Я – Литературный Гигант в Российской Империи

Глава 6: Современная русская литература Благодаря тем нескольким рублям, что он вернул на днях, рацион Михаила заметно улучшился — он успешно эволюционировал из помоев в свиное пойло... Разумеется, обычные люди в России в этот период вообще питались неважно. Если тебе не повезло родиться крепостным, то за всю жизнь ты, скорее всего, лишь считанное число раз пробовал мясо. Большинство жило на том, что само выращивало, и даже если эти люди трудились в поле не покладая рук, проливая литры пота на вечно ненасытную землю, нехватка продовольствия все равно оставалась обычным делом. Бог весть, почему так сложилось. А может, Богу и известно, что именно такими людьми проще всего управлять. Другим сословиям нужно кинуть кость, чтобы они послушно приползли, а этим — покажи палку, так они еще и «спасибо» скажут! Что касается образа крепостных и простых людей в литературе, то в нынешних российских кругах существовало два совершенно полярных подхода. Первый — это прогрессивное дворянство во главе с Пушкиным. В их произведениях крестьяне и простые люди часто представали необычайно бесхитростными, добрыми и невинными существами. Но подобное воспевание было лишь искаженной фантазией господ о деревенских поместьях. Второй подход представлял Гоголь. Он обнажал немало нелепого, темного, корыстного и узколобого в сознании крепостных. Но это разоблачение не было критикой самой массы. Скорее, через эти образы он показывал духовный гнет и разрушение личности, вызванные крепостным правом. Михаил думал об этом потому, что все последние дни он тратил уйму времени на прогулки по улочкам Санкт-Петербурга. Он наблюдал за жизнью, заглядывал в книжные лавки, чтобы понять, о чем пишут современные авторы. И увиденное заставило Михаила горько усмехнуться. Вышеупомянутые Пушкин и Гоголь были, пожалуй, самыми передовыми поэтами и писателями этой эпохи. А вот работы многих других литераторов были пустыми, пресными и невероятно скучными. В те годы писательство считалось роскошным хобби. Чаще всего им могли заниматься только богатые дворяне, имевшие массу свободного времени. Писателей-разночинцев почти не существовало. Потому полки магазинов ломились либо от антиквариата, либо от аристократических охов-вздохов о «высоких чувствах», либо от од героям и вельможам. Простые люди и крепостные упоминались редко, и почти никогда — как положительные персонажи. Обычно их выставляли недоумками, нелепыми и комичными фигурами. И эта комичность была вовсе не гоголевского толка — это было просто высокомерное подтрунивание господ над «нижними чинами». На этом фоне сборники скабрезных историй и городские анекдоты для мещан выглядели куда интереснее. В каждую эпоху полно культурного мусора, а то, что остается в веках — те тексты, что хранились в голове Михаила — в нынешнее время вернее всего привело бы на плаху... При одной мысли об этом у Михаила начинала чесаться шея. Он ведь не дворянин, как Пушкин, Тургенев или Толстой. Император из приличия мог и поостеречься трогать их, но прихлопнуть такого «смерда», как Михаил — дело одного щелчка пальцев. Конечно, политические игры опасны даже для дворян — головы летели только так. Но как бы шея ни чесалась, писать было нужно. Возвращаясь к вопросу питания: в отличие от крепостных, годами жевавших кислый ржаной хлеб, горожане ели чуть разнообразнее. Тот же хлеб, соленая рыба, дешевая колбаса и уличная снедь. О среднем классе и аристократии Михаил и не заикался — он просто не мог вообразить того, чего никогда не видел. Нынешний уровень жизни Михаила застыл где-то между простым горожанином и крепостным. Немного черного хлеба, густо замешанного на опилках и отрубях, вчерашние щи, а если повезет — стакан чая, в котором почти не было чайных листов. Ел он с трудом, жил еще хуже. Каморка была шагов шесть в длину. Не то что расхаживать — повернуться было негде: вильнул задом — и вот уже стена. Когда в прошлый раз они совещались втроем, то буквально сидели друг у друга на головах. Обои пожелтели, покрылись пылью и свисали клочьями. Потолок был настолько низким, что Михаил боялся потягиваться во весь рост. Мебель — один тяжелый старый диван. Когда никого нет — это постель, когда гости — место для сидения. Спать приходилось так: постелить простыню, лечь и укрыться поношенной студенческой шинелью, подложив под голову маленькую подушку. Вроде бы терпимо, но затекшая спина и ломота в костях стали привычными спутниками. И вот в таких условиях Михаил наконец завершил свой труд — написал новый рассказ. Дальнейшее подождет, сейчас ему позарез нужны деньги, чтобы поправить дела и, главное, помочь семье. Он перечитал письмо из дома еще пару раз. Сверив его со своими знаниями, Михаил ясно понял: сестра не питает к этому чиновнику никаких чувств. Просто тот был настойчив, а нужда семьи не оставила семнадцатилетней девочке выбора. Ответное письмо уже ушло, но теперь нужны были реальные результаты, иначе все слова останутся пустым звуком. Закончив рукопись, Михаил проверил ее в последний раз, нашел Настасью и, дав ей несколько копеек, попросил отправить пакет. После бессонных ночей он едва держался на ногах — проклятая кириллица давалась труднее, чем он ожидал. К тому же он не был уверен, где именно находится почтовая контора, так что пришлось положиться на служанку. — Это что такое, Михаил? — Настасья, не обремененная формой горничной, приняла рукопись и с любопытством подняла ее на свет, рассматривая со всех сторон. — Любовное письмо своей пассии? Такая толстая пачка... Будь она хоть самой злой барыней в нашей деревне, и та бы прослезилась от такого усердия. — Это рассказ, Настасья, — терпеливо объяснил Михаил, зная, что она неграмотна. — Пожалуйста, проследи, чтобы с ним ничего не случилось. Это очень важно. Голова шла кругом, и только договорив, он понял, что совершил оплошность. Рассказывать такое этой болтушке — все равно что прокричать на весь Петербург. — Рассказ? Ох, господи, сразу видно — студент! Михаил не понял, была ли в ее голосе ирония, но старая служанка явно пришла в возбуждение. — Настасья, пожалуйста, пусть об этом больше никто не знает. Поскольку он писал на острые темы, Михаил предпочитал оставаться в тени. — Это просто проба пера. — Будь спокоен, Михаил! — заверила его старуха, и глаза ее сверкнули. — Во всей деревне Ворзогоры Архангельской губернии знают, что мой рот заперт крепче, чем двери у вдовы. Михаил: — ... Что она там лопочет? Какая еще деревня? --- Глава 7: Кто-то сражается за вас! Некрасов получил рукопись Михаила только на следующее утро. Несмотря на то, что он провел почти бессонную ночь за делами, услышав от служанки имя отправителя, Николай Алексеевич мгновенно взбодрился. Он с величайшим почтением принял пакет и принялся за чтение с жадностью голодного человека. Только Богу известно, какую бурю в его душе вызвал рассказ «Ванька» — сколько там было горечи, восторга и искренней радости за будущее русской литературы. Если бы не этот восторг, он бы не поперся к Михаилу в четыре часа утра. Вспоминая свое поведение, Некрасов даже немного раскаивался. Все-таки парень написал всего один короткий рассказ. Да, гениальный, да, потрясающий, но ввалиться к человеку и орать: «Новый Гоголь явился!»... Это, конечно, признание, но и колоссальное давление на молодого автора. Больше всего Некрасов боялся, что парень возгордится, потеряет голову и начнет писать ради славы, а не ради правды. Потому новую рукопись он открывал со смесью надежды и тревоги. Но тревога быстро улетучилась. Некрасов погрузился в текст, забыв обо всем. Когда он закончил, по лицу его пробежала тень глубокой печали, которая тут же сменилась неистовым восторгом. Он не смог усидеть на месте — вскочил и принялся мерить комнату шагами. — Господи, Боже мой! Нет-нет, какой там Бог... Он пойдет дальше Гоголя! Нет, рано еще так говорить, но кто знает, кто знает?.. — Что мне делать? Белинский! Точно, нужно идти к Белинскому! Поговорив сам с собой, Некрасов кое-как унял дрожь в руках, схватил обе рукописи Михаила и бросился вон из дома. Прохожие здоровались с ним, но он лишь рассеянно кивал, не видя никого вокруг. Выскочив на улицу, он нанял извозчика. Как только лошадь тронулась, возбуждение Некрасова немного утихло. Глядя на спину извозчика в легком кафтане и вспоминая только что прочитанный рассказ, Николай почувствовал, как сердце наполняется нежностью. Он не выдержал и заговорил: — Доброе утро, любезный! Как поживаете? — Плоховато, барин, — отозвался извозчик, удивленный вниманием седока. — В Петербурге нынче зима еще злее стала. Покатаю вот господ, а дома еще куча работы ждет, не продохнуть. До отмены крепостного права многие извозчики в городах были оброчными крестьянами. Помещики «гибко» подходили к делу: если есть лишние руки — пусть идут в город извозом промышлять, в ученики или на заводы. В Петербурге, впрочем, было чуть легче. Нынешнего императора Николая I иногда можно было назвать «раздавателем земель». После дела декабристов он всерьез обеспокоился вопросом крепостничества. Беспокоиться-то он беспокоился, а вот решать... Со времен Екатерины II Россия была государством, где власть делили царь и дворянство. У императора была полнота власти, но стоило ему покуситься на основу богатства дворян — на землю и людей — как его тут же могли тихо придушить табакеркой или заколоть, отправив к праотцам. При этом царь и крестьяне были парадоксальными союзниками. Для государя дворяне были конкурентами в борьбе за власть, а крестьяне — силой, которую нужно было задобрить. Николай не раз издавал указы: ограничить время работы, запретить жестокое обращение, платить за сверхурочные дни... И многие крестьяне действительно любили царя как отца. Во-первых, воспитание, во-вторых — угнетали-то их конкретные помещики, а не далекий, почти божественный монарх. Но на деле все это... Впрочем, неважно. При Николае I, несмотря на все колебания, закладывалась база для реформы 1861 года: идеи о переходном периоде, об освобождении без выкупа личной свободы, о правилах надела земли. В окрестностях Петербурга император уже начал «раздачу» — часто за счет земель дворянства. Поэтому в городе в ту пору уже было немало вольных людей. Слово за слово, и извозчик пустился в длинные жалобы на мелкие житейские невзгоды. Было видно, что он не из тех, кого помещик порет каждый день, но жизнь его была выматывающей и тяжелой. Некрасов слушал эти бессвязные жалобы с величайшим вниманием, изредка вставляя сочувственные слова. Когда они приехали, Николай не хотел уходить, так они разговорились, но желание поскорее показать рассказ Виссариону Григорьевичу Белинскому пересилило. Расплачиваясь, Некрасов накинул несколько копеек сверху. Хотя сам не шиковал. — Доброго вам дня, — махнул он рукой на прощание. — Не теряйте веры в будущее. Оно станет лучше, потому что сейчас за вас сражаются! — И Виссарион Григорьевич Белинский, и Михаил Романович Раскольников! Извозчик ничего не понял из этих слов, но, выговорившись и получив щедрые чаевые, был страшно доволен. — Спаси Бог вас, барин! И тех господ тоже пусть бережет. Прощайте! Некрасов в прекрасном расположении духа направился к своей цели. Чем ближе он подходил, тем серьезнее становилось его лицо. Он даже одернул куртку, проверяя, прилично ли выглядит. Хотя человек, к которому он шел, сам часто жил в обстановке, далекой от приличий. Наконец Некрасов глубоко вздохнул и решительно вошел в дом.