Подполье

Три месяца спустя: Аврорат Мистерства магии напоминал раненого зверя: шумный, суетливый, но в его глубине пульсировала хроническая боль от потерь. Гарри, Гермиона и Луна стали частью этого механизма не по призванию, а по необходимости — чтобы заполнить пустоту, которую оставила война. Гарри погрузился в работу с мрачной, методичной яростью, превращая каждое задержание в попытку загладить вину, которой не было конца. Луна, с её нестандартным видением, неожиданно оказалась гениальным аналитиком, расшифровывающим узоры магических подписей там, где другие видели хаос. Её тихий голос в отчётах стал легендой. А Гермиона... Гермиона работала. Чётко, эффективно, безупречно. Но её мысли были далеко от папок и протоколов. Они были в маленьком каменном коттедже на окраине Уайтериджа, купленном на её скромные сбережения и — после долгих, мучительных судебных процессов — на конфискованную часть состояния Малфоев, которую Нарциссе удалось отсудить как «средства, добытые под принуждением». Коттедж не был домом. Он был крепостью, лабораторией и полем битвы одновременно. Драко жил там как нежеланный призрак. Он терпел присутствие Гермионы — эту «выскочку-грязнокровку», спасшую его мать, — сквозь стиснутые зубы. Их перемирие было хрупким, построенным на молчаливом договоре: не трогать прошлое, не произносить определённых имён (Рон, Люциус, Волан-де-Морт), и делить пространство, как вражеские генералы делят карту. Он видел, как меняется его мать, и это пугало его больше, чем Азкабан. Она училась готовить на обычной плите, смеялась над магловскими «телевизионными программами» и по вечерам читала книги, которые он в детстве сжигал бы не задумываясь. Однажды ночью: В их спальне царила тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в камине. Воздух был тёплым, пахнущим воском, кожей и её шампунем — жасмином, который Гермиона покупала теперь специально. Нарцисса сидела на краю кровати в шёлковом халате, цвета слоновой кости. Она смотрела на огонь, но всё её внимание было приковано к Гермионе, которая медленно вынимала из ящичка прикроватной тумбы небольшой предмет, завернутый в мягкую ткань. — Закрой глаза, моя принцесса, — прошептала Гермиона. Голос её звучал нежно, но в нём слышался оттенок сосредоточенности — того же, с каким она когда-то разгадывала руническую головоломку. Это слово — «принцесса» — было их шуткой, горьковатой и нежной одновременно. Насмешкой над утраченным титулом и новым, тайным посвящением. Нарцисса послушно опустила веки. В темноте обострились другие чувства. Она услышала, как шуршит ткань, почувствовала, как Гермиона встаёт перед ней на колени на толстом ковре. Пальцы, знакомые и до сих пор каждый раз новые, коснулись завязок халата. — Что ты задумала? — спросила Нарцисса, и в её обычно ровном голосе проскользнула лёгкая, едва уловимая дрожь ожидания. Не страха, а того возбуждения, что рождается из полного доверия и снятия контроля. Халат соскользнул с её плеч. Потом — лёгкий щелчок застёжки бюстгальтера. Прохладный воздух комнаты коснулся кожи, и сразу же его сменило тёплое дыхание Гермионы где-то рядом с ключицей. Затем прикосновения рук — не просто ласкающих, а изучающих. Гермиона обвела контуры её груди, будто запоминая на ощупь, снова и снова. Большие пальцы провели по уже затвердевшим соскам, задержались, сжали — сначала легко, потом сильнее, вызывая у Нарциссы резкий, сдавленный вдох. — Ты так отзываешься на каждый раз, — пробормотала Гермиона себе под нос, как учёный, отмечающий успешный эксперимент. Она прижалась к спине Нарциссы, обнажённой кожей к коже. Трение, медленное и намеренное. Её руки скользнули вниз, к животу, к тёплой шелковистой ткани трусиков, которые вскоре последовали за всем остальным. Нарцисса позволяла, её тело становилось податливым, жидким от этого методичного, обволакивающего внимания. Пальцы Гермионы нашли вагину. Не сразу, не вторгаясь, а сначала обрисовав её контуры снаружи, поглаживая, дразня. Она почувствовала влажность, жар. Кончиком пальца коснулась клитора, уже набухшего и чувствительного, заставив Нарциссу вздрогнуть всем телом. — Ты уже мокрая для меня, — констатировала Гермиона, и в её голосе прозвучала тихая, властная нежность. Это не было вопросом. Она раздвинула половые губы — медленно, почти церемониально. И вошла. Не пальцем сразу, а сначала тем предметом, что достала из шкатулки. Он был прохладным, гладким, совсем другим на ощупь. Вибратором. Но не грубым инструментом, а продолжением её воли, её желания дарить новые ощущения. Он вошёл легко, заполнив, и Нарцисса издала долгий, низкий стон, когда Гермиона включила его на самой слабой вибрации. Это был не просто физический стимул. Это была магия иного рода — магия беззащитности и тотального доверия, когда один человек вручает другому ключи от собственного тела, чтобы тот открыл в нём новые страны. — Давай, — прошептала Гермиона, прижимаясь губами к её уху, — давай не просто займёмся сексом. Давай… напишем его красиво. Каждый раз — как новую главу. Только для нас. И она начала вести этот странный, интимный дирижёрский танец — одной рукой управляя вибратором внутри, другой лаская грудь, губами выписывая поцелуи вдоль шеи и плеча. Это не было животным соединением. Это было творчеством. Совместным сочинением симфонии на коже и нервах, где каждая нота — вздох, каждый аккорд — дрожь, а кульминация, к которой они медленно, неуклонно двигались, должна была стать не просто оргазмом, а актом утверждения: Мы здесь. Мы живы. И это — наш выбор. Нарцисса, с закрытыми глазами, отдавалась этому. В её сознании не было места прошлому, страхам, Драко или войне. Был только голос Гермионы, её руки, её намерение, и нарастающая, ослепительная волна чувств, которую та выстраивала внутри неё, кирпичик за кирпичиком, прикосновение за прикосновением. Это было больше, чем удовольствие. Это была победа над одиночеством, выкованная в этой тихой комнате, под треск огня и шёпот любовницы. Визит: Альбус Дамблдор пришёл в коттедж в один из тех хмурых дней, когда дождь стучал в окна, словно пытаясь что-то напомнить. Он был тенью самого себя — ещё более прозрачным, измождённым битвой, которая отняла у него последние силы. Его визит не был сюрпризом; он был неизбежностью, как итоговая оценка. Гермиона встретила его одна. Нарцисса и Драко уехали в Лондон — на очередную встречу с судебным магистратом по делам о наследстве. — Вы пришли отговорить меня, — сказала Гермиона, не как ученица, а как равная. В её голосе не было вызова, только усталая готовность к бою. — Я пришёл, Гермиона, чтобы убедиться, что ты видишь путь под ногами, а не только огни впереди, — ответил Дамблдор. Его голос был мягок, но в нём не было и тени прежней отеческой теплоты. Это был голос стратега, оценивающего риски. — Нарцисса Малфой... она прошла через горнило, из которого редко выходят целыми. Её развод, её разрыв с прошлым — это акт невероятного мужества. Но сломанный меч, даже переплавленный, остаётся металлом, в структуре которого навсегда остались трещины. — Она не «сломанный меч»! — вспыхнула Гермиона. — Она сильнее, чем вы думаете. Она здесь. Она выбрала это. Она... — Гермиона запнулась, искажая слово, которое всё ещё обжигало губы. — Она, кажется, любит. — «Кажется» — это ключевое слово, моя дорогая, — Дамблдор откинулся в кресле, и в его усталых глазах отразилась вся бездна его тысячелетней мудрости и разочарований. — Любит ли она тебя, Гермиона Грейнджер? Или она любит спасение, которое ты олицетворяешь? Тихую гавань после шторма? Прощение, которого она не может добиться от себя самой? Разберись в этом. Потому что если однажды шторм внутри неё утихнет, и она оглядится на берег... ей может показаться, что гавань стала клеткой. Его слова не звучали как осуждение. Они звучали как холодный, безжалостный диагноз. — Вы хотите, чтобы мы расстались? — спросила Гермиона, и её голос дрогнул. — Нет, — Дамблдор покачал головой. — Я хочу, чтобы ты шла в этот союз с открытыми глазами, зная цену, которую может потребовать оплатить Нарцисса. Если ты любишь её — по-настоящему, а не как проект по спасению — то я могу пожелать тебе лишь упрямства, которого тебе не занимать. Но если вы разбежитесь... помни, что тебя предупреждали не о её злых намерениях, а о неизбежности её демонов. И о том, что твоё собственное сердце, в пылу битвы за неё, ты можешь забыть защитить. Он ушёл, оставив в комнате не драму, а тяжёлое, трезвое предзнаменование. И Гермиона, стоя у окна и глядя на уезжающую в дождь карету, понимала, что самая сложная битва в её жизни — это не битва за Нарциссу, а битва за понимание того, что такое их любовь на самом деле: исцеление или взаимная зависимость, будущее или красивая пауза в чужой трагедии. А наверху, в своей комнате, Драко, вернувшийся раньше и подслушавший часть разговора, сжал кулаки. Слова Дамблдора о «трещинах» отозвались в нём леденящим эхом. Он ненавидел Гермиону. Но впервые он задумался, не является ли она не тюремщиком его матери, а ещё одной жертвой в длинной череде жертв семьи Малфой. *** Год спустя. Уайтеридж: Осень снова пришла в Грейвуд, но на этот раз её краски казались не столько увядающими, сколько зрелыми, выстраданными. Коттедж перестал быть крепостью. Он стал домом — с притершейся мебелью, полками, где книги Гермионы стояли вперемешку с трактатами по старинной вышивке Нарциссы, и тихим, сложившимся ритмом дня. Перемирие с Драко переросло в хрупкое, но прочное перемирие с самим собой. Его брак с Асторией Гринграсс был не страстной любовью, а договором о взаимном спасении. Два сломленных наследника древних родов, нашедших в тихой, болезненной Астории (её проклятие крови уже давало о себе знать) и в замкнутом, изнурённом виной Драко что-то вроде родства душ. Свадьба была скромной, почти тайной. Нарцисса плакала, стоя в сторонке, и Гермиона держала её за руку — жест, который год назад был бы невозможен. Именно после этой свадьбы, вернувшись в их общую спальню, где пахло осенними яблоками и дымом, Нарцисса сделала это. Не на коленях. Не с цветами. Она стояла у камина, повернувшись к Гермионе, и её лицо в свете пламени было серьёзным и беззащитным, как в тот день, когда Луна раскрыла их тайну. — Я хочу, чтобы это было навсегда, — сказала она просто, без предисловий. Её голос был ровным, но в нём звенела сталь окончательного решения. — Не просто «пока тебе удобно» или «пока здесь безопасно». Я хочу связать с тобой свою жизнь магически, юридически, любым способом, который признаёт этот мир или отвергает его. Гермиона Грейнджер, выйдешь за меня замуж? Это не было предложением руки и сердца в классическом смысле. Это было предложением совместной судьбы — отчаянным, смелым и пугающим в своей окончательности. И Гермиона… замерла. Она любила Нарциссу. Эта любовь прожила в ней год, укоренилась, стала воздухом, которым она дышала по утрам. Но слово «навсегда», облечённое в форму завета, свадьбы, клятв… Оно вызвало не радость, а глухой, леденящий страх. Страх не перед чувствами, а перед формой. Перед тем, чтобы вписать их хрупкий, выстраданный союз в какие-то рамки. Сделать его публичным достоянием. Превратить в «историю», которую будут обсуждать, осуждать или восхищаться ею. — Я… мне нужно подумать, — выдохнула она, и увидела, как в глазах Нарциссы что-то надломилось и отступило, спрятавшись за мгновенно возведённую ледяную стену. — Не «нет». Ни в коем случае не «нет». Просто… «подумать». Она написала письма той же ночью. Три коротких, сбивчивых послания, полных её внутренней паники, которую она не могла показать Нарциссе. — Дамблдору — с вопросом не «можно ли», а «что это будет означать? Не предам ли я себя, согласившись на этот ритуал?». — Гарри и Луне — с криком о помощи в чистом виде. Они были её якорем, её связью с миром, который существовал до Нарциссы и должен был существовать после. Ответ от Дамблдора пришёл в виде старой, потрёпанной книги по магловской философии с закладкой на главе «Экзистенциализм и бремя свободы». Ни одного прямого совета. Только намёк. А Гарри и Луна приехали сами. Они появились на пороге коттеджа в Уайтеридже как вихрь тихого, странного счастья. Гарри выглядел… не исцелённым, но заштопанным. Шрамы души были видны, но они больше не кровоточили. А рядом с ним Луна светилась тем внутренним, абсолютно непостижимым светом, который делал реальность вокруг чуть более гибкой и волшебной. — Тем более, — сказала Луна своим звонким, воздушным голосом, попивая чай на кухне, — я беременна. Это было сказано ни к селу ни к огороду, — она ладонью потёрла едва заметный ещё живот, вызывая у Гермионы невольный, сбитый с толку смех. — Моя редисочка, — Гарри притянул её к себе и поцеловал в макушку. В его голосе, когда он говорил с ней, звучала нежность, которой Гермиона никогда раньше не слышала. — Вот к чему ты это сказала? — К тому, — Луна уронила голову ему на плечо, глядя на Гермиону своими огромными, ясными глазами, — что «навсегда» — это не про уверенность. Это про выбор. Его делают не тогда, когда всё ясно. Его делают в тумане. Как выбрал Гарри идти на верную смерть. Как выбрала ты остаться с Нарциссой тогда, в саду. Беременность — это тоже туман. Я не знаю, что будет. Но я выбрала это «не знаю» с ним. — Она кивнула на Гарри. Гарри вздохнул, смотря на Гермиону своими зелёными, теперь более спокойными глазами. — Дамблдор когда-то сказал мне, что мы должны выбирать не между правильным и лёгким, а между страхом и любовью. Ты не боишься её, Гермиона. Ты боишься… того, во что это может превратиться. Боишься, что свадьба сделает ваши чувства музейным экспонатом. Но, — он сделал паузу, — разве то, что вы построили здесь, не сильнее любой церемонии? Разве кольцо или клятва могут это сломать? Они могут только… засвидетельствовать. Перед вами самими. Перед миром, который, в общем-то, уже всё понял. Они уехали с наступлением темноты, оставив после себя в коттедже не ответ, а тихое пространство для размышления. Гермиона стояла у окна, глядя на огонёк их автомобиля, растворяющийся в тумане Грейвуда. Нарцисса молча подошла сзади, не прикасаясь. Её дыхание было ровным. — Я не требую ответа, — тихо сказала она. — Я предложила путь. Ты вправе выбрать другой. Или остаться здесь, на этом перекрёстке, столько, сколько потребуется. Гермиона обернулась. Она увидела в её глазах не мольбу, не разочарование, а ту самую твёрдую, бездонную глубину, которая когда-то её и привлекла. Глубину, способную выдержать и её сомнения. «Навсегда» всё ещё пугало. Но пугала и мысль отвернуться от этой глубины, от этого тихого мужества, от женщины, которая научила её, что любовь может быть не пламенем, а тёплым, ровным очагом в доме, пережившем бурю. Она ещё не сказала «да». Но впервые за эти сутки она перестала искать причины сказать «нет». Она просто взяла руку Нарциссы, сплела их пальцы и прижала эту сплетённую ладонь к своему сердцу, которое билось тревожно, но уже не в панике. А в предвкушении выбора, который нужно было сделать не умом, а всей своей израненной, упрямой, любящей душой. И за окном, в сером лесу Уайтериджа, медленно падал первый снег — чистый, тихий и безмолвный, как обещание, которое ещё предстояло дать. *** Утро. Пробуждение: Гермиона проснулась не от звука, а от ощущения. От нежного, но настойчивого движения ткани по её бёдрам. Сквозь сон она почувствовала, как Нарцисса, скользя ладонями под одеялом, медленно стягивает с неё тонкие шёлковые шорты. Она не сопротивлялась, лишь глубже вдохнула, утопая в тепле простыней и предвкушении, которое уже пульсировало в нижней части живота. Затем прикосновение. Не сразу на самое сокровенное, а окольными путями. Губы Нарциссы прижались к внутренней стороне её бедра, оставляя влажный, горячий след. Поцелуй, ещё один — медленный, почти ленивый. Гермиона замерла, её тело натянулось как струна. Она чувствовала дыхание любовницы на своей коже, слышала его учащённый ритм. И только потом — язык. Нежный, как кисть художника, он не атаковал, а рисовал. Он обводил контур её половых губ, скользил по складкам, изучал каждый сантиметр с благоговейным вниманием. Это был не просто поцелуй — это было приветствие, посвящение новому дню, новому этапу их жизни. — Доброе утро, моя хорошая, — прошептала Нарцисса прямо в её кожу, и её низкий, хрипловатый от сна голос прозвучал как мурлыканье большой кошки. Она обхватила бёдра Гермионы, удерживая её, когда та невольно заёрзала, не в силах сдержать волну нарастающего возбуждения. А затем её губы сомкнулись вокруг её клитора, и мир для Гермионы сузился до этой одной-единственной точки света и тепла. Не просто сосание, а всасывание, глубокое, ритмичное, такое, от которого перехватывало дыхание. Язык Нарциссы не прекращал своей работы, доводя каждое движение до совершенства. — Цисси… — простонала Гермиона, её пальцы вцепились в простыни. Это был не крик, а сдавленная мольба, выдох, полный такой отчаянной нежности, что у самой Нарциссы дрогнули веки. В этот момент Нарцисса подняла голову. Её глаза, тёмные и бездонные, встретились с глазами Гермионы. В них не было ни тени насмешки или превосходства — только абсолютная, обжигающая любовь и нежность. Она наклонилась и поцеловала Гермиону в лоб, мягко, как целуют ребёнка. — Я люблю тебя, — тихо сказала она, и это прозвучало важнее любой клятвы. Затем она снова опустилась, но теперь её пальцы присоединились к губам. Два пальца, скользкие от её слюны и возбуждения Гермионы, вошли в неё медленно, уважительно, заполняя до самых глубин. Это было не вторжение, а соединение. Именно тогда, глядя в её глаза, чувствуя её внутри себя, в каждой клетке своего тела, Гермиона поняла. Страх растаял, как иней на солнце. Осталась только эта женщина, её прикосновения, её любовь, которая была её домом. — Я выйду за тебя замуж, — выдохнула она, и её голос сорвался на тихий, счастливый скулёж, когда Нарцисса двинула пальцами глубже, найдя то самое чувствительное место внутри. Волна накрыла её не взрывом, а долгой, бесконечной серией спазмов, которые казались вымывающими из неё всё лишнее — все сомнения, всю боль прошлого. Она кончила тихо, с рыданием в горле, цепляясь за Нарциссу как за единственную твердь в мире, превратившемся в океан чистого чувства. Нарцисса не отпускала её. Она вынула пальцы, мягко обняла, прижала к себе. И начала целовать. Не страстно, а бесконечно нежно: её заплаканные веки, кончик носа, уголки губ, с которых ещё не сошла улыбка. Она целовала её как самое драгоценное, хрупкое сокровище, которое ей когда-либо доверяли. — Мой ответ — да, — прошептала Гермиона в промежутке между поцелуями. — Всегда да. Свадьба. Свидетельство: Их свадьба не была пышной. Она прошла в том же самом саду Норы, но теперь в нём пахло не осенним увяданием, а летними травами и надеждой. Были все Уизли — от Артура, крепко пожимавшего руку Нарциссе, до Джинни, чьи глаза всё ещё хранили боль, но в которых теперь жило и горькое понимание. Был Дамблдор, выглядевший почти призрачно, но с тёплой улыбкой в глазах. Был Гарри с сияющей Луной, державшиеся за руки. Был Драко, бледный и напряжённый, но стоявший рядом со своей хрупкой Асторией, чья рука в его была тонкой, но твёрдой. И был он. Люциус Малфой. Он стоял в тени старой яблони, неприглашённый, незваный. Его лицо было маской ледяного презрения, но в сжатых кулаках и в нервном подёргивании века, когда Нарцисса и Гермиона поцеловались — долго, нежно, не обращая на него внимания, — читалось что-то большее. Бессильная ярость. Понимание окончательной, бесповоротной потери. Он не произнёс ни слова, лишь прохрипел что-то, отвернулся и растворился в сумраке, как и пришёл. Альбус Дамблдор поднял бокал. Тишина воцарилась сама собой. — Мы собрались здесь сегодня, — начал он, и его голос, тихий, но слышимый каждому, был полон не веселья, а глубокой, мудрой радости, — чтобы засвидетельствовать не самое обычное чудо. Чудо не рождения, а второго рождения. Чудо не первой любви, а любви последней — той, что приходит после всех бурь, выстраданной, взрослой и оттого бесконечно ценной. Они прошли через огонь и тьму, чтобы найти свет не в магии, а в глазах друг друга. Так выпьем же за Гермиону и Нарциссу. За их мужество. За их упрямство. И за их тихое, непобедимое счастье, которое они отвоевали у самой судьбы. За любовь, которая сильнее крови, сильнее страха, сильнее смерти. И сад взорвался аплодисментами — негромкими, искренними, слегка неловкими, как и всё, что было связано с Уизли. И в этом звуке не было ни капли фальши. Только признание. Год спустя. Бытие: В особняке Гринграссов пахло лечебными травами и тихой грустью. Драко и Астория жили в мире взаимной осторожности и бережной заботы. Они учились быть друг для другом не страстью, а пристанью — тихим местом, где можно переждать боль. Иногда по ночам, когда проклятие давало о себе знать, Драко просто держал её холодные пальцы в своих, и этого было достаточно. Это была не та любовь, о которой пишут в сказках. Это была любовь-спасение, и для них обоих она значила больше любой страсти. Гарри и Луна Поттер жили в смешанной радости и хаосе. Их сын, Гектор (Луна настаивала, что имя должно звучать как «защитник очага», и Гарри, капитулировав, лишь улыбался), был маленьким существом с серьёзными зелёными глазами отца и способностью замирать, прислушиваясь к чему-то невидимому, как мать. Гарри, глядя на них, наконец-то начал понимать, что такое мир без войны. Это был не покой, а иное сражение — за чистые пелёнки, за сон, за каждый новый день, наполненный смехом Луны и тёплым комочком на его груди. А в каменном коттедже на краю Грейвуда жизнь текла своим, выверенным за два года ритмом. Гермиона и Нарцисса по-прежнему познавали свои тела, но это познание перестало быть исследованием новых земель. Оно стало ритуалом возвращения домой. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждая тихая ночь, проведённая в сплетении конечностей, были не открытием, а подтверждением. Подтверждением того, что они знают друг друга наизусть, и это знание — самое большое богатство. Они ссорились из-за книг, оставленных не на той полке, и смеялись над магловскими кулинарными шоу, и молча сидели у камина, просто держась за руки. Их любовь не стала спокойной. Она стала глубокой. Как корни старого дерева, уходящие в самую сердцевину земли. И в этой глубине была вся боль прошлого, весь страх будущего и непоколебимая, тихая уверенность в том, что они выбрали правильно. Что «навсегда» — это не слово. Это — это вот это утро, этот взгляд через стол, это тёплое тело рядом в холодной постели. Это каждый новый день, который они встречали и проживали вместе, медленно, неспешно, счастливо. И финальные строки: А за окном коттеджа, в сером лесу Уайтериджа, снова кружились листья. Но Гермиона и Нарцисса больше не боялись осени. Они знали, что у них есть очаг, который переживёт любую зиму. И самое главное — друг друга, чтобы согревать его своим дыханием, своими телами и своей тихой, непобедимой, вечно обновляющейся любовью. Послесловие, или Несколько слов о выборе: Альбус Дамблдор был мудр. Он видел глубину трещин в душах и силу течений, способных разбить даже самый крепкий корабль. Его предупреждение было не злым, а горьким — от знания цены, которую взимает жизнь за счастье. Но есть и другая мудрость. Мудрость сердца, которое, вопреки всем расчётам и прогнозам, выбирает верить. Выбирает идти в туман, держась за руку того, кто стал самым ясным смыслом в этом непонятном мире. Гермиона и Нарцисса послушали его совет. Они вняли его предостережениям. А затем — сделали свой собственный выбор. Не из упрямства, а из глубочайшего понимания, что иногда единственный способ проверить прочность моста — это ступить на него. Что любовь — это не отсутствие страха, а решение быть рядом, даже когда страшно. Эта история — не о том, что советы мудрецов бесполезны. Она о том, что последнее слово всегда остаётся за тем, кто любит. За тем, кто, взвесив все «но» и «если», находит в себе смелость сказать: «А всё-таки — да». Любите. Будьте любимы. И доверяйте тому тихому, упрямому голосу внутри, который знает дорогу к вашему дому — даже если все карты мира утверждают, что его не существует. С почтением,Максим&Максима Конец.