шансов. Он летел не в Гермиону. Не в Нарциссу. Он летел в Рона. Рон увидел его. Его глаза расширились. Он, кажется, даже попытался что-то крикнуть, поднять щит… Но «Авада Кедавра» Волан-де-Морта не оставляла времени. Она не вспышка — она мгновение. Зелёный свет озарил его лицо, выхватив из полумрака каждую веснушку, каждую морщинку удивления. И погас. Рон Уизли не упал. Он осел. Беззвучно, как марионетка с обрезанными нитями. Его тело мягко сползло по ступенькам лестницы и замерло, глаза, ещё секунду назад полные ярости и жизни, смотрели в потолок ничего не видящим, стеклянным взглядом. Наступила тишина. На долю секунды. Тишина шока, непонимания, разрывающей душу пустоты. И её разорвал звук. Не крик. Не вопль. Это был стон. Длинный, горловой, животный стон абсолютной, вселенской боли. Он вырвался из груди Луны Лавгуд, стоявшей в двух шагах. Она не бросилась к нему. Она просто упала на колени, её странные, бледные глаза, всегда смотревшие куда-то вдаль, теперь были прикованы к его неподвижному лицу. Из её горла продолжал вырываться этот немой, душераздирающий вой, звук разбивающегося хрустального мира. Она схватилась за свои светлые волосы, будто пытаясь вырвать их с корнем, и просто качалась на коленях, глядя на него, её тело билось в беззвучной истерике. Молли Уизли обернулась. Увидела. Её лицо стало маской из чистого, необработанного горя. Она не закричала. Она… завыла. Звук, от которого кровь стыла в жилах. И её ярость, вся её материнская мощь, обратилась в одно русло — на Тёмного Лорда. Она ринулась вперёд, не думая о защите, извергая из своей палочки не заклинания, а саму суть своего отчаяния — поток чистого, белого огня, плача и мести. Волан-де-Морт, слегка удивлённый такой силой, отклонил удар, но отступил на шаг. Его планы были нарушены. Цель — демонстрация, наказание — была достигнута с лихвой, и даже перевыполнена. Он видел смерть в глазах этой женщины и знал, что с безумцами, которым нечего терять, шутки плохи. — Уходим, — прозвучал его холодный, безразличный приказ в общем гвалте. Пожиратели, многие из которых тоже были потрясены прямолинейной жестокостью Хозяина и яростью защитников, начали отступать, прикрываясь дымовыми завесами и щитами. А в Норе, на ступенях лестницы, лежало тело Рона Уизли. А рядом с ним, на коленях, билась в тихой, сокрушительной агонии Луна Лавгуд, её странный, прекрасный мир, в котором всегда находилось место чудесам, был окончательно и бесповоротно разбит одним единственным зелёным лучом. И над всем этим висел вопль Молли — звук, который отныне будет эхом звучать в стенах этого дома, пропитанного уже не только теплом и пирогами, но и вечной, ледяной потерей.