Lucifer

Джеюн усердно вытягивал ноты новой молитвы, которую неоднократно репетировал вместе с хором молодых сверстников. Сегодня они выступали в церкви в столь знаменательный день — Рождество Христово. Несмотря на регулярное пение в хоре и посещение служб, пальцы рук всё равно подрагивали, поэтому приходилось сжимать их в замок крепче. Столько людей посетили их небольшой храм, что это невольно вселяло в юное сердце ещё больше радости и воодушевления. Джеюн был очень рад видеть прихожан всяких возрастов: от горбатых стариков до младенцев, укутанных в тёплые пелёнки. Наблюдать, почти чувствовать, сколь сильна вера всех этих людей, которые старались не пропускать дней богослужения, — вот, что ему так нравилось. Но больше всего он любил их маленький пансион для таких молодых юношей и девушек, как он. Где их учили вере и любви к Богу, где учили воспевать Его, жить по Его законам и быть верными Ему душой и телом. И он безмерно любил петь в церковном хоре, прямо как сейчас. Воспитатель Чхве всегда хвалил его красивый и необычайный голос, — прямо так и говорил. Это льстило, но было очень приятно. К тому же, Джеюн всегда был наряду с самыми лучшими воспитанниками пансиона: никогда не создавал проблем, был со всеми добр и обходителен, очень осторожен, внимал каждому слову и чтил заповеди Божьи. Таких, как правило, сравнивали с ангелами, только сошедшими с небес. Что ж, вероятно, Джеюн и был одним из таких ангелов во плоти… Если не учитывать маленькую деталь. Его тело покрылось мурашками, стоило ощутить привычный холод, окутавший с головы до пят. В храме, несмотря на зимнюю стужу на улице, было довольно тепло, но Джеюн знал, что холод этот всегда приходил по чьей-то воле. Чужой, неземной и богохульной. Когда он оторвал свой взгляд от листа бумаги, на коем усердно был выведен текст молитвы, он без труда столкнулся с Его чёрными глазницами. Сколько бы раз Джеюн не смотрел в эти глаза, их абсолютная тьма всегда пугала его, но вместе с тем будоражила кровь. Он стоял посреди храма, — облачённый во всё чёрное, словно принося с собой всю тьму подземного мира, — и властно возвышался над жалкими людьми, что преклонили колени в молитвах к Всевышнему. Но Ему не было до них никакого дела, ведь Он смотрел только на одного мальчишку, затесавшегося в рядах певчих. Только на него одного. Он пришёл. Сам Владыка Ада был здесь. Мрачная аура так и витала большими сгустками вокруг Него, но никто этого не видел, как и Его самого тоже. Никто, кроме невинного ангела в молодом хоре. Голос Джеюна дрогнул на высокой ноте, когда болезненно-сладостный укол вонзился в нижнюю часть тела, словно яд, расползаясь по венам жаркой волной. Пришлось быстро вернуть себе прежнюю бесстрастность, чтобы ничего не испортить, но его жадные глаза не смогли не заметить, как на губах демона растянулась довольная ухмылка. Изначально способность видеть демонов и всяких потусторонних существ сильно пугала Джеюна. Случилось это за пару лет до того, как собственные родители отдали его в пансион при церкви, стоило ему стукнуть четырнадцать годов от роду. Он временами жаловался им на шум по ночам и пугающие тени за окном, на страшный животный скрежет по полу или загнанное хриплое дыхание у самого уха, стоило лечь в кровать. Он был напуган, и детская нежная натура верила, что одеяло защитит его от всех напастей, если уж на это не были способны мама с папой. Однако в один из дней они заявили, что в пансионе ему станет лучше, что в священном месте зло не сможет до него добраться, и он им поверил. Джеюн был согласен на всё, только бы избавиться от нечисти, что шла за ним по пятам. Оставляя сына при церкви, они вдруг сообщили, что ненадолго съездят в соседний городок проведать бабушку вместе с маминой сестрой, — ей отчего-то вдруг сделалось плохо, но пообещали вернуться и время от времени навещать его, как и прочие родители. Ребёнок тогда обнял их так крепко и улыбался до ушей, уверял, что будет самым послушным и не будет позорить их честь, но стоило им уйти, мальчишка тем же вечером горько разрыдался в подушку в своей новой комнатушке. Разумеется, Джеюн ждал их с каждым днём всё сильнее, но вместе с тем, как за окном знойное лето сменялось тоскливой осенью, а затем и суровой зимой, в душе он чувствовал и понимал, что ни мама, ни папа больше не придут за ним. Не навестят и не обнимут. Мама не приласкает его перед сном и не прочитает сказку, не поцелует в лоб и не пожелает ему самых сладких снов, а папины крепкие руки не поднимут его ввысь и не пощекочут до боли и слёз от смеха. Он чувствовал себя брошенным, особенно глядя на то, как других детей навещали родители или забирали обратно домой на несколько дней. Он чувствовал себя таким одиноким… но всё же не держал на них зла, ведь их учили прощению, потому каждую ночь перед сном он вставал на колени и молился Богу, чтобы у мамы с папой всё было хорошо, чтобы они были здоровы и счастливы, даже если без него, — и на душе становилось легче. Обида отступала, уступая место смирению и принятию. Что же касалось его… дара, то он не исчез. Первое время ду́хи и вправду ушли, он перестал видеть их и около года жил, не зная страха. Видимо, родители всё-таки оказались правы, — потусторонним силам не было места на святой земле. Это не могло не радовать или вселять в маленькое сердце ощущение безопасности, однако, к большому сожалению Джеюна, всё быстро вернулось на круги своя. Прошлым ноябрём, убираясь на заднем дворе пансиона, он заметил кошку, внимательно наблюдавшую за ним своими зелёными глазками. Не чаявший души в столь безобидных и прелестных созданиях, Джеюн в тот день подошёл, чтобы погладить её, приласкать, ведь она явно была уличной, почти дикой. На удивление чёрная прелесть поддалась его нежным касаниям и замурчала, довольно щурясь. Он улыбнулся, почесал её за ушком и хотел продолжить свои маленькие забавы, но кошка неожиданно распахнула глаза, грозно встала на четыре лапы и зашипела, выпуская острые когти в землю. Мальчишка испугался такой перемене, но в эту же самую минуту воспитатель Чхве окликнул его. Джеюн вздрогнул, встал на ноги и обернулся на зов, выслушивая новые поручения господина, который, стоило ему закончить, спросил: — Чем ты был занят? — Прошу прощения, воспитатель, — поклонился неловко Джеюн, — я отвлёкся на… — он повернулся обратно, но на земле, у его ног, никого не оказалось, — кошку… — озадаченно выдохнул он, не находя глазами чёрную проказницу. — У нас здесь кошки не водятся, Джеюн. — Строго подметил воспитатель Чхве. С тех пор маленькие шпионки потустороннего мира часто навещали его: то на улице, то забирались к нему на подоконник, что был на третьем этаже, то ждали прямо в комнате. Бывало даже, приносили с собой подношения в виде убитых крыс или птиц. За ними последовали мелкие духи — неупокоенные души умерших, чьи смерти были случайны или при необъяснимых, странных стечениях обстоятельств. Они тоже наведывались к нему, отвлекали от песнопений и не давали спать по ночам, — всё просили о помощи, рыдали от горя и боли. Но Джеюн смог привыкнуть и к ним, регулярно читая молитвы и отдавая себя всецело Богу. Однако его кошмар наяву наступил, стоило ему исполниться семнадцать, — демоны стали являться ему. Он видел их во снах: страшных, с козьими рогами и копытами вместо ног, с длинными хвостами и чёрными, как сама ночь, глазами. Во снах они терзали его, истязались и рвали на куски, отрывали плоть от костей и громко хохотали. В такие ночи Джеюн просыпался в поту и со слезами на глазах, а на теле будто по-прежнему ощущались их касания. И если изначально он успокаивал себя тем, что это были лишь сны и спешил скорее прочитать молитву, то позже на его запястьях, туловище и ногах стали появляться синяки. Он медленно сходил с ума, во время служб видя в лицах прихожан самих детей Дьявола, — он распознавал их по чёрной пелене, что застилала их очи полностью. Он жил с этим страхом, денно и нощно молясь Богу, чтобы тот уберёг его, чтобы помог и спас, но спасения не было. Джеюн думал, что Бог, которого он так любил, попросту отвернулся от него, и потому часто плакал у икон, в который раз преклонив колени у кровати. И в одну из таких морозных отчаянных ночей к нему явился он, — не посланник из Ада и не дитя Люцифера, — а сам владыка Подземного Царства. Ли Хисын. От одного его присутствия все зажженные свечи разразились ярким пламенем, а затем потухли одна за другой. Комнату окутал смертный холод, и пока шмыгающий носом мальчишка на дрожащих ногах встал с колен, свечи зажглись вновь, а в центре комнаты уже стоял сам Дьявол. Измотанное страхом сознание Джеюна было уверено, что по его душу наконец пришли, и он был согласен отдать её, невзирая ни на что. Только бы избавиться от этого проклятья. Он покачнулся, веки потяжелели, и Джеюн был готов упасть без чувств, но сильные большие руки подхватили его, а мощь, исходившая от чужого тела, отрезвила, вернув прежнюю ясность ума. Однако собственное тело по-прежнему было слишком вялым и слабым, чтобы сил хватило на что-то ещё, кроме разглядывания лица напротив. Острые черты, выразительные скулы, бездонные глаза, розовые губы и алые, словно огонь в Аду, волосы, чуть спадавшие на ресницы, — вот как выглядела сама Смерть, что пришла за ним. Сам Дьявол был его гибелью, полным падением ангельской души в пучину мрака. Джеюн моргнул, когда песнопения завершились, люди встали с колен, совершая крестное знамение, а певчие, опустив головы, выстроились у стены, позволяя священнику выйти в центр и продолжить службу. Джеюн ступал на негнущихся ногах вслед за мальчишкой, что был младше него на два года, как вдруг большая рука обвила его поперёк живота, не позволяя ступить и шагу дальше. Он распахнул глаза, хотел было повернуться и что-то сказать, но Хисын опередил: — Не волнуйся, они не заметят твоей пропажи, — низко склонившись над ним, шёпот Дьявола коснулся ушка. — Для их бесполезных очей не зримы ни Ты, ни Я. Джеюн выдохнул горячий воздух, бегая глазами по чужим лицам: они смотрели на него, но и впрямь не видели. Хисын потянул его назад, прижимая слабое тело к крепкой груди, пока не остановился в самом центре храма, — прямо за спиной отца Стефана. Ладони сжали его бока и развернули в своих объятьях, — теперь он стоял лицом к нечисти. Полный растерянности выдох застрял в горле, стоило Джеюну увидеть эти бездонные глаза. Хисын склонил голову к плечу и улыбнулся хитро, хищно. Он моргнул, и чёрные глазницы за секунды сузились, приобретая более привычную форму в виде зрачка, радужки и белка. Разумеется, он знал, что мальчишку в собственных руках до сих пор немного пугал такой вид, потому сменял его на более привычный, человеческий. — Зачем ты здесь? — тихо спросило дитя, будто боялось, что их могли слышать. — Разве не очевидно? — руки, кончики пальцев которых тоже были чёрными, словно измазаны в смоле, сжали и без того узкую талию. — Сегодня большой праздник, и я пришёл получить свой подарок. Он бесцеремонно потянулся вперёд и впился в пухлые манящие губы Джеюна. На вкус они были так же сладки, как и его медовый голос, который Дьяволу доводилось слышать не только во время молитв, но и в самые длинные, жаркие ночи. Джеюн отвечал боязно, дрожал от каждого лёгкого касания: то от поглаживаний по спине, то от горячего языка во рту, то от болючих укусов острыми клыками, что царапали его нежные губы, — он был слишком напряжён, а глазами бегал от лица напротив к лицам прихожан. Они внимали каждому слову отца Стефана и смотрели как на мессию, в их глазах мерцал блеск от покаяния и редких слёз. Дети любовались расписными иконами и настенными росписями, где изображались святые; кто-то просто смотрел вперёд, прямо на них. На грязных, падших и грешных. Хуже всего было то, что это не фантазия, не назойливая мысль о том, что их видели, пожирали взглядами, нет, это была истина. Они все смотрели. Хисын оторвался от поцелуя, явно не встречая никакого содействия, и недовольно нахмурился. Он обхватил розовые щёки, с едва видневшимися веснушками, и заглянул в испуганные карие глазки. — В чём дело, прелесть? — милостивый Боже, Джеюн тёк от одного лишь прозвища. Сатана ухватился за воротник его белоснежной блузы. — Тебя что-то тревожит? — сдерживая в голосе бурлящую ярость, он резко потянул одежду в разные стороны, и та поддалась жалобным разрывом ниток. Шум раздался по всей церкви вместе с удивлённым вскриком Джеюна. Щёки залились румянцем, а тело холодными мурашками. Он хотел прикрыться, но Хисын не дал ему этого сделать, сжав тонкие запястья над его головой. Немыслимо — Джеюна бесстыдно раздевали в Доме Божьем, а всё, на что он был способен, — жалобно хныкать во власти Дьявола. Жар разливался прямо там, чуть ниже живота, и крутил приятно внутренности, хотя паника всё ещё не отпускала. Сердце было готово выпрыгнуть из груди от всего этого. Хисын улыбнулся, явно довольный собой, и погладил рукой распалённую кожу шеи, плавно спустился ниже, к груди, и обвёл вставший сосок пальцем, — Джеюн мгновенно отозвался, вздрогнув и прикусив губу, чтобы сдержать любые звуки. Чёрные кончики пальцев сильно контрастировали с фарфоровой, почти нетронутой ангельской кожей, распаляя внутренний жар ещё сильнее. Хисын продолжил играть с соском, то теребя его, то надавливая на чувствительную горошину, пока мальчишка ёрзал на месте и скулил. Ему хотелось больше, куда больше… Зная это, Хисын приоткрыл рот, и его длинный язык потянулся ко второму соску, теребя его одним лишь влажным кончиком. Джеюн был не в силах сдержать визг, что так отчаянно сорвался с его губ. Его тело реагировало на ласки, а спина выгибалась навстречу. Глазами бегая по росписям ангелов на стенах, он чувствовал, как стыд и раскаяние шипами вонзались в самое сердце. Как вина за открытое прелюбодеяние сжала его горло, не дозволяя ни вдохнуть, ни выдохнуть. Но хуже всего было лишь то, что разум застилало тучами ещё большей похоти, более сильной, непреодолимой. Хисын наклонился, и лепестки его губ сомкнулись вокруг покрасневшей от ласк горошины, а Джеюну пришлось зажмуриться и прикусить себе язык. Горячие губы втягивали кожу в рот, язык нежно облизывал ареолу соска, а зубы изредка кусали. Втягивали и выпускали с непристойным звуком. То же самое демон проделал и со вторым соском, внимательно наблюдая за метаниями человека. Джеюн мычал и жмурился до белых пятен под веками, пытаясь совладать с растущим возбуждением. Разряды тока буквально бежали по его телу от тех мест, где его ласкал Хисын, вниз к промежности, что своей обильной влажностью уже наверняка испачкала его бельё. Ли отстранился от набухшей груди, напоследок лизнув затвердевшую горошинку, чем вызвал тихий писк у мальчишки. Запястья в крепкой хватке тоже пульсировали, потому убедившись, что теперь Джеюн был сосредоточен на нём, Хисын отпустил его и положил руку на щёку, ласково поглаживая ту большим пальцем. Томным взглядом посмотрел в невинные глаза и потянулся к его лицу. Джеюн почти обессилено прикрыл веки и был готов соединить истерзанные губы в поцелуе с Дьяволом, но Хисын вдруг прошептал: — На колени. Джеюн распахнул глаза в недоумении, пытаясь найти ответ на свой немой вопрос в чужом лице. — Пришло время молитвы, — демон кивнул головой в сторону людей, которые вновь встали на колени, чтобы помолиться. Карие, блестящие от греховной дымки, глазки проследили в указанном направлении, и сердце сжалось, теперь оно забилось где-то в глотке. Джеюн боязливо сглотнул и посмотрел на Хисына снизу-вверх, так как сильно уступал ему в росте. В целом, во многом уступал, но эта разница в их размере тайно заставляла его внутренности пульсировать от возбуждения. Он послушно, но медленно опустился на колени, не прерывая зрительного контакта с Дьяволом, ведь ему нужно было знать, что на него смотрят, нужно было знать, что им восхищаются. Хисын оскалился покорности мальчика, обнажив острый клык, и развязал пояс на своих чёрных одеяниях. Под ними не оказалось ничего, кроме обнажённой смуглой кожи, красиво переливающейся в свете жёлтых огней свеч. Джеюн очень любил вид напряжённых мышц пресса, придававших крупному телу ещё большей рельефности и мощи. Он почти не моргал, внимательно наблюдая, как Хисын сжал себя у основания, направляя крупный член к его рту. На розовой головке уже блестела капелька предэякулята, и Джеюн почувствовал острую необходимость слизать её языком. Но вопреки своим желаниям он не двигался. Ему ещё не разрешали. Джеюн вновь поднял глаза вверх, чтобы избавить себя от соблазна и по привычке облизал губы. От этого Хисын издал тихий низкий рык и приставил член к этим самым губам. Он вёл горячей плотью по ним с нажимом, надавливая на нижнюю, более пухлую, и специально размазывал по ней смазку, оставляя прозрачные, но густые разводы. Теперь она блестела ещё сильнее, а Джеюн прикрыл веки и распахнул губы, горячо выдыхая на головку. Он посмотрел на Дьявола, умоляя одним лишь взглядом и трепещущими ресницами. — Давай, прелесть. Можно. Джеюн задушенно выдохнул, шире открывая рот и обхватывая ствол рукой, чтобы затем обхватить его губами. Тихий стон слился со звонкими причитаниями отца Стефана, когда Джеюн почувствовал привычную тяжесть на языке и лёгкий солоноватый привкус. Стал очерчивать каждую выступающую венку и втягивать щёки, пытаясь вобрать больше, насадиться глубже. Благодать. — Чш-ш-ш, не торопись, прими его как следует, — произнёс Хисын, кончиками когтей убирая тёмную чёлку с глаз мальчишки. — Вот так, умница, — похвалил он, стоило Джеюну замедлиться. Он глубоко вдыхал воздух носом и смотрел вверх, точно замаливая свои грехи лишь влажными глазками, параллельно облизывая горячую напряжённую плоть во рту. Одной рукой пришлось сжать член у основания и помочь себе, надрачивая в той части, где он не был способен заглотить.  Головка ударялась о заднюю стенку горла с каждым активным движением головы, а глаза от этого ощущения закатывались. Громкие влажные звуки смешались воедино с песнопениями о рождении Сына Божьего. Джеюн тоже стирал колени в молитвах, в мысленных воспеваниях члена, который он так любил принимать в себя всеми возможными способами. Тихие хрипы сверху вернули его с небес на землю. Джеюн оторвался от органа, вдыхая полной грудью, и рукой размазал слюну по всей длине, заглядываясь на то, как красиво теперь блестела головка от его стараний. Он наклонился, поцеловал её, прикрыв трепещущие веки, и двинулся дальше, оставляя россыпь лёгких поцелуев на увитой венами плоти, пока Хисын с упоением смотрел на него, гладил по волосам и осторожно заправил тёмную прядь за пунцовый кончик ушка. Он сама невинность, сама чистота и безгрешность в глазах Дьвола. Джеюн прижался к чужому возбуждению щекой, вдохнул аромат и тихо проскулил от собственной слабости. Хисын негромко зарычал, глядя на всё свысока, — наслаждался сполна. Мальчишка не воспротивился своим желаниям, снова проталкивая член за щеку, и невольно поёрзал, сжав бёдра вместе. Почувствовал, как постыдно мок, как порочное желание сковало его тело, пульсацией между ног толкая его к краю, и жалобно захныкал. Джеюн вновь набрал темп, а второй рукой медленно потянулся к собственному возбуждению, что не давало ему покоя всё это время. Слюна вместе с предэякулятом пенилась, пачкая губы и подбородок, а грязные звуки разносились эхом по церкви. Кончиками пальцев Джеюн вот-вот был готов прикоснуться к себе, хоть и через ткань штанов, лишь бы успокоить себя на время, однако хватка в его волосах так резко усилилась, что он не смог сдержать громкого всхлипа. — Посмеешь притронуться к себе хоть пальцем, — Хисын грубо толкнулся ему в глотку, — и я завяжу тебе руки так туго, что ты сотрёшь эти прелестные запястья в кровь, — ещё один толчок, что заставил мальчишку задохнуться от нехватки кислорода, а глаза его мгновенно покраснели. — Ты меня понял? — Хисын продолжил безжалостно толкаться в разгорячённый рот, и даже жалобный скулёж, который означал, что Джеюн всё понял и сожалеет, больше не имел для демона никакого значения. В конце концов, Джеюн позволил ему воспользоваться собой. Челюсть ныла и приходилось смаргивать новые слёзы слипшимися ресницами, при этом, не забывая дышать. Руками он держался за мощные бёдра и надеялся удержаться ещё немного на слабых коленях. Хисын шептал под нос проклятья и коротко стонал сквозь плотно сжатые губы, но каждый его звук сдерживаемого удовольствия распалял Джеюна всё больше и больше. Он знал, что Хисын был близок к своей кульминации по его быстрым и беспорядочным движениям, но упивался этим сполна. Искры предвкушения зажглись в груди, ведь Джеюн нетерпеливо жаждал насладиться вкусом тёплой спермы на языке. Карие глазки невольно посмотрели в сторону, туда, где стояла толпа людей, и с несколькими из них Джеюн столкнулся взглядом. Они смотрели на него, наблюдали за тем, как он без стыда отдавался в руки Дьявола и наслаждался этим. Их глаза говорили, что он порочен и не отмоет душу от таких грехов, не замолит их тысячей молитв и бесконечной любовью к Богу. Что-то внутри него сжалось, болезненным спазмом пронзая всю нижнюю часть его тела, — ту, что трепетала от нехватки внимания больше всего. Хисын утробно зарычал, доставая сочащийся спермой член изо его рта, и белёсые густые струи тёплого семени усыпали миловидные щёки, опухшие греховные губы и острый подбородок, медленно стекая вниз. Демон отпустил шелковистые волосы, пригладил их рукой и не сдержал ухмылки, глядя на переводящего дыхание человека. — Тебе это нравится, — почти нараспев произнёс он, хищно улыбаясь. Не спрашивал, не гадал, — твёрдо утверждал. Измученный, Джеюн облизал влажные от спермы губы и поднял глаза с немым вопросом на дне зрачков. Ему не ответили, а только схватили за плечи, рывком поднимая с холодного пола, и повернули лицом к людям, что сейчас смотрели прямо на них обоих. — Покажи им себя, — точно змея прошипел на ухо Хисын, прижимаясь своей грудью вплотную к неширокой спине. Он сжал измазанные в семени щёки Джеюна одной рукой и приподнял его голову, будто выставляя его всем людям напоказ. — Покажи, какой грязной шлюхой ты можешь быть рядом со мной. Джеюн в его руках дрожал, но от холода ли, бегущего по телу, или от затягивающихся узлов возбуждения — не ясно. Хисын неожиданно отпустил его, и мальчишка отошёл ему за спину, прячась от чужих острых взглядов, но боязно стал пятиться, когда Ли, словно дикий зверь, учуявший добычу, повернулся и не спеша пошёл на него. — Нравится, когда на тебя смотрят, не так ли? — шаги его были неспешными, но грузными, и Джеюн чувствовал себя жалкой букашкой под его ногами; он пятился назад, трясущимися руками вытирал мягкие щёки от спермы, но лишь размазал её сильнее. — Ты так сильно течёшь от их взглядов. — Лукаво протянул Дьявол, мерно шагая навстречу. Джеюн отчаянно покачал головой, губы его дрожали, а сам он выглядел так, будто был готов заплакать. — Нет? — в притворном удивлении приподнял брови Ли, а потом мальчишка упёрся спиной в край алтаря, и оказался загнан в угол. Хисын поравнялся с ним, отрезая все пути к отступлению, и рывком поднял его вверх, чтобы усадить на мраморную высокую поверхность и расположиться между раздвинутых ног. Не теряя ни минуты, Хисын коснулся пальцами влажной ткани штанов, дразняще надавливая на чувствительную промежность, и нагло улыбнулся. Джеюн дёрнулся всем телом и выдохнул рвано, голова его закружилась от столь простой ласки. — Как же ты грешна, прелесть. Так бесстыдно мокнешь прямо в церкви… — Джеюн выгнулся в спине, стоило чужим пальцам надавить на чувствительную точку сильнее, и Дьявол ухмыльнулся. — Знаешь, что таким уготовано в Аду? — он облизал нежную мочку уха, прикусив её острыми зубами; быстро расстегнул штаны и рывком стянул их вместе с бельём с худых ног. — Вечные муки. Хисын сел на колени пред скулящим и изнывающим мальчиком, резко раздвинул острые коленки в стороны и открыл себе вид на постыдно мокрую, хлюпающую вагину. Джеюн задрожал, когда прохладный воздух коснулся его пульсирующих половых губ, что невольно набухли от нехватки стимуляции. Хисын тут же наклонился к ним и прильнул разгорячённым ртом прямо к сочащемуся соком лону. Шим закричал, визг его отбился от высоких стен и смешался с мелодичными молитвами певчих, а сам он без сил откинулся назад. До того как голая спина его коснулась холодного мрамора, лёгким взмахом пальцев Дьявол устлал камень тёплыми мехами. Джеюн дрожал, глядя в потолок полуприкрытыми веками, откуда на него смотрели в ответ святые. Он не был в силах думать ни о них, ни даже о чем-либо ещё, пока влажный язык скользил меж его складочек, дразня их ловкими движениями. Дыхание сбилось: он то глубоко вдыхал пропитанный ладаном воздух, задерживая его надолго в лёгких, то выдыхал сладкие стоны, стоило Хисыну задеть кончиком языка чувствительную горошину клитора. Большими ладонями Ли ухватился за напряжённые бёдра, впиваясь пальцами до белых пятен, и в широком поцелуе прильнул к нежным складочкам. Джеюн сдержал рвущийся сквозь зубы стон, крепко сжал мех в ладонях, но стоило Хисыну втянуть ртом и обвести языком клитор, — он инстинктивно выгнулся на алтаре, плаксиво захныкав. Каждый нерв, каждый мускул в его юном теле был напряжён до предела, был натянут как нити душ, которым была уготована смерть. Он всё продолжал течь, а смесь слюны и сочащихся выделений порождала собой слишком грязные, откровенно пошлые звуки, непристойные для богослужений, но Хисын наслаждался всем этим. Он старательно вылизывал каждую неровность, каждый маленький изгиб, собирая на языке манящую сладость чужого удовольствия. Джеюн в его руках был слаб и беспомощен, — мягок, точно глина. Красивые глазки заблестели от бусин слёз, застывших в уголках, когда Хисын толкнулся языком внутрь тугих стенок, а пальцами плавно погладил пучок нервов. Он запросто мог бы двинуться дальше, войти языком глубже, но делать этого не стал, лишь дал немного времени мальчику привыкнуть к ощущению знойной наполненности, прежде чем выйти с непристойным влажным звуком и встать с колен. Джеюн выдохнул сбитый воздух, дымка с глаз сошла, как и головокружительная страсть. Нет, с ним не могли так обращаться, когда он нуждался в ласке больше всего! Не могли оставить ни с чем, когда он хотел, когда ему нужно было больше! Джеюн приподнялся на локтях, непонимающе хлопая пышными ресницами, и уставился на Дьявола, что вновь возвышался над ним. Он поёрзал, нахмурив очаровательно брови, и неловко свёл ноги вместе. Взглядом скользнул ниже, замечая возбуждённый член демона. Тогда почему…? — Чего ты хочешь, малыш? — ласково спросил Хисын, заправляя непослушную прядь волос человеку за ухо. Низ живота свело болезненно-сладким спазмом от нежного обращения, и Джеюн капризно захныкал, ведь ему так хотелось быть наполненным сейчас, чтобы хоть что-то уняло и успокоило его желание. — П-пожалуйста... — он слезливо уставился на Хисына и в приглашающем жесте раздвинул коленки шире, хотя те позорно дрожали от смущения и от нетерпения. Хисын насмешливо хмыкнул, но направив головку члена к изнывающей вагине, растёр стекающие соки вместе с предсеменной жидкостью по чувствительным складочкам, из-за чего Джеюн не сдержал жалобного писка, а ноги его затряслись ещё сильнее. — Слова, прелесть, — Ли надавил тёплой плотью на пучок нервов, посылая мурашки по телу мальчишки, — используй слова. Давай, я хочу услышать, как сильно ты этого хочешь. Джеюн до боли прикусил губу, борясь с оставшимся стыдом. — Хочу... — он прервался, быстро исправляясь: — Т-ты мне нужен, — на выдохе произнёс Джеюн и казалось, что даже его сердце замерло, когда Хисын довольно промычал себе под нос и пристроил головку к его влажному, трепещущему входу. — Я хочу почувствовать тебя внутри... прошу, войди в меня, заполни меня... собой. Последние слова сорвались мягким шёпотом с искусанных губ, а надежда так и застыла в шоколадных, на вид почти щенячьих глазах. Хисын сжал челюсти, крепче схватил мальчишку за талию одной рукой, и плавно толкнулся внутрь. Тёплые стенки с готовностью растянулись вокруг твёрдого члена, впуская, затягивая глубже. Джеюн протяжно застонал и откинул голову назад, поспешно ухватившись за плечи демона; он ощущал, как плоть растягивала его изнутри, так правильно заполняя собой каждый пустой уголок. Ли входил неторопливо, любуясь видом разбивающегося человека, но затем качнул бёдрами резче, вгоняя в него член до самого основания. Джеюн выгнулся в спине и ахнул, прижимаясь ближе. Он еле дышал, и маленькая слезинка сорвалась с его ресниц. Хисын позволил ему немного привыкнуть к себе, поглаживая по напряжённым бёдрам и спине, и стал неторопливо двигаться. Вот только Джеюну этого был мало, слишком мало. — Ещё... ещё... — шептал он, целуя крепкую шею, челюсть и лицо Дьявола, — ещё, — руки его зарылись в ярких прядях то ли поглаживая, то ли потягивая за них. — Ты такой красивый, — демон почти любовно положил руку на розовую пухлую щеку и погладил её, невзначай задевая нижнюю губу острым когтем, — выглядишь как маленькая невинная куколка, вся мокрая и готовая ко мне. Вся в моей власти. Хисын с тихим рыком схватил того за щёки и впился в пухлые губы жадным поцелуем. Он наклонился над мальчишкой, снова повалив на алтарь, и стал двигаться резче. Плаксивые стоны Джеюна вместе с грязными шлёпающими и булькающими звуками разносились по церквушке, свидетельствуя о неприкрытом грехе. Джеюн обвил его поясницу бёдрами, чувствуя, как наслаждение с лёгкой болью разливается по телу. Крупный и тёплый член так правильно проникал в него, заполнял до упора и дарил ощущение наполненности до мелких пятнышек перед глазами. Их поцелуй превратился в нечто бессвязное, мокрое и с обильным выделением слюны, которая так непристойно текла из уголков рта мальчишки и с подбородка. Толчки Хисына были точными, они вырывали всё больше и больше всхлипов и стонов из груди Шима, заставляли его теряться в пространстве от сплошного удовольствия. И демон любовался им, по-животному голодным взглядом впитывал в себя каждое изменение в лице напротив, а каждый плаксивый стон был похож на музыку, которой могли насладиться далеко не многие. — Посмотри на себя, уже такой беспомощный и жалкий, а ведь я только начал. Будто бы в подтверждение своих слов Хисын стал быстрее вторгаться в столь приятные тиски влажных стеночек. Джеюн ахнул, вздрогнув всем телом, и ноготками вцепился в его крепкие руки, царапая смуглую кожу. С губ его слетали стоны, которые звучали все жалостливее, а глаза вновь наполнялись слезами, временами закатываясь. — Тебе это нравится, не так ли? Этой маленькой узенькой киске нравится быть заполненной моим большим членом, да? — стенки вокруг венистой плоти сжались, а Джеюн содрогнулся в новом всхлипе и сморгнул слёзы от столь постыдных унижений. — Ты хочешь, чтобы тебя использовали как тупую шлюшку и трахали до беспамятства? — Ли самодовольно ухмыльнулся, глядя на немощного мальчишку. — Скажи мне, прелесть? — Я!... Я… — Джеюн прикусил губу при очередном головокружительном толчке и изнурённо покачал головой, хныкая. — Нет? — в лживом изумлении приподняв брови, Хисын выпрямился и обхватил узкую талию большими ладонями, выводя круги на так красиво выпирающих тазовых косточках. Он нарочито замедлился, специально дразня в ответ, чем вызвал ещё большую порцию слёз и бессвязные мольбы. — Нет, п-прошу… Пожалуйста! — Джеюн стал извиваться и даже пытался самостоятельно насадиться на твёрдую плоть, но Ли проигнорировал его непристойное поведение и без особых усилий удержал на месте. Из-за нехватки стимуляции теплившееся возбуждение стало постепенно ускользать, вводя его в панику. — Готов поспорить, — продолжил тем временем Хисын, — что ради члена ты будешь готов омыть мои стопы слезами, помазать их миром и вытереть их своими волосами, — он ласково провёл костяшкой пальца по его щеке и собрал пару капель прозрачных слёз, а затем слизал их, наслаждаясь вкусом соли человеческого блаженства вперемешку с горечью. — Ах, ха-а, пожалуйста, — слезливо прошептал Джеюн и протянул руку к изнывающему клитору, в желании хоть немного прикоснуться к себе, однако в тот же миг его тонкое запястье оказалось прижато над головой, а Хисын вновь наклонился над трепещущим и беззащитным телом. — Ты такая ненасытная потаскушка, — прохрипел Ли, толкнувшись глубоко внутрь до упора, чем вызвал резкий крик, — всё никак не насытишься. Тебе всегда мало, — ещё один быстрый толчок, — всегда просишь большего, — ещё один, — я бы с удовольствием пустил тебя по кругу и наслаждался тем, как другие демоны имеют тебя во все щели, — сквозь зубы прошипел Хисын. Мысль об этом не могла не злить его, и толчки стали грубее. — Тебе бы это даже понравилось, правда? — очередной толчок и протяжный стон слились с молитвами. — Но ты только мой. Запомни хорошенько: ты моя игрушка, созданная специально для моего удовольствия и утех, — он наклонился, оставляя жаркие поцелуи на нежной коже шеи, и не сбавлял темпа, непристойно шлёпая крепкими бёдрами по упругим ягодицам. Грязные слова вместе с активной стимуляцией выбивали весь оставшийся воздух из лёгких. Голова кружилась, мозги буквально плавились от всего: от любого касания, поцелуя или толчка, — но, когда Хисын осторожно коснулся его чувствительного клитора кончиками пальцев, так правильно надавливая и поглаживая, — Джеюн запищал и заплакал громче. Он весь сжался, а бёдра неистово дрожали вокруг поясницы Дьявола. — Хисын-ах! М-м-м, я… я не…! — он пытался выдавить из себя хоть одно цельное предложение, но слова слетали с губ бессвязно. Возбуждение нарастало слишком быстро, оно скапливалось внизу живота и грозилось в любую минуту обрушиться на него мощной волной. — Я с-сейчас… — плаксиво предупредил он. — Давай, можешь кончить для меня. Будь хорошим мальчиком, — второй рукой Хисын специально надавил на низ его живота, увеличивая давление на самые чувствительные точки. Джеюн в предоргазменном бреду завыл то ли в протесте, то ли в одобрении. В этот миг вся церковь и песнопения замерли, будто в томительном ожидании грядущего блаженства, что накрыло милое дитя с невообразимой силой. Джеюн громко и протяжно закричал с именем Дьявола на губах, тело его напряглось, бёдра свело приятной истомой, а пальцами он сжал руку Хисына на своём животе. Тёплые капли оргазма намочили влажный член ещё больше, заставив хлюпать громче, но только когда Джеюн ощутил, как струи его удовольствия интенсивно мочили его складки вместе с торсом и бёдрами Хисына, быстро стекали вниз, капая на землю и образуя лужицу, — глаза его закатились, а спина изогнулась дугой, ведь сильная волна экстаза прошибла его слабое маленькое тельце. Однако Хисын не сбавлял темпа, а быстрыми, точными фрикциями лишь продлевал сладкое удовольствие мальчишки, который еле дышал от нахлынувших на него ощущений. — Вот так, прелесть, прими всего меня. Покажи, как тебе хорошо, — голос его был низким, охрипшим от напряжения, из-за чего по спине Джеюна пробежали холодные мурашки предвкушения. Он всё ещё дрожал и был слаб, когда вдруг с последним и особо глубоким толчком, Хисын с рыком излился в его матку, обильно наполняя её густым семенем. Джеюн беспомощно приоткрыл рот, но новая порция слёз красноречиво покатилась по его розовым щекам. Тепло разлилось между его ног и внутри него, почти что баюкая ослабленный разум. Он с большим усилием держал трепещущие веки открытыми, смаргивая всё больше слёз и жалобно хныкая. Приятные спазмы после сильного оргазма сковывали мышцы бёдер и живота, но он игнорировал это, пока Хисын нежно гладил его тело, его мягкие изгибы, наклоняясь над его лицом. — Моя умница, — улыбнулся он, убирая мокрые пряди волос со лба Шима, — так хорошо справился... Так послушно принял всё, что тебе дали. И с этими словами он прильнул к сухим и изголодавшимся по поцелуям губам напротив. Джеюн ответил на поцелуй, словно Хисын был его спасением после греховного падения. Ощущая тепло в груди и манящий в свои объятья сон, он полностью расслабился и лишился чувств в сладком поцелуе.

***

Джеюн проснулся в своей комнатушке и почти мгновенно ощутил прилив ярости. Ему не понадобилось слишком много времени, чтобы понять, что он был совершенно один в звенящей от тишины комнате. За окном была тёмная ночь, сбивая с толку о течении времени. К тому же, он разозлился ещё больше, когда понял, что всё это время спал, укутанный в чёрные одеяния Дьявола, а под ними — ничего, только его беззащитное нагое тело. Джеюн подорвался с кровати и резкими, почти что свирепыми движениями снял с себя эти массивные вещи. Те упали на пол и ему пришлось сдержать себя, чтобы не растоптать их, но он лишь презрительно окинул их взглядом. Только вот нижняя губа его дрогнула. Он поспешил отвернуться и направился в маленькую ванную комнату; зажёгши свечи, с коих в разной степени и давно потёк воск, и включив горячую воду, стал ждать, пока ванна наполнится водой, тихо шмыгая носом. Он добавил немного ароматных и нежных масел, но шум воды не успокаивал — мысли и воспоминания продолжали мелькать перед глазами ещё с момента его пробуждения. Тяжесть в груди росла. Будь проклят тот день, когда судьба связала его с Ли Хисыном, с этим безжалостным, бесстыдным исчадием Ада! Мерзавец. Гнусный, притягательный, бессердечный, внимательный, самовлюблённый, чуткий мерзавец. Вот, кем считал его Джеюн, стирая слёзы с щёк. И ведь после того, что случилось, он даже не чувствовал боли, будто ничего и не было, но только трезвый ум и фантомное ощущение чужих грубых-нежных ласк служили напоминанием того, с какой готовностью его стеночки принимали в себя крупные размеры... И он был чистым — никаких следов страсти ни на коже, ни в себе он не чувствовал. Джеюн выключил воду, глядя на набранную ванну, и уже утопал в ней. Утопал от стыда. Это навязчивое чувство теплилось в его груди, пускало корни глубоко внутри и душило. Однако и раскаяние всегда шло с ним рука об руку, вырывая из уст мальчишки первый всхлип, и причина этому была простой как день. Джеюн ведь не просто придавался страсти с Дьяволом, он совершил немыслимое — раскрыл себя, полностью вручил себя ему, но не на смятых простынях, как делал прежде, а на алтаре в доме Божьем. Это было недопустимо в любом смысле! Джеюн задрожал от слёз и поспешил зайти в ванну, но это очевидно не помогло. Жар воды окутал его вместе с мягким паром, но этого было недостаточно. Он обнял себя за плечи, прижав острые колени ближе к груди, и разрыдался. Как он мог так поступить? Оступиться так глупо, с таким отчаянием? И всё это ради скоротечного удовольствия? Мнимого блаженства, вместо молитв о любви к Богу? Хисын... это он втянул его в глубины отчаянной страсти. Он потопил его в пучине разврата и сокрытых доселе желаний! Верно, это всё он! Это по его вине Джеюн постоянно отдаётся в его умелые руки, всегда дрожит под ним, кричит и просит о большем, а сердце его бьётся как птица в клетке от переполняющих его чувств. Джеюн принялся остервенело, до красных пятен, тереть чистую кожу на руках, груди, животе и бёдрах, в глупой попытке стереть следы его рук, его касаний на себе, его греховных меток. Пытался втереть запах масел, вместо чужого запаха, что въелся ему под кожу. Вот только остановить поток слёз это не помогало, как и успокоить тревожный разум. Неужели его тело, это глупое тело было сильнее собственных убеждений и верности Господу? Немыслимо... так отчаянно и глупо. — Мяу, — вдруг раздалось неподалёку, и Джеюн устремил растерянный взгляд на чёрную кошку у самой ванны. Она сидела там, неторопливо виляя хвостом из стороны в сторону. Её зелёные глаза, вместе с заострёнными на концах вертикальными зрачками внимательно рассматривали плачущего, сгорбленного от безысходности человека напротив. Джеюн шмыгнул носом, потирая красные глаза. — Здравствуй, — севшим голосом сказал он, когда кошка прижалась к земле, готовясь к прыжку, а потом изящно расположилась на бортике ванной. Она грациозно переставляла лапками, направляясь куда-то за спину мальчишки. — Ты пришла проведать меня, Лилит? — это была одна из тех кошек, которые часто приходили к нему, когда им того хотелось, поэтому со временем Джеюн привык и дал им имена. Он был слаб даже перед маленькими посланницами другого мира, но те, впрочем, не возражали — так и ластились в ответ. — Мяу. Кошка оказалась по левую сторону от Шима и когда тот улёгся, откидываясь назад, она потёрлась мордочкой о его мокрую щёку, громко мурлыкая. Джеюн улыбнулся, сморгнув слёзы, и вытер одну руку полотенцем, чтобы потянуться и погладить кошку. Он бы никогда не подумал, что существо из Ада будет нежно утешать его. Шёрстка её была мягкой и такой приятной на ощупь, что тревожные мысли Джеюна на время отступили, а стоило Лилит коротко лизнуть его солёный подбородок, он тихо захихикал, умиляясь ей ещё больше. Беспокойство вместе с волнением стали таять от накрывшей его безмятежности... но длилось это недолго. Свечи вдруг разразились ярким пламенем, шумно обжигая фитиль до треска, и заставили мальчишку вздрогнуть от неожиданности. Кошка жалась к его шее, всё ещё мурлыча, и совсем не обращала ни на что внимания, будто так и должно было быть. Затем, спустя лишь миг, огонь потух, обращая маленькую комнатушку в полный мрак. Джеюн задержал дыхание. Тепло Лилит исчезло, как и она сама. По оголённым плечам, спине и влажным щекам пробежал знакомый холод. Джеюн вгляделся в темноту, ожидая чего-то, что должно было вот-вот случиться. И именно тогда, стоило первой свече самостоятельно заискрить маленьким языком пламени, а вслед за ней и всем остальным по очереди, — Он уже стоял напротив. Хисын был здесь. Вид его, как и всегда, был стойким и могущественным. Новые, но по-прежнему тёмные одеяния красиво и строго подчёркивали все его достоинства почти божественной фигуры. Однако Джеюн не был настроен на воспевание демона перед собой, наоборот, челюсти его сжались, как и кулаки под водой. Только вот как бы он не скрывался за гордыней, за тонкой её стеной была уязвимость, явная детская слабость. — Зачем ты здесь? — Лилит... кажется, так ты её называешь, позвала меня, — он склонил голову к плечу и прищурился, будто изучая и оценивая вид разбитого и беззащитного человека. — Сказала, что ты нуждаешься в утешении. Джеюн фыркнул и отвернулся к стене. — Явно не в твоём. Он пытался игнорировать Ли, избегать теми возможными способами, которых знал. Послышались тихие шаги, а затем массивная фигура уселась на край бортика. — Ты злишься на меня, — он потянулся к лицу Джеюна и, подцепив подборок пальцами, осторожно повернул обратно. — Почему? Разве я сделал что-то, что противоречило твоей воле? Что-то, чего бы тебе не хотелось? — он наклонился ближе, вместе с тем ломая возведённую стену на куски. Голос был серьёзным. — Скажи, — рука его от лица скользнула к коленке и потом медленно вниз по бедру под водой, вызвав дрожь по телу, — как я тебя обидел, что сделал не так? Ведь я вижу, я знаю, ты расстроен из-за меня. Карие глазки обеспокоенно бегали по острым чертам лица, на душе стало неспокойно, вихрь новых и неудержимых чувств нарастал в груди. Где-то там — в тревожно бьющемся сердце. И Джеюн не смог сдержаться. — Ты! Это ты! — он ухватился за воротник его черной рубашки, не заботясь о застывших слезах на ресницах. — Всё — ты! Доводишь до греха прямо в церкви, в Рождество, заставляешь изнывать от похоти, от дикого, бесчеловечного вожделения плоти и прелюбодеяния! — Джеюн плакал, но слёзы эти были полны ярости, необузданной злости. И спокойный вид Хисына злил его лишь сильнее. — Но разве ты сам не хотел этого? — большая рука невесомо коснулась его живота, кончики пальцев погладили изгиб талии, а потом обхватили и притянули к себе ещё ближе. Вода в ванне расплескалась неспокойно. — Разве это не твои желания? Наступила тишина, она казалась оглушительной, такой неприятной и колючей, что Джеюн невольно поморщился. Моргнул раз, второй, словно пытался осознать суть чужих слов. Вот только суть он эту знал, давно уже понял и злился на себя, просто смелости не было принять. — Мои желания сильнее веры, и я ничего не могу с этим поделать, — тихо и несмело начал мальчишка, глядя в глаза Дьявола. — Моё тело жаждет тебя, и я ничего не могу с этим поделать. Моё сердце... — глаза защипало от нескончаемой влаги и соли, но он был в силах стерпеть, — сердце скучает по тебе, и я ничего не могу с этим поделать! Не могу! — Джеюн вновь обхватил колени руками и сглотнул, тяжело дыша. — И это пугает меня... П-пугает от мысли: на что ещё я готов пойти, какую черту готов переступить и как сильно упасть на дно… согрешить, ч-чтобы быть рядом? — Хисын выдохнул и большими пальцами вытер влажные дорожки от слёз. Он молчал, а Джеюн места себе не находил, боль пронзила его насквозь. Невидимая удавка на шее затянулась до предела. На что он рассчитывал, открывая свои чувства демону? — Я-я… всегда склонял колени в молитвах от искренней любви к Богу, — он задыхался, всхлипывая между слов, — но от чего-то... смог полюбить тебя сильнее. И после сказанного Хисын не колебался ни секунды, когда наклонился ближе и захватил истерзанные пухлые губы в сладостный плен. Поцелуй был жадным, и Хисын целовал его как изголодавшийся зверь, но руками так трепетно гладил по оголённым плечам, по фарфоровой коже шеи, создавая невообразимый контраст. Джеюн хныкал ему в рот, размазывал горькую соль собственных слёз по его губам, но не отстранялся, тянул всё ближе к себе, хмурясь от внутренних противоречий. Голос здравого смысла не давал ему покоя даже сейчас. — Эт… это неп…равильно, — с горечью между жаркими поцелуями прошептало дитя. — До тех пор, пока этого хотим и Ты, и Я, — начал Ли, поглаживая большим пальцем его линию челюсти, — всё так, как должно быть. Скрепив сказанное ещё одним поцелуем, но уже глубже и чувственнее тех, что были прежде, Хисын без особых усилий подхватил беззащитное мокрое тело на руки и достал из ванны. Вода капала на старый дощатый пол, а продрогший мальчишка жался ближе к демону. Хисын одним лишь взглядом согрел милое дитя и направился к постели, простыни которой ещё были смяты после недавнего пробуждения Джеюна. Аккуратно уложив его, Хисын лёг рядом. Он распахнул свои одеяния, прижал обиженного мальчишку к себе и укрыл их одеялом. Джеюн хотел отстраниться, пытался оттолкнуть, но сильные руки обняли его так легко, что сопротивляться было бесполезно. Что ж, пусть так, но он будет горделиво молчать, даже если мелкие слёзы на глазах скажут куда больше глупых слов. Хисын усмехнулся в глухой тишине комнаты, и одинокая свеча зажглась на старой тумбе, отбрасывая холодные тени на стены. — Боишься, что из-за меня тебе не будет даровано прощение в мире божьем? — тихо спросил он. — Ты стыдишься себя, своих желаний, — Джеюн задержал дыхание, когда чужая ладонь любовно погладили его по голове, пропуская мягкие пряди через пальцы, — но твоё тело не предатель и не грех. Оно часть целого — прекрасная оболочка твоей светлой души. Джеюн тихо и прерывисто выдохнул колючий воздух, смаргивая ещё одну слезинку. — Ты не стал хуже от того, что чувствуешь и чего хочешь. Даже сейчас я рядом с тобой, потому что ты этого хочешь, и я держу тебя, потому что ты сам позволяешь мне. — Хисын опустил голову, чтобы взглянуть в блестящие глаза и погладить по щеке, стирая дорожки от слёз. — И я не отниму у тебя того, чего ты сам мне не отдашь, Джеюн. Маленькое сердце в груди мальчишки забилось так быстро от этих слов, точно маленькая птичка в клетке, а прелестный румянец укрыл его щёки. — Ты пленил самого Дьявола, но боишься гнева божьего, будто я единственный грех в твоей жизни, — задевая мягкие губы своими, насмешливо прошептал Ли. — Какая глупость. — Ты самый большой из них, — дрожащим голосом на выдохе ответил Джеюн. Руки его скользнули по шее Хисына, а тело придвинулось ещё ближе, когда их губы сомкнулись в нежном и трепетном поцелуе. Каждое движение было наполнено чистой лаской и теплом. Свеча на тумбе застенчиво подрагивала языком пламени, будто став немым свидетелем происходящего. Оставив лёгкий чмок на губах человека, Хисын произнёс: — Наступит день, и ты будешь править со мной царством Ада, любовь моя. Лишь Ты и Я. И это обещание он скрепил ещё одним мягким поцелуем, а свеча бесшумно погасла, обращая комнатушку в темноту ночи за окном. Позже Джеюн обязательно будет наказан за все свои грехи. Обязательно. И Дьявол займётся им лично.