kiss it better

      Оскар морщится от боли.       Он подносит руку к подбородку, где ощущается лёгкое покалывание, которое быстро проходит, и задаётся вопросом, какую травму получил его соулмейт на такой незаметной части тела. Он не понимает, как вообще можно повредить подбородок, но не слишком беспокоится, ведь боль проходит быстро, значит, ничего серьёзного не случилось.       В мире, где соулмейты могут чувствовать физическую боль друг друга, Оскару немного жаль свою вторую половинку. Он всегда мысленно извиняется, когда ударяется пальцем ноги, режет палец бумагой или обжигает колени о ковёр, хотя и знает, что его соулмейт чувствует боль в меньшей степени.       Но чаще всего он думает о нём во время гонок. Он не часто получает травмы, несмотря на рискованный характер его работы, но не может не задаваться вопросом, что было бы, если бы это случилось. Он не знает, как бы он извинялся, если бы попал в серьёзную аварию и причинил своему соулмейту боль и смятение.       Что ж, нельзя сказать, что у него не было травм. Он помнит самую страшную из них, — в 2021 году, когда у него сильно болели рёбра и живот. Он принял несколько обезболивающих и попытался сосредоточиться на чем-то другом, — кажется, тогда проходила квалификация Гран-при Бельгии, — но ему было очень грустно. Он хотел только одного — утешить своего соулмейта, быть рядом с ним.       Он не хочет, чтобы с тем случилось то же самое. Хотя его мысли то и дело возвращаются к аварии в Зандворте, наверное, уже слишком поздно что-то менять. Тем не менее он делает всё возможное, чтобы не пострадать — ради себя и своего соулмейта.       По большому счёту, такие кратковременные и слабые боли, как та, что только что пронзила его подбородок, это пустяки. Он задаётся этим вопросом всего на секунду, после чего его уводит какой-то менеджер или сотрудник, и эта мысль улетучивается из его головы.       Оказывается, его вызвали на пресс-конференцию. Он даёт несколько интервью, в основном повторяя одни и те же три фразы о Лас-Вегасе, новой трассе и надежде на высокую скорость в эти выходные. Он не знает, сколько это займёт, и винит в этом Лас-Вегас, который испортил ему восприятие времени.       Но в конце концов он возвращается в моторхоум и на мгновение обретает уединение.       — Хэй, Оскар, — знакомый британский акцент нарушает его минутное спокойствие, но он не испытывает особого раздражения.       — Привет, Ландо, — говорит он, слегка помахивая рукой и отодвигаясь на скамейке, чтобы освободить место.       Ландо замечает это и садится рядом с австралийцем. Оскар бросает пару взглядов на оживлённый паддок, пока Ландо задумчиво смотрит вдаль.       Его тёмные кудри, загорелая кожа и голубые, как океан, глаза всегда заставляют сердце Оскара биться чаще. Оскар знает, что, наверное, часами просто смотрит на лицо Ландо, но ему всё равно этого мало. И всё же, даже имея степень бакалавра в области «лица Ландо», ему требуется секунда, чтобы понять:       — Ты побрился?       Его лицо чистое, все следы бородки или усов полностью исчезли. Глядя на чисто выбритое лицо, Оскар вдруг понимает, что у него есть вполне невинный и совершенно безопасный повод задержать взгляд на Ландо. Его собственное лицо расплывается в милой, широкой улыбке с показавшимися зубами, и Оскар мысленно благодарит Америку за Пятую поправку и право хранить молчание.       — Ага, — отвечает Ландо, всё ещё улыбаясь, — но я порезался вот здесь.       Он показывает на небольшой пластырь на подбородке. Оскар сочувственно кивает, но его больше отвлекает надутое выражение лица.       — Ты хорошо выглядишь, — застенчиво бормочет Оскар.       — Эй, Ландо, — вмешивается Джон, появляясь перед ними. Ландо мысленно благодарит его за то, что тот отвлекает его от румянца, заливающего щеки. — Ребята в гараже хотят обсудить стратегию перед FP3. Нам стоит туда заглянуть.       — Конечно, — говорит Ландо, поднимаясь со скамейки. Он оглядывается на Оскара с лёгкой ухмылкой на лице. — И спасибо, Оскар.

***

      — Вегас — полный отстой, — бормочет Ландо, пиная камешек на дороге. Они с Оскаром прогуливаются по паддоку после ужасной квалификации (16-е место у Ландо, 19-е у Оскара). Им бы сейчас быть со своими инженерами и Андреа, обсуждать, как выбраться из этой передряги, но они умудрились ускользнуть ото всех важных людей и теперь просто слоняются без дела. К счастью, в темноте двух расстроенных пилотов McLaren не так просто заметить.       — Мы можем всё наверстать, — монотонно и механически отвечает Оскар.       — Ага, — вздыхает Ландо, всё ещё с покорным видом, но затем поднимает взгляд на Оскара.       Австралиец в ожидании приподнимает бровь.       — Можем… наверстать, да.       — Думал, мы сюда пришли грустить? — с удивлённой улыбкой говорит Оскар. — Если бы нам была нужна мотивационная речь, следовало остаться в гараже.       — Что ж, я решил, что с унынием покончено. Подумай сам, мы же в Лас-Вегасе! Завтра у нас гонка, так что мы можем пойти куда-нибудь, напиться и отпраздновать наш подиум, или победу, или… что там у нас будет в этом грёбаном Лас-Вегасе.       Оскар заливисто смеётся.       — Я рад, что тебя хоть что-то мотивирует, но не могу сказать, что я большой фанат Вегаса.       Ландо кивает, вероятно, вспоминая все те случаи, когда Оскар в этом сезоне пропускал вечеринки и другие мероприятия. Он был скромным парнем и в основном наслаждался своими успехами за хорошей едой, общением с семьёй и крепким сном. Впрочем, Ландо несколько раз удавалось вытащить его из скорлупы и затащить в клуб. Это было не самое любимое занятие Оскара, но он не мог отрицать, что ему нравилась атмосфера после гонок, когда он стоял посреди танцпола, его кровь бурлила от выпивки, а Ландо Норрис стоял за диджейским пультом.       И, кажется, Ландо это прекрасно понимает. В его глазах озорно поблёскивает огонёк, пока он обдумывает, что сказать дальше.       — Оскар… — протягивает он с таким сильным акцентом, что практически не обращает внимания на букву «р» в его имени, — ты не хочешь прийти отпраздновать с твоим старым добрым товарищем по команде, если у нас всё получится? С твоим бедным, бедным товарищем по команде, который и так с трудом находит в себе мотивацию? Тебе не кажется, что ему было бы гораздо легче, если бы он знал, что ты придёшь отпраздновать с ним?       Это странно, думает Оскар, потому что он не совсем понимает, зачем Ландо вообще хочет его видеть. И зачем ему было приглашать Оскара на другие вечеринки. Оскар не считает себя особо интересным человеком и уж точно душой компании. Но приглашения Ландо, какими бы легкомысленными они порой ни казались, искренни. Оскар не знает, почему так легко поддаётся на уговоры (читай: влюбляется) в этого парня (хотя нет, знает, но дело не в этом), но он принимает приглашение с неловкой поспешностью.       — Ладно, — выдыхает он, пытаясь изобразить раздражение, но у него ничего не выходит. — Если это поможет тебе добиться успеха, я, пожалуй, приду на вечеринку.       Лицо Ландо озаряется, и все сомнения Оскара в том, что он принял неверное решение, улетучиваются. Он готов на гораздо, гораздо более безумные поступки, лишь бы снова увидеть это выражение на лице Ландо.       — Вот это мой мальчик! — восклицает Ландо, обнимая Оскара за плечи.       И, чёрт, Оскар знает, что Ландо сказал это с самыми дружескими намерениями, но его это всё равно задевает. По глупости он позволяет себе представить, что Ландо сказал бы это с другим значением, в другом контексте и другим тоном.       Он так увлекается своими фантазиями, что не замечает камешек, — возможно, тот самый, который Ландо пнул раньше, — перед собой. Если бы он обратил на это хоть малейшее внимание, то мог бы избежать столкновения или наступить на него, что привело бы к минимальным последствиям. Вместо этого его нога скользит по камню как раз таким образом, чтобы он потерял равновесие и…       Он не падает, как ни странно. Он спотыкается, шатается на ноге и, конечно же, повреждает её, но не падает лицом вниз на цемент. Поднимаясь на ноги, он понимает, что это благодаря сильной, загорелой руке, которая держит его за плечо.       — Ты в порядке, приятель? — обеспокоенный голос Ландо выводит Оскара из состояния шока.       — Да, — выдыхает Оскар, — спасибо за это.       — Нельзя допустить, чтобы мой товарищ по команде умер до гонки, — говорит Ландо, чувствуя, как у него подкашивается рука. Оскар одет в толстую толстовку McLaren, но ему холодно от потери контакта.       В правой стопе у него тупая пульсирующая боль, ничего серьёзного, но он решает приложить лёд, прежде чем станет хуже. Он говорит об этом Ландо, и старший предлагает вернуться в гараж. Они делают всего несколько шагов, прежде чем Ландо вздыхает.       — Раз уж ты об этом заговорил, у меня тоже ужасно болит нога. Наверное, просто устал от ходьбы.

***

      — Удачи, помни о своём обещании.       Ландо протягивает руку для удара кулаком, на что Оскар быстро отвечает взаимностью.       — Спасибо, и тебе тоже. Надеюсь, это придаст тебе мотивации для хорошей гонки, — улыбается Оскар.       — Дружище, я уже представляю свой наряд и всё остальное. И твой тоже, только не приходи в рубашке с папайей! — поддразнивает старший.       Оскар запрокидывает голову от смеха:       — Я их не так уж часто ношу! Особенно в клуб.       — Мы ещё посмотрим.       Они обмениваются последними словами, прежде чем Оскар возвращается в свой гараж. В мгновение ока он надевает шлем, устраивается на сиденье и выезжает на Лас-Вегас-Стрип для прогревочного круга.       Преимуществ у девятнадцатой позиции на стартовой решётке немного, но, глядя на восемнадцать болидов Формулы 1 перед собой, сверкающих под яркими огнями Вегаса, Оскар решает, что это не самый худший вариант в мире.       К тому же, всё ещё можно отыграться. Он слышал эту фразу бесчисленное количество раз после вчерашней квалификации, и всё же не может понять, почему сейчас она звучит у него в голове исключительно голосом одного конкретного британца.       Затем огни мигают, Оскар крепче сжимает руль, и свет гаснет.       С этого момента для Оскара существует только полный фокус. Первый поворот, обгон. Второй сектор, защита позиции. Второй круг. Ему удаётся пробиться в середину пелотона, и он приятно удивлён темпом машины, особенно если сравнивать с тем, что было вчера.       Он слишком хорошо знает, что не стоит строить иллюзий в самом начале, но, приближаясь к третьему кругу, всё же с облегчением понимает: у них как минимум есть темп, чтобы бороться в этой гонке. Мысль о том, что ему придётся пробиваться из задней части решётки в переднюю, только усиливает его желание победить.       Сейчас он едва опережает Ландо, хотя это не важно. Когда он в кокпите, его ничто не беспокоит, кроме его собственной гонки.       Когда они приближаются к 16-му повороту, Оскар пытается догнать Haas. Он знает, что не сможет обогнать его сейчас, но если бы он мог просто пройти этот поворот и выиграть всего несколько десятых секунды…       Он входит в поворот, готовясь пройти апекс, и… слышит что-то. Слабо слышен рёв двигателя, но позади него раздаётся безошибочный визг шин, теряющих управление. Размытое пятно огненно-оранжевых искр в его периферийном зрении подтверждает подозрения, что с кем-то что-то пошло совсем не так.       Он это слышит, видит, но вот почувствовать уж никак не ожидает. Вдруг боль пронзает всё его тело. Он в шоке и чертовски сбит с толку, но даже когда боль грозит полностью овладеть им, он остаётся за рулём. Костяшки пальцев белеют, руки немеют, но он цепляется в руль всем своим существом. Выйдя из поворота, он наконец может перевести дыхание.       Но дышать ужасно больно. У него сильно болят рёбра, спина и живот. Тяжёлая боль давит на всё его и без того чувствительное тело. Руки тоже сводит судорогой, хотя это почти незаметно по сравнению с более серьёзной проблемой с животом. Голова слегка пульсирует, и он не уверен, головная боль ли это боль, или боль от другой травмы.       Его сердце и мозг работают почти так же быстро, как и машина, пытаясь синхронизировать тело и разум. Первая мысль, которая приходит ему в голову, — это, должно быть, боль его соулмейта, ведь он, — к лучшему или к худшему, — всё ещё находится в разгаре скоростной гонки Ф1. Затем он задаётся вопросом: если это так, то боль не может быть вызвана той машиной, которая попала в аварию, верно?       За исключением того, что боль в теле ощущается именно так. Ему повезло, что за всю его гоночную карьеру произошло всего несколько аварий, но если они всё-таки случались, то оставались с ним навсегда. Невозможно забыть ощущение, когда ты неудержимо врезаешься в стену на скорости 300 км/ч.       Значит, он чувствует боль водителя той машины — своего соулмейта. Подождите, его соулмейт — это водитель? Должно быть, это был пилот позади него, раз он так хорошо это видел и слышал. Но позади него был…       — Оскар, Ландо вылетел на 16-м повороте и врезался в барьер.       Радио звучит приглушённо и нечётко, но сообщение понятно. Вот только ему это было совсем не нужно. Он и так это чувствует.       И если эта ужасная боль это именно то, что он чувствует, то насколько сильно сейчас на самом деле страдает Ландо?       — С ним всё в порядке? — задыхается Оскар, в его голосе слышатся паника и беспокойство. Это совершенно не похоже на австралийца, так волноваться на трассе, но, чёрт возьми, он сейчас слишком сильно переживает. Его тело борется за то, чтобы сохранить контроль, разум борется с бурей негативных мыслей и эмоций, и всё это время он мчится по улицам Лас-Вегаса.       — С ним всё в порядке, скорую помощь уже вызывают.       С одной стороны, Оскара пугают последствия. Скорая помощь, — особенно в стране с бесплатным здравоохранением, — означает, что всё очень плохо, верно? Но он отгоняет эти мысли и обнаруживает, что больше рад тому, что Ландо получает необходимую помощь, и быстро.       — Держите меня в курсе, — выдыхает он, всё ещё мучительно ощущая боль в рёбрах и груди.       Как будто этого было мало, сердце тоже начинает болеть. Не физически (к счастью, потому что он не хочет даже представлять, что было бы, если бы посреди гонки случился сердечный приступ), оно болит за Ландо. В мыслях он видит яркую улыбку парня и прищуренные глаза, когда тот восторженно рассказывает про невероятную вечеринку, которая их ждёт после успешной гонки. Оскар знает, какой груз вины и печали остаётся после аварии или любого DNF, и ему так грустно думать о том, что сейчас чувствует Ландо.       Напоминая себе, что он всё ещё на трассе, он достигает конца прямой, входит в последний поворот и завершает ещё один круг. Его разум борется за концентрацию между тем, что важно, — пройти первый поворот идеально, — и тем, что важнее всего, — Ландо Норрис его чёртов соулмейт.       Странно, как это оказалось почти на втором плане. Он всегда представлял себе грандиозный момент осознания того, кто его соулмейт. Но его разум так занят заботой о физическом и эмоциональном состоянии Ландо, о собственном теле и самой гонке, что эта мысль сейчас не так важна.       Честно говоря, он всё ещё не хочет об этом думать. Он знает, что все улики указывают на то, что это правда. Он вспоминает вчерашний день, когда у него болела нога, а Ландо жаловался на свою собственную всего несколько мгновений спустя. Или день до этого, когда Ландо сказал, что повредил подбородок, а Оскар почувствовал укол в тот же день. Чёрт, что-то в нём подсказывало, как только машина попала в аварию, что, кем бы ни был этот пилот, он должен быть его соулмейтом.       И всё же он не может не сомневаться в себе. Он отказывается строить надежды, лишь бы потом они не рухнули и не стали ещё одной болью, с которой придётся справляться. Так что, может быть, Ландо Норрис и его соулмейт… но сейчас у него всё ещё есть гонка, которую нужно довести до финиша.       Это нелегко, но со временем боль притупляется. Она всё ещё там, постоянная, пульсирующая, не даёт о себе забыть. Но он продирается сквозь неё, старается найти утешение в мысли о том, что о Ландо сейчас заботятся в больнице, и продолжает ехать дальше.       Он уже на четвёртом месте. Ландо, должно быть, дали серьёзное обезболивающее, потому что Оскар сейчас чувствует себя почти онемевшим. Может быть, он и правда сможет всё наверстать. Если не вместе с Ландо, то ради него.       Так он думает, до тех пор, пока не начинает терять позиции: позади Ferrari, позади Mercedes, позади Alpine. Он давит, он борется, он отчаянно хочет, чтобы из этой гонки вышло хоть что-то хорошее. Но в итоге он видит клетчатый флаг оставшись на 10-м, и усталость оседает в его и без того перегруженном теле.

***

      Выходя из кокпита, Оскар чувствует, что его тело словно сделано из фарфора, тяжёлое и хрупкое. Последствия гонки, похоже, сказались на его психике в виде лёгкой головной боли, которая стала нежелательным дополнением к списку остальных.       С этого момента он словно на автопилоте. Сознание отстранённое, будто далеко от собственного тела. Он решает, что это просто способ организма сосредоточиться на чём угодно, лишь бы не ощущать, как усталость накрывает его с головой. Он уверен, что выглядит потерянным на всех медиа-сессиях и интервью, но, по крайней мере, всё это ощущается так, будто проходит быстро.       Он и не успевает понять, как оказывается на дебрифинге. И то, что наконец выдёргивает его обратно в реальность, это вид парня, садящегося рядом с ним.       Кудри Ландо растрёпаны, лицо бледнее обычного, а в глазах отчётливо читается усталость. Грустно видеть, как обычно такой живой и лучезарный парень выглядит сейчас таким… сдутым. Хотя разум Оскара, совершенно некстати, добавляет, что от этого Ландо ничуть не стал менее привлекательным, чем обычно.       Ландо ловит на себе взгляд Оскара и посылает ему слабую улыбку.       — Настолько плохо, да?       — Нет! Совсем наоборот, ты выглядишь до безобразия хорошо. Особенно после того, что случилось… — Оскар запинается, не зная, хочет ли Ландо слышать что-то ещё об аварии. Зато он неожиданно уверен в том, что называет Ландо красивым. И какая-то часть его самого задаётся вопросом, не потому ли это, что он наполовину убеждён, что этот парень его соулмейт.       — Спасибо, но я знаю, что выгляжу уставшим. Потому что так и есть.       — Я понимаю, — бормочет Оскар. — Но тебе просто нужно через это пройти, ладно? — он дарит ему маленькую, ободряющую улыбку и с облегчением замечает, как Ландо отвечает ему тем же.       Оскар теряет терпение. Ему нужно поговорить о ситуации с соулмейтом, нужно подтвердить или опровергнуть свои догадки. Но как только Зак и Андреа входят в комнату, он понимает, что у них совсем нет времени на серьёзный разговор. Он хочет спросить Ландо, смогут ли они поговорить позже, но решает не делать этого. Он не хочет нагружать и без того уставшего мужчину тревожными намёками.       Поэтому он тихо сидит и слушает, как начинается дебрифинг.       Как и следовало ожидать, о 16-м повороте на 3-м круге можно много чего сказать. Однако больше всего Оскара шокирует то, насколько близко машина Ландо подошла к его собственной после того, как он потерял контроль. Старший хмурится и бормочет:       — Мне очень жаль, Оскар, я чуть не испортил тебе гонку.       — Это не твоя вина, Ландо.       — Оскар, похоже, ты потерял сцепление с дорогой как раз в тот момент, когда Ландо врезался, — замечает Андреа, показывая замедленное видео, на котором McLaren Оскара слегка раскачивается на выходе из поворота. — Что стало причиной? Ты знал, что происходит позади тебя?       Оскар снова просматривает видео, вспоминая тот самый момент, когда его накрыла волна боли. Честно говоря, он гордится тем, что не потерял контроль, несмотря на случившееся и последовавший за этим нервный срыв.       Однако, он не хочет раскрывать истинную причину своей ошибки. С того самого момента, как это случилось, он знал, что это должно остаться в тайне, по крайней мере до тех пор, пока он не поговорит об этом со своим соулмейтом. Поэтому он отвечает уклончиво.       — Да, я слышал и видел какие-то искры. Я был застигнут врасплох.       Краем глаза Оскар замечает выражение лица Ландо: виноватое, разочарованное, полное сожаления. Ему хочется стереть эти эмоции с лица британца или сделать что-то, чтобы ему стало легче.       — Ладно, переходим к следующему…       Но это будет долгая ночь.

***

      Оскар застаёт Ландо когда тот выходит из своей водительской.       — Не хочешь вернуться в отель вместе? — спрашивает австралиец и получает утвердительный кивок.       Когда они бок о бок выходят из паддока, Ландо говорит:       — Ты выглядишь уставшим, без обид… гонка далась тебе нелегко. Я наблюдал за тобой по дороге в больницу.       — Наблюдал? — хмурится Оскар.       — Не волнуйся, к тому времени обезболивающее уже подействовало. И мне нужно было чем-то отвлечься от всех этих проводов, которые в меня напихали.       Австралиец понимающе кивает.       — Это была тяжёлая гонка, — подтверждает он, — и я так и не смог отыграться.       — Не говори так, переход с 19-го на 10-е это огромный шаг вперёд.       Оскар мычит в знак согласия, хотя на самом деле так не считает. Он всё ещё переживает из-за потери четвёртого места, но жаловаться на это тому, кто его подставил — ребячество, так что он молчит. Вместо этого он спрашивает:       — Тебе уже лучше?       — Хм? Да, просто немного больно, — отвечает Ландо.       — Не в этом смысле… Я имею в виду… — ментально — звучит слово, которое он не произносит вслух, по какой-то причине оно кажется запретным. Ландо понимает.       — О, я… я в порядке. Немного потрясён, но скоро приду в себя.       Оскар напуган. Он знает, что после такой аварии разум затуманен, а силы на исходе. Поэтому он боится говорить об этом, но в то же время боится слишком быстро двигаться дальше.       Удивительно, но Ландо, похоже, чувствует этот конфликт. Он спокойно объясняет:       — Если ты спрашиваешь, хочу ли я об этом говорить, то мой ответ нет. Не потому, что я устал, травмирован или что-то в этом роде, просто мне нечего об этом сказать. Да, это было чертовски страшно. Да, я разочарован. Да, я чувствую себя виноватым. Но на этом всё, так что я бы хотел двигаться дальше.       Это вполне логичная реакция, похожая на ту, что испытывал Оскар после аварий. Она либо преследует его неделями, либо проходит к концу дня… хотя, учитывая, что авария Ландо была особенно серьёзной, Оскар задаётся вопросом, действительно ли он оправился. Он понимает, что ничего не может сделать, если старший не хочет об этом говорить, и тоже переключается на другие мысли.       — Я понимаю, — искренне говорит Оскар.       — Знаешь, из-за чего я всё-таки расстроен? — вздыхает Ландо. — Из-за нашей праздничной вечеринки! Я не пойду в таком состоянии, и, похоже, ты тоже.       Австралиец кивает:       — Конечно не пойду, особенно без тебя… но кто сказал, что мы не можем отпраздновать?       — А что, по-вашему, мы будем праздновать, мистер Пиастри? То, что я не умер? То, что вы получили одно очко?       Оскар вдруг разражается смехом, кажется, впервые за целую вечность.       — Почему бы и нет? — говорит он. — Нам обоим нужно хоть немного поднять настроение.       Ландо тепло улыбается, и, чёрт возьми, Оскар смотрит на него с таким обожанием, что ему вдруг вспоминается, что прямо перед ним может стоять его соулмейт. Ему нужно выговориться, но не сейчас.       — Как насчёт футбола и пиццы у меня в комнате? После душа, конечно, — предлагает Оскар.       — Я с удовольствием, Пиастри.

***

      К тому времени, когда Ландо подходит к двери его номера в отеле, уже два часа ночи.       Что ж, Оскар его ещё не впустил, но это и так понятно по нетерпеливому и всё более громкому стуку. Австралиец, только что вышедший из душа, натягивает шорты, вытирает полотенцем мокрые волосы и спешит открыть дверь.       — Наконец-то! Я думал, ты умер… — Ландо замолкает, его голос срывается на последнем слове. Однако Оскар слишком увлечён, чтобы обращать на это внимание. Он старается не пялиться на привлекательного британца с влажными кудрями и сияющей кожей. Он рад, что старший выглядит немного посвежевшим.       Он, должно быть, на мгновение отключается, потому что Ландо всё ещё безмолвно… смотрит на него? Тепло расползается по телу Оскара, когда он осознаёт, что в спешке забыл надеть рубашку. Не то чтобы Ландо никогда не видел его без верха раньше, но, похоже, неожиданность этого момента немного его удивила. (Или… он твой соулмейт и считает тебя привлекательным, — тихо шепчет маленький голос в голове. Нет, Оскар, не стоит увлекаться.)       — П-прости, — запинается Ландо, — просто удивлён.       Его взгляд явно пытается устремиться куда угодно, только не на Оскара. Австралиец пожимает плечами и шутит:       — Ты бы не пялился, если бы дал мне две секунды, чтобы надеть рубашку.       Когда Ландо заходит в номер, на его лице появляется румянец.       — Ну, теперь ты можешь надеть её, чтобы… ну, ты понимаешь, — бормочет он, неопределенно жестикулируя.       — Ладно, можешь заказать обслуживание в номер, пока я… ну, ты знаешь.       Ландо отворачивается, всё ещё краснея, и направляется к телефону. Оскар тем временем возится с чемоданом в поисках чистой рубашки. Он быстро находит подходящую, чёрную с ярким оранжевым логотипом и надписью McLaren. Но тут в голове снова звучат слова Ландо, сказанные раньше в тот день:       «…лучше не приходи в папайе!»       Он знает, что это не вечеринка и не клуб, но, в конце концов, это их праздник, и он пообещал не надевать на него атрибутику McLaren. В любом случае, для них обоих, наверное, было бы лучше ненадолго забыть о гонках. Поэтому вместо этого он надевает ппросту рубашку от Ральфа Лорена.       — Я заказал пиццу и мороженое! — взволнованно сообщает Ландо.       Оскар довольно мычит. Звучит очень вкусно, но это определённо противоречит их диете, поэтому он спрашивает:       — Джон и Ким никогда об этом не узнают, верно?       — Я никому не скажу, если ты тоже не скажешь, — лукаво ухмыляется Ландо. Они устраиваются поудобнее, сидя у изножья кровати. Оскар занят настройкой FIFA, когда замечает, что Ландо ёрзает.       — Больно? — спрашивает он, потому что знает. Он ощущает лёгкую ноющую боль в теле после гонки, а значит, Ландо, вероятно, чувствует это гораздо сильнее даже после выписки из больницы. Он также замечает, что боль немного усиливается, когда он двигается или сгибается определённым образом, поэтому предполагает, что Ландо сейчас страдает именно из-за этого. Британец кивает и бормочет:       — Немного.       Чёрт, Оскар хочет ему сказать. Дать понять, что он не один, ни эмоционально, ни физически. Но страх прокрадывается в его мысли. Он не боится, что Ландо вдруг окажется не его соулмейтом — нет, он уже почти уверовал в это несколько часов назад. Он боится лишь того, что Ландо может не захотеть быть им.       Он знает, что это звучит глупо, но в его голове это имеет смысл. Любая духовная связь не гарантирует, что Ландо действительно воспринимает его так же. Вполне возможно, что он видит Оскара просто как товарища по команде, ставшего другом.       И даже если ему каким-то образом нравится Оскар, нет никакой гарантии, что у них что-то получится. Они могут быть безумно влюблены, но жестокая реальность такова, что мир, который их свёл вместе, попытается их разлучить. Это будет сложно, но не невозможно. А может быть, Оскар просто влюблён и нереалистичен, но «не невозможно» звучит как надежда.       Он надеется, что всё получится.       — Ландо?       Старший встречается с ним взглядом, нежным, но скрывающим под собой бурю эмоций. Оскар задыхается от слов, он не думал, что зайдёт так далеко.       Мне кажется, ты мой соулмейт.       Могу я проверить одну теорию?       Мне нужно тебе кое-что сказать.       Как бы ты себя чувствовал, если бы мы оказались соулмейтами?       Нет, всё это звучит неправильно. Теперь ему придётся неловко отмахнуться от того, что стало странно напряжённым моментом, а Ландо наверняка подумает…       — Доставка в номер!       Он никогда ещё не был так благодарен за мороженое.       — Эм, я принесу, — бормочет австралиец, быстро спрыгнув с кровати и подбегая к двери. Он остро чувствует тяжёлый взгляд Ландо, следящий за ним, пока заносит внутрь поднос с едой.       Он ставит его на кофейный столик рядом с диванчиками. Поднимает взгляд на Ландо, но, видя, что парень всё ещё смотрит на него, снова опускает глаза.       — Давай сначала поедим, чтобы пицца осталась горячей, а мороженое — холодным, — предлагает Оскар.       Ландо не отвечает, но переферическим зрением Оскар видит, как его размытая фигура приближается.       — Ах, я забыл закрыть дверь, — вслух осознаёт Оскар. Он спешит вернуться, в основном чтобы отложить момент, когда придётся столкнуться с миллионом вопросов, написанных на лице Ландо.       Но своей спешкой австралиец только усугубляет ситуацию.       — Ай! — вскрикивает Оскар и кривится от пульсирующей боли в пальце ноги, ударившейся о ножку стола.       Его первая реакция, — помимо «ай», — это проверить Ландо. Сердце сжимается от гримасы на лице парня, и, не раздумывая, у Оскара вырывается:       — Чёрт, прости, Ландо.       Британец поднимает голову, в замешательстве хмуря брови и задумчиво морща лицо. Оскар видит, как в голове Ландо крутятся шестерёнки, когда он переводит взгляд со своей ноги на ногу Оскара.       Наконец, он встречается взглядом с Оскаром, выражая недоверие. Его рот приоткрыт от шока, глаза полны любопытства, а брови подняты в изумлении. Прежде чем Оскар успевает сказать хоть слово, Ландо шепчет:       — Прости? Оск, тебе не за что извиняться… — говорит он обеспокоенно. — Мне жаль. Я… через что я заставил тебя пройти во время гонки? Ты… ты в порядке?       Лицо Ландо полно тревоги и боли, когда он приближается. Оскар, всё ещё застывший в своём оцепенении, позволяет тёплым рукам Ландо скользить по своим.       Глаза британца наполняется слезами, и он ломается.       — Мне так, так жаль, Оскар. Ты разбирался с моей аварией посреди чёртовой гонки, и даже не подал виду.       Оскар качает головой, желая развеять беспокойство, но у него не хватает слов. Он высвобождает руки из объятий Ландо, чтобы погладить его по щекам и вытереть катящиеся по ним слёзы.       Ландо прерывисто дышит, время от времени делая глубокий вдох, как будто собирается заговорить, но ему не хватает слов. Дыхание Оскара ровное, он пытается сохранять спокойствие. Наконец, он говорит:       — Ландо, не извиняйся. Я не виню тебя ни за ту боль, ни за любую другую, что я испытывал. Ты, наверное, уже чувствовал это раньше, но когда твоему соулмейту больно… — он произносит это вслух, наконец признав невысказанную истину, — ты думаешь только о нём. Моя боль была и есть лишь малой частью того, через что прошёл ты, так что, пожалуйста, не переживай за меня.       Дыхание Ландо успокаивается, хотя он по-прежнему явно расстроен.       — Оскар… моя боль могла привести к тому, что ты потеряешь контроль и разобьёшься ещё сильнее, чем я. Я… я не знаю, что бы я сделал, если бы это произошло.       — Но этого не произошло. И я не потерял контроль. Это… это в нашей должностной инструкции, Ландо. Каждый раз, когда мы садимся в машину, подразумевается, что это лишь один из множества рисков, на которые мы идём ради того, что любим.       И это правда. Каждый гонщик задумывается о последствиях этой работы. Они думают о боли, которую могут причинить себе, а значит, и своим соулмейтам. А также о боли, которую могут причинить им их соулмейты, и о том, как это может сказаться на трассе. И всё же они здесь.       Но Оскар понимает, на что намекает Ландо. То, что они соулмейты, ставит их обоих под куда больший риск. Большинство гонщиков не беспокоятся о том, что их соулмейт окажется в аварии на скорости 300 км/ч в тот же момент, когда они сами пытаются не врезаться на той же скорости.       Однако, — и он видит выражение лица Ландо, когда тот тоже это понимает, — они неосознанно идут на такой риск. Не только с начала года, но и с тех пор, как они начали заниматься картингом.       — Это пугает, — шёпотом признаётся Ландо, — но… мы справимся.       В его голосе слышится неуверенность, но сквозь него просвечивает классический оптимизм Ландо. Он словно солнечный свет, проникающий в сердце Оскара и рассеивающий любые его сомнения.       — Справимся, — подтверждает Оскар. Наступает тишина, и когда руки Оскара отстраняются от лица Ландо, он наконец чувствует тяжёлое напряжение в комнате. Осталось что-то, что они ещё толком не обсудили.       — Ландо, — начинает Оскар дрожащим голосом, пытаясь заглянуть в любопытные глаза британца, — я не хочу, чтобы на этом всё закончилось. Мы вместе, — физически всегда были, — но… я хочу большего. Я хочу испытывать боль вместе с тобой, но я также хочу радости, счастья и любви. Я хочу… тебя. Я хочу этого с тех пор, как ещё не знал, что мы…       — Соулмейты? — заканчивает Ландо с лёгкой улыбкой. Сердце Оскара бешено колотится при одном только этом слове. — Оскар, тебе и не нужно было просить. Конечно, я тоже этого хочу… хочу тебя. Не могу сказать, что хочу испытывать боль, но знаю, что с тобой рядом всё будет хорошо.       Слышать эти слова от Ландо немного сюрреалистично. Это больше, чем признание, это напоминание о том, что всё нормально. Нормально хотеть Ландо. Нормально смотреть на него так, словно он развесил звёзды на небе. Нормально заботиться о нём, словно он последний человек на Земле. Нормально любить его так, как Оскар не любил никого другого. И, возможно, однажды Оскар сядет и расскажет Ландо всю поэтическую чепуху, которую его мозг подсознательно сочинил, пытаясь передать свои чувства. Но сейчас он находит три слова, гораздо проще и короче, которые справляются с задачей.       — Я люблю тебя.       И на лице Ландо читается нежность, когда он повторяет:       — Я тоже тебя люблю, мой соулмейт.       — А теперь, — усмехается британец. В его глазах мелькает озорной блеск, когда он обнимает Оскара за шею, застав младшего врасплох, — мне ужасно больно, и я был бы очень признателен, если бы ты поцеловал меня, чтобы мне стало лучше.       Его слова словно горячее дыхание на уголках губ Оскара, дразнящее и разжигающее желание в животе.       — С удовольствием.       Он наклоняется, склоняя голову навстречу губам Ландо. Это нежный и тёплый поцелуй, пронизанный страстью и желанием, которые они так долго сдерживали.       Оскару становится жарко, когда он тает от прикосновений Ландо, но он не удивлён, что именно это происходит, когда целуешь солнце. Он рад этому ощущению, на самом деле, он не может им насытиться. Его руки обвиваются вокруг талии Ландо, отчаянно стискивая ткань его рубашки. Кажется, старший чувствует то же самое, когда его руки зарываются в темные волосы Оскара.       Он отрывается от губ Ландо только потому, что он больше не может дышать. Он знает, что его лицо покраснело, так как лёгкие с трудом справляются с дыханием. И, боже, его волосы, наверное, в беспорядке. Однако ему доставляет удовольствие видеть Ландо в подобном состоянии, он почти гордится тем, что именно из-за него у этого мужчины красное лицо, расширенные зрачки и мятая рубашка.       После страстного поцелуя Оскар невольно чувствует, что крошечное расстояние между ними становится слишком большим. Он утыкается лицом между шеей и плечом старшего, крепко обнимая его.       — Я никуда не денусь, — шепчет Ландо ему на ухо. Это сказано в шутку, хотя серьёзность слов не теряется.       Он прав. Несмотря на то, что Оскар хочет никогда его не отпускать, он чувствует удовлетворение, позволяя себе это, ведь он знает, что это не последний раз, когда может обнимать его. И, вероятно, это одно из самых удивительных ощущений, которые когда-либо испытывал Оскар.       — И ещё, — добавляет Ландо, когда австралиец отрывается от его шеи и ослабляет хватку, — не заказать ли нам новое мороженое?       Глаза Оскара расширяются, когда он смотрит на стол рядом с ними и видит две почти полностью растаявшие вазочки с мороженым.       — С другой стороны, мне очень нравится другой хороший белый крем…       — Ландо, ты не можешь просто так такое говорить!

***

      Оскар медленно приходит в себя из-за того, что что-то движется рядом с ним. Добавьте к этому необычное ощущение тепла, и теперь он действительно в замешательстве.       Однако все вопросы быстро разрешаются, когда он вспоминает, что спит с Ландо.       Его переполняют бабочки в животе, от которых ему хочется болтать ногами и хихикать, как девчонка-подросток. Он прижимается к Ландо, к своему соулмейту. Они обнимаются, лежа на боку лицом друг к другу, обхватив друг друга руками за туловище.       Однако он не может долго наслаждаться этим ощущением, потому что быстро вспоминает о том, что его разбудило в первую очередь: тело Ландо извивается в его руках, ноги слегка подёргиваются. Оскар заставляет себя открыть слипающиеся глаза и попытаться понять, что происходит.       В темноте, затуманенной его зрением, Оскар замечает страдальческое выражение на лице своего соулмейта. Его глаза плотно закрыты, но брови озабоченно сдвинуты, а губы поджаты. Он издаёт тихий печальный стон.       Похоже, ему снится кошмар.       Оскару очень не хочется будить его, но он не может больше видеть, как тот страдает. Он кладёт руку на плечо Ландо, легонько шевелит и шепчет:       — Ландо?       Проходит несколько «Ландо», прежде чем тот просыпается. Он издаёт низкий стон, моргает, открывая глаза, прежде чем снова их закрыть.       — Дурной сон, — бормочет он почти бессвязно.       — Хочешь поговорить об этом? — предлагает Оскар, поглаживая его по спине круговыми движениями.       Ландо тяжело вздыхает, его голос всё ещё звучит рассеянно, когда он шепчет:       — Я разбился… и я был не в порядке. И ты тоже.       Сердце Оскара сжимается. Несмотря на недавние заверения Ландо, что он оправился от аварии, Оскар ожидал чего-то подобного. Он слишком хорошо знает, как эти аварии давят на тебя. Он надеялся, что, возможно, с Ландо действительно всё хорошо, в конце концов, он уже проходил через это раньше. Но он не винит его за то, что ему плохо.       — Всё нормально, ты сейчас в безопасности. И я, — успокаивает Оскар.       — Я просто хотел бы, чтобы тебе не пришлось испытывать то, что чувствовал я. Не хочу заставлять тебя проходить через…       — Ландо, ты не «заставляешь меня проходить» через что-либо. Всякий раз, когда я чувствую твою боль, я думаю только о тебе. И всё это время мне было ужасно плохо, потому что я понимал, через что ты проходишь, но никогда не мог по-настоящему быть рядом с тобой. Теперь я могу. Поэтому я хочу, чтобы ты знал, что я ни в чём тебя не виню и никогда не буду винить. И я более чем счастлив разделить твою боль, потому что это даёт мне понять, всё ли с тобой в порядке, в безопасности ли ты. И честно говоря, я испытывал чувство вины за боль, которую причинил тебе много раз, поэтому чувствую себя лицемером, говоря всё это. Но теперь, когда мы вместе, может быть, это то, над чем мы можем поработать?       Наступает минута молчания, затем руки крепче обнимают его. Глаза Ландо приоткрываются, и он встречает мягкий взгляд Оскара.       — Да. Мне бы очень этого хотелось, — выдыхает он, прежде чем нежно поцеловать Оскара в губы. — И спасибо тебе. За то, что ты рядом… сейчас и в прошлом. Я тоже всегда рядом с тобой, милый. Всегда буду.       Это обещание находит утешение в сердце Оскара.

***

      — Приятель, эти вафли просто объедение! — ухмыляется Ландо, откидываясь на спинку кресла и доставая из упаковки ещё. — Хочешь одну?       — Нет, от всей этой турбулентности меня тошнит. Я лучше выпью воды, — отвечает Оскар, беря свою бутылку. Как по команде, самолёт трясётся еще сильнее.       — Мы даже передышки не получаем, когда уезжаем из Вегаса. Этот город проклят! Держу пари, призрак Джорджа Вашингтона замышляет удержать нас здесь навсегда, — говорит британец, надув губы.       Оскар смеётся и с удовольствием наблюдает, как его парень откусывает ещё кусочек вафли. Но тут самолет резко качается. Оскар не понимает, почему у него так сильно жжет язык, пока не видит лицо Ландо, искажённое болью и откровенным страданием.       — Прикусил язык? — спрашивает Оскар напряжённым голосом, с лицом, искажённым от ощущения во рту.       Ландо молча кивает, плотно сжав губы. Наконец, он бормочет:       — Как я уже говорил, мне всё время не везёт.       Австралиец тихонько смеётся, нежно кладя руку на подбородок Ландо. Тот позволяет ему слегка повернуть лицо, так, что их взгляды встречаются.       — Нужно поцеловать тебя, чтобы стало лучше? — спрашивает Оскар, его невинный голос контрастирует с мрачным взглядом. Ландо не может скрыть своего удивления, особенно с сильным румянцем на лице.       — Пожалуйста.