Я – Литературный Гигант в Российской Империи

Глава 8: Белинский — «белый месяц» русской литературы Говоря о Виссарионе Григорьевиче Белинском, если выражаться официально, этот человек был «предтечей разночинной интеллигенции, полностью сменившей дворянскую» и «предтечей русской социал-демократии». Если же говорить проще, Белинский был тем самым человеком, который по-настоящему открыл в русской литературе эпоху «великой политической дискуссии». В его времена, если ты считался интеллектуалом, но не смел касаться политики в своих трудах, то грош тебе был цена как интеллигенту. Он глубоко изменил климат в литературной среде и оказал колоссальное влияние на целые поколения. Для русской литературы он стал той самой недосягаемой, чистой мечтой — «белым месяцем» на ночном небосклоне. Подробности подождут, но сейчас, несмотря на давнее знакомство с критиком, Некрасов шел на встречу с ним с чувством, близким к паломничеству. Для Некрасова Белинский был кумиром, как и для большинства молодежи того времени. Ведь под гнетом репрессивной политики Николая I все общество напоминало стоячее болото, погруженное в беспросветный мрак. Литература оставалась единственным посредником, через который можно было хоть немного, хоть краем задеть социальные вопросы. Литературная критика, особенно публицистическая, стала формой выражения философских и политических идей. Белинский в своих статьях яростно обсуждал все общественные и идейные проблемы. С непоколебимым мужеством и страстью, сокрушающей любые преграды, он обрушивал мощную критику на сонную реальность. Используя критику как оружие, он бил по самодержавию и отсталому крепостничеству, высмеивал литературных деспотов, казенных писак, бюрократов и тех узколобых певцов «изящной словесности», что воспевали цветочки, не видя мира вокруг. Его свежий взгляд на жизнь и уникальный слог действовали на одурманенную русскую мысль как самый крепкий нашатырь. Молодежь в Петербурге и Москве с 25-го числа каждого месяца с жадностью ждала его статей. Студенты то и дело бегали в кофейни справляться, не прибыли ли «Отечественные записки», и стоило журналу появиться — его буквально рвали из рук. Найдя его статью, они «с неистовым сочувствием проглатывали ее залпом, читая, смеясь и споря до хрипоты...» Некрасов сам когда-то был одним из этих студентов. Теперь, благодаря упорству, он лично знал своего кумира и вместе с ним двигал новую литературную волну. Одна мысль об этом заставляла сердце Николая биться чаще. А две рукописи в его руках служили неоспоримым доказательством: кажется, вождь этой новой волны наконец нашелся! С этими мыслями Некрасов вошел в дом, где жил Белинский. После того как служанка доложила о нем, Николай вскоре предстал перед критиком, который пребывал в глубокой задумчивости за столом, заваленным книгами и бумагами. Несмотря на то что как критик он был на пике популярности, финансовое положение Белинского всегда оставляло желать лучшего. Гонорары не были мизерными, но и щедрыми их назвать нельзя. К тому же он крайне редко соглашался принимать помощь от друзей-аристократов. Поэтому его жилище оставалось скромным — получше, чем каморка Михаила, но не намного. Из-за болезненности и многолетней изнурительной работы человек перед Некрасовым выглядел крайне истощенным. Лицо осунулось, одежда была не в лучшем виде, но глаза... глаза горели необычайным светом, полным страсти и непередаваемого порыва. — Дорогой Виссарион Григорьевич, вам нужно отдохнуть. Опять не спали всю ночь? Вы даже платье не сменили, — пыл Некрасова мгновенно остыл, сменившись тревогой. — Нельзя так изнурять себя. — Но наше дело только-только пошло в гору, дел невпроворот. Лишний час сна сейчас ничего не решает, — он отмахнулся, и его сияющий взгляд упал на бумаги в руках гостя. — Что ты принес? Служанка сказала, что дело крайне важное. — Нового Гоголя, — Некрасов глубоко вздохнул, не в силах больше сдерживаться. — Жаль, мы говорили недолго, и я не до конца понял его убеждения, но его работы говорят сами за себя. Это произведения, плоть от плоти связанные с русским народом. Они станут знаковыми для всего нашего дела! — Что? Неужели? — Белинский, казалось, в один миг скинул усталость. Он вскочил, и его бледное лицо озарилось небывалым блеском. Он торопливо подошел к Николаю, приговаривая: — Дай же мне скорее, Николай! Ты же знаешь, критике нужны достойные произведения, иначе я не смогу убедить ни себя, ни читателей, ни этих зашоренных старых дураков! — Берите! Уверен, вы будете поражены. Передав рукописи взволнованному критику, Некрасов не стал мешать. Он тихо сел в углу, ожидая реакции Белинского на два рассказа. Вскоре служанка подала чай, и Белинский с величайшим вниманием углубился в чтение первого из них — рассказа под названием «Тоска». «Кому повем печаль мою?.. Вечерние сумерки. Крупный мокрый снег лениво кружится около только что зажженных фонарей и тонким мягким пластом ложится на крыши, лошадиные спины, плечи, шапки. Извозчик Иона Потапов весь бел, как привидение. Он согнулся настолько, насколько вообще может согнуться живое тело, и сидит на козлах без движения. Кажется, если бы на него упал целый сугроб, то и тогда бы он не нашел нужным стряхивать с себя снег... Его лошаденка тоже бела и тоже неподвижна». Всего несколько штрихов — и перед глазами встал образ одинокого зимнего извозчика. Белинский мгновенно вспомнил всех тех изможденных людей, которых сам видел на улицах зимнего Петербурга. О чем же будет эта история? О том, как извозчик ждет седоков и страдает в холодную ночь? В этом мало нового. Подобные описания уже были и у великого Пушкина, и у Гоголя. Возможно, автор пишет неплохо, но достоин ли он тех похвал, что расточал Некрасов? Размышляя об этом, Белинский, никогда не делавший поспешных выводов, продолжил чтение. --- Глава 9: «Тоска» Наконец Иона дождался первого седока. — Извозчик, на Выборгскую! — услышал Иона. — Извозчик! — Иона вздрагивает и сквозь ресницы, облепленные снегом, видит военного в шинели с капюшоном. — На Выборгскую! — повторяет военный. — Ты спишь, что ли? На Выборгскую! Почему-то, несмотря на появление клиента, Иона кажется рассеянным. Он неловко дергает вожжи, словно даже не понимает, куда ехать. — «Куда прешь, леший!» — тотчас слышит Иона окрики из темной массы прохожих. — «Куда тебя черт несет? Правей держи!» — «Ездить не умеешь! Правей держи!» — сердится военный. Так что же случилось? Отчего он так невнимателен? Белинский тут же находит ответ в тексте: — Иона оборачивается к седоку и шевелит губами... Он хочет что-то сказать, но из горла вылетает лишь сипение. — Что? — спрашивает военный. Иона кривит рот в улыбке, напрягает горло и хрипло выговаривает: — А у меня, барин... сын на этой неделе помер. Такое горе... Неудивительно, что старик сам не свой. Но утешит ли его этот офицер? — «Гм!.. Отчего же он умер?» Иона поворачивается всем туловищем к пассажиру: — А кто ж его знает! Должно, от горячки... Три дня полежал в больнице и помер... Божья воля. — «Поворачивай, дьявол!» — доносится из темноты. — «Ослеп, что ли, старый пес! Смотри глазами!» — «Гони, гони...» — говорит седок. — «Так мы и до завтра не доедем. Поживей!» Вопрос военного был лишь формальностью. На самом деле ему нет дела до чужой беды. Белинский почувствовал, как в нем закипает гнев, и торопливо перевернул страницу. Что дальше? Кому этот несчастный старик сможет излить свою душу? Высадив офицера, он вскоре берет троих молодых людей: — «Извозчик, к Полицейскому мосту!» — дребезжит горбач. — «За троих... двадцать копеек!» Иона шевелит вожжами, чмокает губами. Двадцать копеек — цена несправедливая, но ему сейчас не до торгов... Что рубль, что пять копеек — ему все равно, лишь бы были люди... Старик, кажется, забыл о нужде, ему просто нужно человеческое слово, чтобы хоть немного унять ту страшную пустоту внутри. Но возможно ли это? — «А у меня... это... на этой неделе сын помер!» — «Все помрем...» — горбач крякнул, вытер губы и вздохнул. — «Ну, гони, гони! Господа, я больше не могу так ехать! Когда же он нас довезет?» — «А ты его легонечко... по шее!» — «Старая холера, слышишь? Шею набью!.. С вами церемониться — так лучше пешком идти!.. Слышишь, змей Горыныч? Или тебе наплевать на наши слова?» Для горюющего отца такие слова — как пощечина. Но как он реагирует? — Иона скорее чувствует, чем слышит звук подзатыльника. — «Хи-хи...» — смеется он. — «Веселые господа... дай бог вам здоровья!» — «Извозчик, а жена у тебя есть?» — спрашивает длинный. — «У меня-то? Хи-хи... Веселые господа! Моя жена теперь — сырая земля... Ха-ха! В могиле!.. Теперь вот и сын помер, а я жив... Странное дело, смерть дверью ошиблась... Должна была ко мне прийти, а пошла к сыну...» Иона оборачивается, хочет рассказать, как умирал сын, но горбач с облегчением выдыхает: слава богу, приехали. Почему он так реагирует на издевательства? Неужели горе ослепило его настолько, что он не чувствует обиды? Или такая жизнь для него — обыденность, и он готов стерпеть все, лишь бы хоть на миг его выслушали? Когда компания уходит, старик снова остается один. В отчаянии он пытается заговорить с дворником: — Милый, который час теперь будет? — спрашивает он. — Десятый... Что ты тут стал? Проезжай со своими санями! Кажется, это был последний удар. Надежда угасла. Иона отъезжает на несколько шагов, сгибается и отдается своей тоске... Он понимает, что говорить с людьми бесполезно... Но не проходит и пяти минут, как он выпрямляется, трясет головой, словно от резкой боли; дергает вожжи... Он больше не может этого выносить. «На постоялый двор, — думает он. — На постоялый двор!» Но боль преследует его и там. Он пытается заговорить с молодым извозчиком: — «Пей на здоровье... А у меня, брат, сын помер... Слыхал? На этой неделе в больнице... Вот какие дела!» Иона смотрит, какое впечатление произвели его слова, но впечатления — ноль. Юноша уже укрылся с головой и заснул. Кому сказать? Куда пойти? Боль разрывает сердце, а отклика нет. И тогда несчастный старик оглядывается и находит единственное существо, готовое слушать. — «Жуешь?» — спрашивает Иона свою лошадь, видя ее блестящие глаза. — «Ну, жуй, жуй... Коль на овес не выездили, сено есть будем... Да... Стар я стал для извоза... Сыну бы ездить, а не мне... Он настоящий был извозчик... Жил бы только...» Иона молчит некоторое время и продолжает: — «Так-то вот, матушка кобылка... Нету Кузьмы Ионыча... Преставился... Взял и помер зря... Вот, скажем, у тебя жеребеночек, и ты этому жеребеночку родная мать... И вдруг, скажем, этот самый жеребеночек преставился... Ведь жалко было бы?» Лошаденка жует, слушает и дышит на руки своего хозяина. Иона увлекается и рассказывает ей всё... Кто бы мог подумать, что в конце концов лишь старая лошадь станет единственным утешителем для этого человека? Дочитав до этого потрясающего финала, Белинский не стал открывать вторую рукопись. Он вскочил и принялся неистово метаться по комнате, крича Некрасову: — Да, Николай! Они тоже люди! Живые люди! Почему никто не хочет их слушать? Почему никто не сочувствует им, не замечает их? Столько бездельников тратят жизнь на пустоту, но ни разу не взглянули на брата своего! — А наш автор просто записал правду, и за это его назовут лжецом, выдумщиком и смутьяном! — Неужели у них нет глаз?! Или сердца их настолько очерствели, что видят только себя, только то, что хотят видеть, совершенно забыв о миллионах людей вокруг! — Николай, этот автор — врач, настоящий хирург! Он вскрывает всё русское общество своим скальпелем! --- Глава 10: Встреча с Белинским Обычным послеобеденным часом, когда Михаил, свернувшись калачиком на диване, обдумывал следующую рукопись, в дверь постучала Настасья. — Михаил, тут господин пришел, тебя спрашивает. Видать, дело срочное. Услышав голос старой служанки, Михаил помрачнел. Несмотря на все заверения Настасьи, что ее язык «заперт на замок», слух о том, что Михаил пишет статьи и рассказы, разлетелся мгновенно. Теперь об этом знала едва ли не вся квартира. Стоило Михаилу выйти, как он ловил на себе многозначительные взгляды. Версилов, мелкий торговец, уже успел высказаться за утренним чаем: — Ох уж эти студенты! Знаете, молодежь нынче пошла — всё им новшества подавай, пишут черт знает что, слова в простоте не скажут! Намедни в кабачке слышал, как читали одного такого... Тьфу! Ничего не понял! В итоге только и делал, что в стакан смотрел! Мелкий помещик Тузенбах, приехавший в Петербург к родне, тоже вставил слово: — Хе-хе, студент! Лучше бы шел землю пахать. Семя, в землю упавшее, хоть прорастет, а чернила на бумаге — это почти всегда перевод продукта. Коллежский регистратор Смирнов, чиновник четырнадцатого класса, решил «подбодрить» Михаила: — Бедный студент, знаю его. Надеюсь, он пишет что-нибудь забавное, лучше бы сборник анекдотов. Мог бы и мне сначала почитать, я страсть как люблю посмеяться. Хозяйка же, Павлиновна, отрезала: — Лучше бы думал, как за жилье платить, а не марать бумагу. Писательство — это барская забава. С чего это недоучка-студент решил, что он ровня господам? Михаил лишь стискивал зубы. Студент никого не трогал... Настасья клялась всеми святыми, что и слова никому не сказала, но новости не растут сами по себе, как грибы после дождя. Михаил получил хороший урок. Впрочем, на пересуды соседей ему было плевать. В нынешней России грамоту знали едва ли пятнадцать процентов населения, и искусство действительно было игрой для избранных. С этими мыслями он открыл дверь и увидел запыхавшегося Некрасова. Тот не стал тратить время на приветствия, сразу схватил Михаила за руку и взволнованно выпалил: — Михаил! Виссарион Григорьевич хочет видеть вас! Прямо сейчас! Он ждет в кофейне. Вы свободны? Белинский? Михаил на миг замер, почувствовав легкий трепет, и решительно кивнул: — Свободен. Дайте только шинель накинуть, и идем. — Отлично! Просто замечательно! Со стороны казалось, что Некрасов волнуется куда больше самого автора. Его восторг объяснялся не только талантом Михаила, но и гордостью за то, что он может лично представить его своему кумиру. Михаил его понимал. Он хорошо знал историю и представлял, какое место Белинский занимал в сердцах русской интеллигенции того времени. Тогда статус мыслителя и писателя был несравнимо выше, чем в поздние века. Это тянулось еще со времен Просвещения и господства идеализма — тема сложная, но суть была в одном: интеллигенты верили, что мысль может изменить мир, и уже начинали воплощать эту веру в жизнь. Это отлично видно в знаменитом «Письме к Гоголю», которое Белинский напишет позже, в 1847 году: «Вы не совсем хорошо знаете Россию... Ее характер определяется не только ее прошлым, но и теми кипящими, рвущимися наружу силами, что сейчас в ней заключены. Но эти силы подавлены, страшно подавлены, они не могут дышать и вырываются лишь в тоске, ненависти и апатии. И только в литературе, несмотря на нашу татарскую цензуру, есть еще жизнь и движение вперед. Вот почему звание писателя у нас так почетно, вот почему даже малый талант встречает такой отклик. Пусть писатель беден дарованием, но если в нем чувствуется дух свободы — публика его заметит. Ибо народ видит в писателе своего единственного вождя и защитника, спасителя от мрака самодержавия, православия и казенной народности». Белинский писал это, чтобы укорить Гоголя за его «Выбранные места из переписки с друзьями», обвиняя в том, что тот стал лакеем царя. Но в этих словах — всё его понимание миссии автора. К слову, в 1849 году Достоевский будет публично читать это письмо, призывая писателей к действию. За что и будет приговорен к смерти... К счастью, его помилуют, иначе русская литература лишилась бы одной из своих главных вершин. Слова из этого письма — квинтэссенция мыслей Белинского: если ты писатель и не касаешься политики, то имеешь ли ты право называться писателем?! Честно говоря, с точки зрения человека из будущего, в этом виделся определенный снобизм интеллигенции. Лезть в политику? Вести народ из тьмы? Тут бы голову на плечах сохранить. Но в ту эпоху аристократия мечтала о вечном покое империи, а низы были неграмотны и жили на грани выживания. Кто еще мог бросить вызов господам, если не те, кто умел мыслить? Без мысли народное восстание превратилось бы в бесконечный кровавый цикл без смысла. Белинский считал, что интеллигенция обязана взять на себя эту ношу — ответственность за слово и дело. Разумеется, реальность была куда сложнее любых теорий, и одними статьями страну было не перестроить. Но это был путь мучеников. В будущем политические баталии в сети стоят лишь заблокированного аккаунта. Это породило легионы «диванных воинов», которые без всякого понимания логики и сложности мира изливают желчь. Но в те времена за каждое слово платили жизнью. Тогда думали долго, мучительно и глубоко, прежде чем высказаться. И многие из тех писателей и студентов действительно шли на баррикады, на каторгу и в ссылки. Их кровь впитывалась в снега Сибири, и ветер заметал их следы. И вот сейчас Михаил шел на встречу с человеком, который открыл этот век борьбы: Виссарионом Григорьевичем Белинским. Человеком, который превратил литературные кружки в кузницу революции.