Я – Литературный Гигант в Российской Империи

Когда Михаил наконец добрался до места, о котором договорился заранее в письме, его однокашник, Дмитрий Васильевич Григорович, уже ждал его в конце улицы. Едва завидев его, тот поспешил навстречу и, крепко обняв, радостно воскликнул: — Давненько не виделись, Миша! Поправился ли ты? Слава Богу, ты не представляешь, как я рад тебя видеть! — Давно не виделись, Дима. Мне уже лучше, — Михаил из-за постоянной работы еще не выздоровел окончательно, и когда этот похожий на медведя человек его стиснул, он почувствовал, что едва может дышать. Но, не желая обидеть друга, Михаил через силу ответил: — Рад видеть, что ты все так же полон сил. Стоит отметить: хотя Михаил в прошлой жизни и был магистром русской филологии, он до сих пор считал русские имена неоправданно длинными, а их бесконечные склонения и формы — сущим безумием. К счастью, сейчас он владел русским почти в совершенстве, а оставшееся было лишь вопросом времени и окончательного слияния с памятью тела. Если взять его собственное имя — Михаил Романович Раскольников. Михаил — «подобный Богу», Романович — отчество, Раскольников — фамилия. Его могли называть просто Михаилом, более официально — Михаилом Романовичем, а близкие друзья звали его Мишей. Тот же «медведь», что стоял перед ним, не был исключением. Вообще-то Михаил числился студентом юридического факультета, но из-за крайней нищеты был вынужден временно оставить учебу. И хотя прежний владелец тела был нелюдим и избегал всяких компаний, пара верных друзей у него все же имелась. Дмитрий был одним из них. Сын помещика, он был «русским среди русских» — человеком с переизбытком чувств, который чужими делами занимался охотнее, чем собственными. В отличие от могучего и грубоватого Григоровича, Михаил был хорош собой: прекрасные темные глаза, темно-русые волосы, рост выше среднего, стройное и изящное телосложение. Если бы не его замкнутость и привычка слишком много думать вместо того, чтобы говорить, он бы никогда не довел себя до такого состояния. Все эти мысли промелькнули в голове Михаила в одно мгновение. Когда «медведь» наконец разжал свои пудовые объятия, Михаил, жадно хватая воздух, поспешил сказать: — В письме я уже писал, зачем ищу тебя. Ты ведь читал? Вот, это моя рукопись. — Конечно, мой друг! Право, не ожидал, что у тебя талант к этому делу, — Дмитрий с энтузиазмом принял сверток, но читать сразу не стал. Вместо этого он взглянул на изможденного Михаила и предложил: — Пойдем, для начала выпьем по чарке в кабаке! И поедим чего-нибудь, а то на тебе лица нет, совсем исхудал. — Неудобно как-то… — живот Михаила предательски заурчал. — Да брось ты, все такой же церемонный, — расхохотался Дмитрий, хлопнув друга по спине так, что тот чуть не рассыпался. — Пойдем в заведение на соседней улице, там на редкость тихо. Заодно и гляну твой труд. О чем там? Героическая сага? — Рассказ об одном бедном ребенке. — Вот как? — лицо Дмитрия сразу стало серьезным. — Тогда я прочту это со всей внимательностью. Знаешь, я и сам пробую писать нечто подобное, но мне всегда кажется, что мои бедняки и на сотую долю не так правдивы, как в жизни. — Угу. И правда, Дмитрий, которому на роду было написано скакать по полям сражений, внезапно задался целью стать писателем. Несмотря на свое происхождение, он всегда питал глубокое сочувствие к простому люду и в дружбе не смотрел на сословия — иначе никогда бы не сошелся с таким бедняком, как Михаил. Это, к слову, было излюбленным «хобби» части русского дворянства той поры. Корни этого явления уходили еще в 1814 год. Молодые офицеры, защищавшие Россию от Наполеона, хоть и ненавидели захватчика, но, познакомившись с Европой, невольно прониклись духом свободы и демократии из Наполеоновского кодекса. Насмотревшись на бушующие в Европе революции и видя жалкую жизнь крепостных дома, прогрессивное дворянство после долгих споров решилось на шаг против своих предков. Так родилось движение декабристов, потрясшее страну. Обыватели их не понимали. Говорили: «Странно это. Когда чернь бунтует — это сапожник хочет стать господином. А эти господа чего ради бунтуют? Неужто в сапожники захотели?» И хотя их восстание провалилось, дух его продолжал жить. Даже сейчас, когда Николай I железной рукой пресекал любые вольности — запрещал дворянам учиться на Западе, не давал ввозить иностранные книги и закрывал кафедры философии, — революционные течения все равно бурлили под поверхностью. Даже прежний Михаил, кажется, состоял в каком-то кружке… Подождите, это же теперь я! Твою мать, приятель! Ты и так на грани голодной смерти, так еще и в дела впутался, за которые на виселицу отправляют?! При этой мысли Михаил побледнел. Но, как говорится, хочешь жить — умей вертеться. Даже если ему досталось такое наследство, сейчас он по крайней мере жив. И не просто жив, а сидит в приличном кабаке и готовится отведать горячего борща с говядиной и жиром, жареной ветчины и бараньих ребрышек. О чем тут еще думать? Надо есть! Михаил уже и забыл, когда ел досыта. Из-за долгов его хозяйка кормила его чем-то, что больше напоминало помои после мытья кастрюль. Глядя на то, как Михаил жадно уплетает еду, Дмитрий лишь качал головой — его друг явно был доведен до крайности. Хорошо хоть, перестал быть таким болезненно гордым, как раньше. Пока Михаил был занят обедом, Дмитрий, несмотря на шум в зале, с живым интересом принялся за чтение. Внутренне он уже приготовил слова утешения: «Для первого раза, наверное, будет слабовато. Так что я не буду слишком критиковать. Постараюсь подбодрить его. А если он захочет продолжать, будем учиться друг у друга и вместе расти». С этими мыслями Дмитрий углубился в чтение. Название… «Ванька»…