Soft collection

      Минхо вернулся как всегда поздно. Город уже тонул в янтарном свете фонарей, а квартира встречала его приглушённой тишиной и едва уловимым запахом омеги. В последнее время работа всё чаще вынуждала его задерживаться, и альфа почти физически ощущал эту разлуку: словно часть его сердца оставалась здесь, рядом с теми, кто ждал его дома.       Он безумно скучал по своим мальчикам.       Минхо прекрасно понимал, как выматывается Хан, проводя целые дни с Сану — ловя каждую его эмоцию, успокаивая капризы, подтирая слёзы, укачивая перед сном. Альфа старался помогать в те редкие крупицы времени, что оставались ему после бесконечных часов на ногах в офисе. Но иногда усталость накрывала его с головой — и сон оказывался сильнее даже самых искренних отцовских чувств.       И всё же Джисон никогда не обижался. Никогда не упрекал. Он встречал его мягкой улыбкой, тёплым взглядом и ужином, который терпеливо ждал на плите, заботливо прикрытый крышкой.       Минхо ценил это до боли в груди.       Он работал ещё усерднее, чем мог бы, будто пытаясь компенсировать своё отсутствие деньгами и заботой другого рода. Хотел, чтобы у них было всё самое лучшее: просторный дом, комфорт, возможность нанять надёжную, чуткую няню — человека, которому можно было бы доверить часть обязанностей.       Но Хан был категорически против.       Он слишком сильно любил сына, чтобы отдавать его в чужие руки. Даже дедушкам он редко позволял оставаться с Сану дольше пары часов. Джисон хотел быть рядом всегда — видеть его первые шаги, первые слова, первые слёзы и первые улыбки. Он считал, что если уж он сидит дома, то должен быть максимально вовлечённым, идеальным родителем.       Однако однажды ночью Минхо вырвал из сна знакомый, дрожащий шёпот.       Звук был таким родным, что альфа мгновенно вспомнил бессонные ночи, когда Хан носил их малыша: эти странные просьбы в темноте, его тёплая ладонь на округлившемся животе, тихие всхлипы и смех сквозь слёзы. Сердце сжалось от нежности.       Даже несмотря на всю усталость мира — сейчас он был бы готов пережить это снова.       – Хо… — тихо, почти плаксиво позвал Джисон, легонько тряся его за плечо. – Ты спишь?       Конечно, он спал. Но тут же ответил иначе.       – Нет, солнышко. Что случилось?       Хан повернулся к нему лицом, сильнее кутаясь в одеяло так, что виднелась лишь щёлочка глаз. В этих глазах блестели слёзы. Минхо сразу же включил прикроватную лампу — мягкий тёплый свет разлился по комнате — и подвинулся ближе.       – Что такое, Ханни? Расскажи мне.       Джисон несколько раз моргнул, пытаясь сдержать слёзы, а затем, словно ища укрытие, нашёл под одеялом тело мужа и прижался к нему всем собой. Его ладонь дрожала, дыхание сбивалось.       Минхо тут же обнял его крепко, но бережно — большими тёплыми руками медленно поглаживая по спине.       – Я плохой папа… — наконец тихо прошептал Джисон, шмыгнув носом.       Альфа моментально отстранился, заглядывая ему в лицо с тревогой.       – Что ты такое говоришь? Ты прекрасный папа. Самый лучший. Сану тебя безумно любит, ты же знаешь…       – Наверное, любит… — с сомнением прошептал Хан. – Но когда тебя нет, он постоянно плачет, что хочет к тебе. В последнее время он стал таким капризным… Может закричать посреди улицы, лечь на землю, топать ногами… А я в такие моменты просто теряюсь, Хо. Я не знаю, что делать. Стою и чувствую себя беспомощным. А люди вокруг смотрят на меня… как на плохого родителя. На того, кто не справляется с собственным ребёнком. И знаешь… я ведь и правда иногда не справляюсь.       Минхо слушал его молча, не перебивая, продолжая гладить его по спине, чувствуя под пальцами тёплую кожу и мелкую дрожь. Он был поражён — Хан почти никогда не жаловался. Никогда не признавался, что ему тяжело.       Разве что в первые месяцы после рождения Сану — тогда они оба были на грани истощения.       – Милый… — тихо сказал Минхо, осторожно убирая прядь волос с его лба. – Может, у него начинается кризис трёх лет? Я недавно читал об этом…       Джисон удивлённо поднял голову. Осознание того, что его альфа не просто работает, но ещё и читает о детской психологии, тронуло его до глубины души. Он снова прижался ближе, утыкаясь в шею Минхо и вдыхая его родной запах — тёплый, успокаивающий.       – Не знаю… — тихо прошептал он. – Но я так устал.       И эти слова словно ударили Минхо прямо в сердце.       Он всегда знал, что омеге тяжело. Но не понимал — насколько. В глубине души он уже догадывался: проблема была в том, что его слишком часто не было дома. И чаще всего он возвращался поздно, когда Сану уже спал.       Он лишь тихо заходил в детскую, поправлял одеяло, касался губами маленького лба и уходил. Теперь Минхо ясно понял: этого было слишком мало.       Слишком мало — для Сану.       И слишком мало — для них обоих.       Спустя несколько недель Минхо внезапно приехал домой раньше обычного. В подъезде ещё пахло жарким летним вечером, а в квартире — тёплой едой, детским пюре и чем-то родным.       Он застал Джисона на кухне — в перепачканном детской едой фартуке, с покрасневшими щеками и максимально растрёпанными, торчащими в разные стороны волосами. А рядом, на детском стульчике, сидел Сану: упрямо плакал, стуча маленькими кулачками по столику и всхлипывая так, что сердце сжималось.       Альфа замер в дверях, искренне удивлённый. При нём дома никогда не было подобного — обычно всё выглядело спокойно, аккуратно, почти идеально.       Хан, открывший дверь в таком виде, тоже застыл, явно не ожидая увидеть мужа так рано. Его плечи были напряжены, дыхание сбивалось, а в глазах читалась усталость, которую он так долго скрывал.       – Хо… — его голос дрогнул. Казалось, он был на самом пределе. – Ты чего так рано? Я ещё не…       Но Минхо не дал ему договорить.       Он мягко притянул его к себе и быстро поцеловал в губы — тёпло, уверенно, словно говоря: я здесь. Затем скинул верхнюю одежду прямо на стул и решительно прошёл на кухню.       Сану, увидев его, тут же затих — плач сменился тихими всхлипами, а потом и вовсе сошёл на нет. Минхо быстро помыл руки, закатал рукава и осторожно поднял перепачканного малыша на руки, прижимая к груди.       – Рубашка же… — попытался сказать Хан, заметив, как детское пюре размазывается по ткани.       Но альфа лишь подошёл к нему ближе с сыном на руках и улыбнулся — мягко, тепло, по-домашнему.       – Всё хорошо. Иди, сходи в душ. Если хочешь — прими ванну, расслабься, выдохни. Я сегодня буду дома, поэтому побуду с ним, ладно?       Джисон всё ещё ошарашенно смотрел на него — будто не веря происходящему. Он молча кивнул и медленно стянул с себя фартук, будто только сейчас осознал, насколько устал.       Позже Минхо сидел вместе с Сану на большом пушистом ковре в гостиной. Мягкие ворсинки щекотали кожу, а вокруг были разбросаны яркие детали детского конструктора. Альфа терпеливо помогал сыну складывать фигурки, тихо разговаривая с ним и иногда целуя в макушку. И что удивительно — малыш действительно не проронил ни слезинки с момента прихода Минхо домой. Он был спокойным, сосредоточенным и даже тихо посмеивался, когда у него получалось поставить деталь на место.       Хан уединился в ванной примерно на час. И по тому, как долго он там оставался, Минхо понял — он всё сделал правильно.       Когда омега наконец вышел, в комнате было тихо и тепло. Сану уже задремал на диване, устроившись на руках у Минхо, прижавшись щекой к его груди.       Увидев эту картину, Джисон буквально расслабился. Его взгляд смягчился, плечи расслабились. Он тихо подошёл и аккуратно сел рядом, стараясь не нарушить момент.       – Он с тобой прямо как ангел… — прошептал Хан, с нежностью глядя на сына. – Я давно его таким послушным не видел.       Минхо посмотрел на него и сразу заметил в его глазах скрытую печаль — смесь облегчения, усталости и чувства вины. Он прекрасно понимал, что сейчас творится у Джисона внутри.       – Ханни… — тихо начал он, едва слышно, чтобы не разбудить малыша. – Послезавтра мы уезжаем.       – Ч-что? Куда? — удивлённо прошептал Джисон.       – Мы поедем на Чеджу. Сейчас разгар лета, а мы ещё ни разу не искупались. Я снял нам небольшой домик прямо у пляжа. Проведём там неделю — только втроём.       Хан смотрел на него широко распахнутыми глазами, будто не веря своим ушам.       – Но твоя работа…       – Всё в порядке. Мы успели сдать проект вовремя. Теперь можно выдохнуть. Да и Чан опять… отнёсся с пониманием.       Про себя Минхо твёрдо решил: по возвращении он обязательно привезёт начальнику дорогой подарок. Чан уже не первый раз входил в его положение, позволяя взять внеплановый отпуск ради семьи.       Джисон всё ещё выглядел растерянным — его взгляд будто блуждал где-то в пространстве. Но тоска на его лице постепенно начинала отступать, сменяясь тихой надеждой.       – Я прочитал на днях… — продолжил шёпотом Минхо. – Что если малыш-омега перестаёт чувствовать запах родителя-альфы рядом, это может отразиться на его поведении. Он начинает чувствовать себя незащищённым, чаще плачет, капризничает, тревожится. Ты не плохой папа, Ханни. Это я плохой отец.       Джисон мягко протянул руку и провёл ладонью по его щеке — медленно, нежно, будто запоминая это мгновение.       В этот момент он снова убедился: ему достался самый лучший муж на свете.       – Ты самый лучший отец, Хо… — тихо сказал он. – И самый лучший муж тоже. Я люблю тебя очень сильно.       Минхо осторожно наклонился к нему, чтобы поцеловать — мягко, бережно, словно боясь спугнуть эту хрупкую атмосферу.       Но поцелуй не продлился долго: от движения Сану слегка пошевелился, сонно потер глазки маленькими кулачками и медленно открыл их.       Увидев перед собой счастливые лица двух родителей, он широко улыбнулся — так искренне и светло, что сердце Минхо растаяло окончательно.       И в этот момент они втроём выглядели как настоящая, тёплая, любящая семья — именно такая, какой и должна быть.       Отпуск действительно пошёл на пользу им всем.       Тёплое летнее солнце мягко касалось кожи, оставляя на ней золотистый оттенок загара, солёный ветер путался в волосах, а шум волн становился их постоянным фоном — спокойным, умиротворяющим, почти колыбельным. Вода была прозрачной и тёплой, ласково обнимая тело, а на берегу пахло солью, песком и свежестью.       По вечерам они сидели в маленьких прибрежных кафе, пробуя ароматные блюда из морепродуктов: нежную рыбу на гриле, сладковатые креветки, тёплый хлеб с маслом и травами. Джисон каждый раз тихо смеялся, когда Сану пачкал щёки соусом, а Минхо аккуратно вытирал его салфеткой, целуя в макушку.       Для Сану это было первое настоящее путешествие — раньше они выбирались лишь к родителям Минхо или Джисона, и всё было привычным, знакомым, безопасным. Здесь же мир словно открылся перед ним заново: новые звуки, запахи, песок между пальцами, огромный водоём, в который он смотрел с широко распахнутыми глазами.       И, окружённый вниманием двух родителей, их теплом, объятиями и бесконечной заботой, он словно расцвёл. Его жизнь наполнилась яркими эмоциями, смехом, играми на пляже и вечерними прогулками за руку с папами.       За всё время отдыха Сану ни разу не заплакал.       Наоборот — он был спокойным, послушным, любознательным и до невозможности милым. То он бегал босиком по песку, то собирал камушки, то смешно надувал щёки, когда пытался удержать воду во рту. Его звонкий смех эхом разносился по берегу, заставляя Джисона и Минхо улыбаться до боли в щеках.       Ночами, когда Сану, вымотанный солнцем и игрой, засыпал мгновенно, уткнувшись носом в подушку, его родители навёрстывали упущенное. Минхо с изумлением осознал, как безумно скучал — по телу омеги, по его близости, по теплу, по сладковатому, родному запаху, который теперь не перебивался запахом офисного кофе и усталости.       Теперь, когда в их распоряжении была почти каждая ночь, альфа старался красть каждую ласку, каждый сдавленный стон, каждый влажный вздох с губ любимого. А Хан, казалось, забывший, что может быть так — медленно, глубоко, без спешки, — просто таял в его руках, отзываясь трепетом кожи.       – Люблю… так сильно… — вырывалось у него между полустоном и полушепотом, когда Минхо входил в него вновь и вновь, с новой силой, с прежней дикостью, о которой они уже позабыли в последнее время.       И Минхо отвечал ему тем же — не словами, а прикосновениями, поцелуями в уголок губ, в мочку уха, в место под челюстью, где пульс стучал часто-часто.              Время летело слишком быстро. На прощальном ужине перед отъездом, при свечах, Джисон внезапно сник. Это было видно невооружённым глазом — плечи опустились, улыбка стала натянутой, а в глазах поселилась тихая грусть. Когда омега ненадолго отошел, даже маленький Сану, уютно устроившись на руках у Минхо, прошептал, прижимаясь к его шее, аккуратно подбирая слова:       – Папа грустный. Он не хочет уезжать с моря… Я тоже…       Альфа мягко погладил сына по спинке, но понимал — дело было не только в море.       Грусть его мужа была о будущем, о возвращении в привычные, давящие стены будней. Уже по дороге домой, в приглушённом полумраке салона самолета, когда Джисон задумчиво смотрел в темное окно, держа на руках мирно сопящего сына, Минхо осторожно взял его за свободную ладонь. Их пальцы сплелись сами собой, привычно и надежно, как ключ в замке.       – Не переживай, — тихо сказал Минхо, проводя большим пальцем по его костяшкам. – За это время я понял кое-что. Пока меня не было в офисе, Чан вёл переговоры с руководством о моем переводе на частичную удаленку.       Хан резко обернулся, и в его широко раскрытых глазах, подхвативших отблеск ночных огней за иллюминатором, вспыхнула целая буря — недоверия, надежды, изумления.       – Ты… серьезно?       – Да. Не хотел говорить, пока всё не будет точно. Но теперь всё решено, бумаги ждут только моей подписи, — Минхо сжал его руку чуть крепче. – Я не хочу упускать ни одного дня из детства Сану. Он растет так быстро. И я не хочу, чтобы все тяготы и радости этой жизни снова падали только на тебя. Отпуск закончился, Ханни, но наша жизнь… наша жизнь теперь будет другой. Прости, что не замечал этого раньше.       От этих слов, тихих, но весомых, как обет, у Джисона перехватило дыхание. Глаза мгновенно наполнились влагой. Он не стал ее смахивать, лишь ещё крепче сжал пальцы мужа в ответ. Казалось, сейчас даже слов о любви будет мало — слишком огромное, тёплое и щемящее чувство переполняло его грудь.       Но Минхо понимал и без слов. Потому что чувствовал то же самое. В тишине салона, под ровный гул двигателей, их сплетенные руки говорили обо всем вместо них.