Я – Литературный Гигант в Российской Империи

Описание: Много лет спустя, когда Набоков читал лекции по русской литературе в Америке, он делал это так. В совершенно темной комнате он сначала зажигал одну лампу в углу и произносил: — Пушкин — это первый светильник русской литературы. Затем он зажигал вторую лампу, в центре, и говорил: — Это Гоголь. Потом зажигал еще одну: — Это Чехов. После этого он широким шагом подходил к окну и с силой распахивал шторы, впуская в комнату ослепительный солнечный свет, и восклицал: — А вот это — Толстой! Когда волнение утихало, один из студентов поднял руку и спросил: — Профессор, а как же небо снаружи? — Вам и без моих слов это известно, — Набоков открыл окно и посмотрел в бескрайнюю высь. — Источник современного мира! Как в духовном, так и в земном плане! Бессмертный Михаил Романович Раскольников! Краткая версия: История о том, как Михаил, вернувшись в зиму 1843 года, шаг за шагом становится великим русским писателем и духовным лидером всего европейского континента. *** 21 января 1844 года. В Санкт-Петербурге воцарилась суровая и долгая зима, и император Николай I в окружении толпы аристократов в сияющем, теплом Зимнем дворце вот-вот погрузится в мучительные раздумья о судьбе Российской империи. В то же самое время в том же Петербурге — на пристанях, в кварталах, в кабаках и публичных домах — рабочие продолжали возиться с известковым раствором, лесами и кирпичами, а оборванные нищие, съежившись в комок, бросали вызов всей русской зиме своими жалкими лохмотьями. Пьяницы, чьи жизни были одурманены алкоголем, отравляли улицы города тошнотворным смрадом; и только тела проституток все еще хранили тепло, пытаясь согреть свои семьи и медленно гнивущее существование. У них не было ни малейшего понимания судьбы России — они лишь судорожно цеплялись за призрачную нить жизни. Михаил Романович Раскольников не принадлежал ни к одной из этих категорий, но в любой момент мог оказаться в положении куда более отчаянном. Ведь он был студентом. Студентом, которого вот-вот вышвырнут на улицу, в самую гущу русской зимы, за неуплату аренды. Твою ж мать! Этим утром Михаил пораньше выскользнул из своей каморки-голубятни, в которой того и гляди расшибешь лоб о потолок. Перед выходом он осторожно осмотрелся и довольно удачно разминулся с хозяйкой, встречи с которой тоже стоило опасаться. Крошечная комната, которую занимал Михаил, находилась на самом чердаке высокого пятиэтажного дома. Это было даже не жилье, а скорее какой-то шкаф под самой кровлей. Хозяйка же жила этажом ниже в отдельной квартире, и каждый раз, выходя на улицу, ему приходилось проходить мимо ее кухни, дверь которой всегда была распахнута настежь прямо напротив лестницы. Малейшая неосторожность — и столкновения не избежать. Михаил не то чтобы боялся хозяйку, но он задолжал ей по уши. Если она всерьез задумается, есть ли смысл держать его дальше, то изгнание станет лишь вопросом времени. Можно сказать, Михаил дошел до ручки. Если бы не это, бедолага так и умер бы в безвестности от горячки в своей похожей на гроб каморке, уступив место душе из будущего, для которой здесь началась новая жизнь. Честно говоря, будь у него выбор, Михаил предпочел бы родиться в богатой и знатной семье, будучи при этом красавцем и обладателем множества талантов. Но, к сожалению, такие подарки судьбы случаются редко, зато неприятности сыплются как из рога изобилия. А на долю бедняков их выпадает и вовсе без счета. Поплотнее закутавшись в свое ветхое пальто, Михаил направился к месту встречи с однокашником. Пусть он и был в плачевном положении, в прошлой жизни он все же был магистром, специализирующимся на русской литературе. К тому же теперь его память, казалось, стала намного острее. Так что, несмотря на нынешнюю нищету, шанс выбиться в люди у него оставался. При этой мысли Михаил невольно прижал руку к груди, проверяя спрятанную за пазухой рукопись — он до смерти боялся, как бы какая-нибудь случайность не уничтожила его последнюю надежду. Всего неделю назад, оправившись от короткого шока, Михаил был вынужден всерьез задуматься о выживании. Санкт-Петербург, зима 1844 года. Если не найти крышу над головой, мороз в два счета превратит тебя в ледяную статую, которую потом брезгливо оттащат в сторону для утилизации. Хорошая новость: в те времена мир был еще достаточно «цивилизованным», и торговля органами не процветала. Плохая новость: тебя могли просто сжечь как мусор, и твой прах развеялся бы над зловонными канавами Петербурга или смешался с воздухом, чтобы какой-нибудь другой несчастный вдохнул его, усугубляя свой и без того тяжелый туберкулез. Михаил не желал себе такой участи, а значит, оставалось только спасаться самому. Поразмыслив и осмотревшись, он решил взяться за перо, полагаясь на свои знания литературы. Признаться, будь у него другой выбор, Михаил ни за что не ступил бы на эту скользкую дорожку писательства. То, как общество обходится с литераторами и интеллектуалами, сильно зависит от эпохи. В большинстве случаев так называемые писатели — это кость в горле правящего класса и дармоеды в глазах простого народа. Власть имущие ненавидят их за длинный язык и пускают в ход дубинки, чтобы заставить замолчать физически. А чернь зачастую вообще не понимает, какой прок от людей, которые только и делают, что болтают да бумагу марают. При первой же возможности они с удовольствием покажут этим «умникам», почем фунт лиха. К несчастью, в эпоху Николая I Россия переживала период «небывалого подъема». Рост капиталистического производства маскировал глубочайшие противоречия самодержавия и крепостничества. С точки зрения Николая I: неужели вы не видите, что моя Россия цветет и несется вперед на всех парах? Зачем же при таких блестящих успехах поднимать шум, сплетничать и устраивать вооруженные восстания? Бунтовщики! Кругом одни бунтовщики! Они совершенно не видят, как тяжко трудится государь ради империи! Словом, после кровавого подавления восстания декабристов в 1825 году гайки в стране были закручены до предела. Если Михаил правильно помнил, в это время Николай I активно подавлял революционные движения в Европе, за что Россия заслужила «почетное» звание жандарма Европы. А после европейских революций 1848 года в империи будет введен строжайший цензурный устав, который современники назовут «чугунным». В такой суровой обстановке множество писателей и ученых подверглись преследованиям. Те же, кто позволял себе лишнего — как Достоевский, примкнувший в 1847 году к кружку Петрашевского, — за обсуждение социальных реформ в 1849 году были арестованы и приговорены к смертной казни за «антиправительственную деятельность». И хотя в последний момент, прямо на эшафоте, Достоевский получил помилование от Николая I (который, скорее всего, и не собирался его казнить, а лишь хотел припугнуть), любой нормальный человек после такого был бы раздавлен страхом на всю оставшуюся жизнь. Возможно, Достоевский и не был обычным человеком, но Михаил был нормальным до мозга костей. Короче говоря, начинать писать в такое время — это все равно что вступать в ряды белой гвардии в сорок девятом: дело пахнет эшафотом. Но с другой стороны, заставить Михаила лизать сапоги господам аристократам было решительно невозможно. Я, в конце концов, выходец из народа! О будущем он старался пока не гадать — сейчас нужно было хоть что-то написать, чтобы заработать на кусок хлеба и решить насущные проблемы. И вот, черпая идеи из памяти, Михаил, терпя голод, потратил почти неделю на создание произведения, что лежало сейчас у него под курткой. Чтобы закончить этот роман в тишине и покое, он потратил последний грош. Теперь вся его надежда была на эту рукопись. Написать-то он написал, но вот как ее издать — это был большой вопрос. К счастью, хотя прежний владелец тела и был неудачником, статус студента в те годы имел вес. Это было высшее образование, доступ к передовым идеям, а среди однокурсников наверняка нашлись бы те, кто связан родством с какими-нибудь важными особами. По счастливой случайности один из друзей Михаила был знаком с неким довольно известным поэтом и вполне мог составить протекцию. Так Михаил шел по грязным улицам, вдыхая тошнотворный запах дешевой сивухи из кабаков, сталкиваясь с пьянчугами и изредка ловя на себе вялые взгляды скучающих жриц любви. Михаил чувствовал Россию 1844 года. Чувствовал ту суровую зиму, которая раньше существовала для него только на страницах книг.