Пепел

Лезвия коньков с протяжным, нарастающим хрустом вгрызались в изрезанный лёд. Каждое отталкивание от шершавой, изборождённой чужими следами поверхности отдавалось мелкой, но ощутимой вибрацией в колено, уходила выше, по мышцам бедра, до самого позвоночника. Элард смаковал эту микроскопическую боль — она напоминала ему, что его тело всё ещё подчиняется воле, несмотря на забитые мышцы. Морозный воздух, тяжёлый от напряжения, запаха старого льда, пота и какой-то неуловимой трибунной гари, жгучим потоком врывался в лёгкие. Но это был не холод. В груди теснился неутолимый, почти сладострастный жар — липкое, тягучее предвкушение. Он чувствовал себя богом этой коробки. Они должны были забрать эту игру. Не просто ради очков в таблице, а потому, что любая случайность была бы личным оскорблением совершенству «Элиды». Это было их неоспоримое право — доминировать. Вратарь «Тигров» в очередной раз рухнул в отчаянный «баттерфляй». Со стороны манёвр выглядел почти образцово, но Элард чувствовал исходящую от него волну бессилия. Он читал страх в каждом лишнем движении голкипера, в том, как тот судорожно перехватывал клюшку. Движениям не хватало маслянистой плавности. Он не скользил, он падал — тяжело, почти обрушиваясь на колени. «Жалко», — мелькнуло в голове у Эларда. Ему было почти скучно смотреть на эту агонию. Для «Элиды» такая медлительность была сродни распахнутым воротам. Преимущество звенело в воздухе набатом. С каждой минутой оно становилось наглее, нарастало всё больше и больше, подходя к самому пику. Элард чувствовал, как внутри закипает раздражение: этот фарс слишком затянулся. Ему хотелось поскорее смыть с себя этот дешёвый триумф и остаться в тишине раздевалки. Он едва заметно качнул крагой. Генри считал жест мгновенно. Между ними давно не было нужды в словах — их связывала та странная, почти пугающая ментальная нить, что куётся годами общей боли и общих побед. Брат. Перехват шайбы, короткий финт — и защитник противника остался позади. Элард даже не обернулся, он знал: Генри не промахнётся. Это была уверенность, граничащая с фатализмом. Овертайм истекал. Секундомер на табло, словно насмехаясь, отсчитывал последние мгновения их боя, который и назвать уже этим словом было сложно. Элард замер в нужной точке, чувствуя себя расчётливым охотником. В этот момент время для него схлопнулось. Рёв трибун превратился в далёкий гул океана, остался только он, шайба и сетка, которая уже ждала своего палача. Сейчас будет их «коронка» — трюк, отточенный до автоматизма под холодными лучами одинокого прожектора, когда пальцы примерзали к клюшке, а разум требовал кинуть всё и уйти. Генри бросил низом — филигранно точно. Вратарь отбил шайбу перед собой, именно туда, где его уже поджидал Элард. Короткий замах. В этот миг Элард почувствовал странное недоумение. Всё было слишком предсказуемо. Мгновенный бросок. Сетка судорожно вздрогнула и радостно взвизгнула, приняв стальной диск. Гол! Арена взорвалась. Плотная волна звука ударила в уши, почти до боли вибрируя в костях. Зрители бесновались так, будто исход матча оставался интригой. «Как же мало вам нужно для счастья», — подумал Элард, глядя на обезумевшую толпу. Ему было почти обидно за них. Они видели героическую борьбу там, где была лишь холодная, математическая неизбежность. Для него этот гол не был триумфом. Это была лишь точка в конце плохо написанного предложения. Даже этот финальный манёвр они исполнили лишь ради красивого кадра. Спектакль для масс. Элард скользнул взглядом по трибунам, но мысли его были уже далеко. Внутри, под слоем напускного безразличия, зашевелился холодный, колючий комок тревоги. «Тигры» оказались лишь живым тренажёром. Настоящая проверка ждала их в финале. Там, где на льду их встретят «Коршуны». При одной мысли о них у Эларда пересохло в горле. Это было то самое чувство, которого он одновременно жаждал и боялся — осознание, что там он может оказаться на месте этого сломленного вратаря. «Коршуны» не прощают ошибок. Ради них стоило обнажать клыки. Ради них он готов был раздирать лёд в кровь, потому что только в битве с равными он чувствовал, что его жизнь ещё чего-то стоит. Сейчас же его накрыло опустошение. Нет, если бы его спросили, он бы ответил, что рад. Они победили. Чисто, красиво, на глазах у ревущей толпы — они взяли то, что принадлежало им по праву. Но в этом-то и крылась проблема. Своё. Защита своего никогда не давала ему того острого, граничащего с безумием исступления, которого требовало его нутро. Внутри Эларда всё ещё ворочался голодный зверь, которому было плевать на кубки и медали. Он жаждал другого: вгрызаться в чужую плоть, ломать чужую волю, потрошить чужие амбиции и заявлять права на то, что ему не принадлежит. Овладевать — жёстко, бескомпромиссно, до дрожи в пальцах. Это была не спортивная злость, а какая-то первобытная, животная потребность: не просто забить гол, а уничтожить противника морально, присвоить его силу себе. Ступив с поля на жёсткую землю, он резко мотнул головой, пытаясь вытрясти из черепной коробки эти ядовитые, выжигающие мысли. Снова он проваливался в это состояние. Снова накатывала тоска — липкая и густая, как патока, заставляющая все остальные чувства тускнеть и обесцениваться. — Элард, ты с нами? — окрикнул его Генри, который уже снял экипировку, подходя ближе и окидывая его обеспокоенным взглядом бледно-зелёных глаз. — Что с тобой, брат? — Порядок, — торопливо уронил он, избавляясь от шлема, зарываясь рукой в пепельные волосы, которые за время игры стали влажными. — Мне нужно забежать домой. Потом, конечно, присоединюсь. Договорились же, — он натянул улыбку, стараясь сделать так, чтобы она выглядела искренней. Генри покачал головой, растрёпывая свои тёмные пряди. Одна привычка на двоих. — Лады. Но помни, мы тебя ждём, так что поспеши! Махнув рукой на прощание, Элард дождался, пока парень скроется в дверях, и только тогда позволил плечам поникнуть. Он направился к раздевалкам, которые уже почти опустели. Скрежет расстёгиваемых креплений экипировки казался оглушительным в этой внезапной тишине. Каждый ремень, каждая пластина брони падали на скамью с глухим стуком, освобождая его тело, но не разум. Потому что дома его ждал он. Это короткое местоимение жгло сильнее, чем ссадины на коленях. Он, он, он. Мысли, которые Элард пытался подавить на поле, теперь неслись неуправляемым ураганом, заплетаясь в сложные, удушающие кружева вокруг его сознания. Тот, кто ждал его за закрытыми дверями, не был просто «кем-то». Это был капитан «Коршунов». Их главный соперник. Их проклятие. Это было против всех неписаных правил лиги, против здравого смысла. Их связь была пропитана риском, привкусом пепла и тем самым мрачным, страстным огнём, который Элард не мог утолить на стадионе. Для публики они оставались заклятыми врагами, готовыми перегрызть друг другу глотки. Для случайных знакомых — просто коллегами, сохраняющими ледяной нейтралитет. Но ни для кого и никогда они не были любовниками. По существу, они были никем, но вместе с этим — всем чёртовым миром. Элард закрыл глаза и сделал глубокий, судорожный вдох, пытаясь протолкнуть кислород в лёгкие и успокоить сердце, колотившееся в ритме тахикардии. Он понимал — отчётливо, до тошноты — что они сами себе подписывают приговор. У них не было и не могло быть будущего. Только эти украденные часы в четырёх стенах. Они были концом. Тупиком. Краем обрыва. Но Элард, не колеблясь ни секунды, добровольно делал шаг в эту бездну, потому что только там он чувствовал себя по-настоящему живым.