Уайденфелл: Хроники Очага

Тихий, бархатный стук переплета из векового дуба прозвучал в Зале Гармонии, как точка в конце великой фразы. Каларион Луновласый бережно закрыл массивный фолиант «Свода Мудрых Лесов Ульфендора». Перед ним, на низких скамьях, сидели пять юных эльфов, их лица были озарены последним лучом Сол-Атара, пробивавшимся сквозь витраж с изображением Люмина. — Вот и завершена на сегодня «Песнь Звёздной Пыли», — сказал Каларион, и его голос обрёл задушевную, доверительную мягкость. — Мы услышали о деяниях Богов. Но скажите мне, дети, разве их сила — в том, что они могли сдвигать горы? В создании звёзд ? В порождении морей? Дети переглянулись. — Нет? — робко предположила девочка с каштановыми косами. — Верно, Лия. Их сила, в их собственной природе. Незыблемость Аргила. Сострадание Терры, что придала миру форму. Неутомимое движение Нейтиры. В этом их суть!. А теперь посмотрите на легенды, что пришли к нам сквозь века, возможно ваши родители даже застигли те времена... Обратим же внимание На героев былин и легенд... Давайте подумаем. Разве Эйлат Громогласный победил Теневого Змея потому, что был самым сильным? Нет. Он победил потому что его отвага была крепче адаманта! А Овелия Шепот-Росы? Она исцелила Магмейскую Чуму не всесильным зельем, а терпением и добротой. Эти вещи помогли ей спасти если не весь мир, то род лесных эльфов точно. Он обвёл детей взглядом, и в его фиолетовых глазах светилось одобрение. — И знаете, я смотрю на вас и вижу те же самые искры. Наш Келан, — жрец улыбнулся рыжеволосому мальчику, — когда на прошлой неделе заступился за ребёнка, которого дразнили другие, разве то была не отвага, что сповдигла Эйлата на подвиги? Может она была и меньше по масштабу, но та же по сути. Мальчик выпрямился, и его щёки зарумянились. — А наша Лия, — продолжил Каларион, обращаясь к девочке, — которая целый день ухаживала за сломавшей крыло ласточкой, разве в её заботе не было сострадания Овелии? Было. Или Аранис, чьё любопытство и желание докопаться до сути напоминает пытливый ум самого Аэриона, вопрошавшего пустоту. Дети смотрели на него, заворожённые. Они видели в его словах не лесть, а признание их лучших сторон. — Но, дедушка Каларион, — вдруг тихо сказала самая маленькая, Элиндэ, опустив глаза. — Они же были… великими. А мы… я до сих пор боюсь темноты... Мне никогда не стать такой, как Овелия. В зале на миг воцарилась тишина. Затем Каларион мягко встал, подошёл к девочке и опустился перед ней на одно колено, чтобы быть с ней на одном уровне. — Дитя моё, — сказал он так тихо и сердечно, что каждое слово казалось каплей мёда. — Овелия тоже боялась. Она боялась, что её тихого шёпота не хватит, чтобы перекричать рёв чумы. Боялась, что не успеет. Страх не делает нас слабыми, Элиндэ. Он делает наш выбор — быть добрыми, несмотря на страх, — настоящим подвигом. Твоя доброта к тому дикому лису на прошлой неделе, когда ты поделилась с ним своим пирогом, хотя и боялась, что тебя отругают... Это ли не тот самый лучик света? Из таких лучей, мы и получаем — сияние легенд. Лицо Элиндэ засияло. В этом не было тайного знания, лишь простая, но от того не менее глубокая мудрость: величие начинается с малого. Именно в этот миг в дальнем конце зала появилась бесшумная фигура. Молодой эльф-гонец почтительно склонил голову. Каларион, не теряя доброй, сосредоточенной улыбки, кивнул ему, гладя Элиндэ по голове. — Помните, птенчики мои, — сказал он, поднимаясь. — Боги дали нам Образ. Родители жизнь. Легенды предлагают путь, но лишь Сердце даёт вам карту, по которой стоит идти вперёд... — Мудрец нежно оглянул детей, в знак прощания. — Урок окончен, идите на обед... Когда дети, унося в душе тепло и уверенность, вышли из зала, улыбка на лице Калариона исчезла. Она просто перестала быть нужной. Он повернулся к гонцу, и в его фиолетовых глазах не осталось и следа дедушкиной теплоты — только спокойная, ясная сосредоточенность. Гонец быстро приблизился и, склонившись, прошептал на уховерховному жрецу. — В Амбервейле. Свет Янтаря. — Слова были тихими, обрывистыми. Лицо Калариона осталось совершенно неподвижным. Лишь глубоко в глазах, куда никто не мог заглянуть, появилась тень, словно заблудившаяся в аметистовых пещерах. Он слегка кивнул, и его губы беззвучно сформировали короткую фразу в ответ: — Приготовить «Ковчег». Мы выезжаем. Гонец, поймав этот беззвучный приказ, склонился ещё ниже и бесшумно удалился. Оставшись один, Каларион Луновласый подошёл к окну. Сумерки сгущались, и первые детища Люмина и Ириды, зажигались на небосводе. — Новый свет, — тихо произнёс он в наступающую ночь. — И мы поможем ему гореть ровно. Очень ровно. А в далёком Амбервейле, в искусно сделанной деревянной колыбели, сжимая в крошечном кулачке опавший рыжий лист, тихо спал новорожденный мальчик. Для всех, включая его будущих друзей и врагов, он станет просто добрым, отважным парнем, которому повезло родиться в княжеской семье и который всего добился сам. Он и не подозревает, что далеко от его колыбели, задолго до его рождения, кое-кто уже определил его судьбу...