Пепел

— Я тебя ждал. Всего три слова, но в тишине пустой квартиры они прозвучали как приговор. Так могла бы звучать сама бездна — глубоко, рокочуще, лишая любой надежды на спасение. Марк сидел в его гостиной с таким видом, будто это маленькое, насквозь пропитанное одиночеством пристанище в бетонных недрах города изначально принадлежало ему. Капитан «Коршунов» смотрелся здесь на удивление органично, словно это было его персональное гнездо, его законная территория, каким бы каламбуром это ни казалось Эларду. Это был его тупик, его финальный рубеж, его личный пункт назначения, из которого не было возврата. Настоящее безумие, возведённое в абсолют. Захлопнув за собой тяжёлую входную дверь, Элард на мгновение замер, словно отрезая себя от остального мира. Он медленно зашёл внутрь, чувствуя, как взгляд Марка буквально прожигает в нём дыры. Ему нестерпимо, до боли в суставах, хотелось сократить это расстояние. Коснуться кончиками пальцев, ощутить кожей этот едва сдерживаемый жар чужого тела, зарыться в мягкие, вечно спутанные пряди волос, которые сейчас в беспорядке рассыпались по лбу Марка. Он хотел почувствовать под ладонями шелковистость кожи и перекаты упругих мышц, которые едва сдерживала простая хлопковая футболка. Страсть, дремавшая до этого момента, внезапно ожила и свернулась в груди тугой, ядовитой змеёй. Она требовала подчинения, вынуждая отбросить остатки гордости, пойти у неё на поводу и окончательно захлебнуться в объятиях этого человека. Отринуть любой здравый смысл, который ещё пытался подать голос, и с головой уйти в это вязкое, пульсирующее возбуждение, накалившее воздух в комнате до предела. Все бесконечные «нельзя», которые ещё утром стучали в его висках грозным, предостерегающим рокотом, в одну секунду оказались стёрты, перечёркнуты и преданы забвению. К чёрту правила. К чёрту карьеру. Кчёртукчёртукчёрту. Разве не за этим он так спешил сюда? Он ведь знал, чувствовал каждой клеточкой своего существа, предвкушал, что Марк, наплевав на приличия, снова нагрянет в его крепость. Элард не был против. Напротив, он жаждал этого вторжения. Так почему же сейчас он медлил, замирая на пороге собственной квартиры? С трудом заставив себя двигаться, Элард сорвал с плеч верхнюю одежду и швырнул её прямо на пол, даже не глянув в сторону вешалки. Какая, к чёрту, разница, если через десять минут все остальные вещи всё равно будут разбросаны по полу в хаотичном, грязном беспорядке? Марк не стал тратить время на пустые разговоры или прелюдии. Он поднялся — стремительно, хищно — и в один шаг оказался вплотную к Эларду. Он впился в его губы сразу, без предупреждения: жёстко, требовательно, с какой-то дикой, первобытной напористостью. В их поцелуях никогда не было места нежности или любви. Они не ласкали друг друга — они кусались, сражались, вырывали друг у друга стоны, словно это был очередной раунд на поле. И в этом была их правда. Они не нуждались в ласке. Их общее помешательство требовало разрушений. Им нужен был хаос, им нужна была эта острая, отрезвляющая боль. И пусть где-то там, в самой тёмной глубине души, у Эларда порой невыносимо свербело от внезапной тоски по чему-то более тёплому и мягкому, он тут же давил в себе эти ростки. Он знал: позволь он этим эмоциям вырваться на волю — и он потеряет всё. Это разрушило бы их хрупкий, порочный баланс без шанса на восстановление. Так что нахуй этот призрачный огонь любви. Элард давно научился довольствоваться горьким, обжигающим пеплом чистой страсти. Он даже не заметил, как они оказались в спальне. Марк действовал быстро, почти грубо, избавляя его от остатков одежды и толкая на кровать. Мир сузился до размеров этой комнаты, до запаха чужого пота и терпкого парфюма. — На колени, — выдохнул Марк, и этот жёсткий, не терпящий возражений приказ ударил по нервам Эларда похлеще любого допинга. Он не раздумывал. Он поспешил подчиниться, чувствуя странное, извращённое облегчение от этой необходимости просто выполнять волю другого. — Соси. Тяжёлый, горячий член любовника хлестнул его по щеке, как пощёчина, и Элард послушно прильнул к нему, широко открывая рот. Он закрыл глаза, полностью отдаваясь процессу, усердно и почти отчаянно стараясь доставить Марку то самое удовольствие, которое на время заглушит их общую внутреннюю тьму. Марк грубо вплёл пальцы в пепельные волосы Эларда, оттягивая его голову назад и заставляя смотреть на себя снизу вверх. В этом взгляде не было нежности — только полыхающий азарт охотника, загнавшего добычу в угол. Элард чувствовал, как внутри всё плавится от этого унизительного и одновременно спасительного подчинения. Он ловил каждое движение, каждый прерывистый вдох Марка, работая губами и языком с тем же исступлением, с каким обычно рвался к победе на поле. Это было похоже на бой, где капитуляция одного означала триумф другого. Марк сдавленно рыкнул, его таз дёрнулся вперед, задавая рваный, жёсткий темп. Элард задыхался, но не отстранялся, ощущая на языке солёный вкус кожи и жар, исходящий от тела противника. — Хватит, — Марк резко отстранил его, рывком поднимая с колен. Он не уложил его — он буквально впечатал Эларда в матрас, нависая сверху всей своей мощью. Кровать жалобно скрипнула под весом двух тренированных тел. В комнате стало невыносимо тесно от запаха их общего пота, мускуса и того самого адреналина, который всё ещё не выветрился после игры. Марк не тратил время на нежности. Его руки, привыкшие к тяжёлому спортивному инвентарю, сейчас так же уверенно и жёстко сминали тело Эларда. Когда он вошёл — без подготовки, одним мощным толчком — Элард выгнулся дугой, впиваясь ногтями в плечи Марка. Крик застрял в горле, превратившись в хриплый, надрывный стон. Это была не близость, это была аннексия. Каждый толчок Марка ощущался как удар, выбивающий из лёгких остатки воздуха. Он брал его так, словно хотел оставить клеймо на каждой клетке, заставить Эларда забыть собственное имя, оставить в его голове только один образ — капитана «Коршунов». — Чей ты, Элард? — выдохнул Марк ему в самое ухо, обжигая кожу горячим дыханием. Его голос был севшим, едва узнаваемым. — Скажи мне. — Твой… — выдавил Элард, захлёбываясь в собственных ощущениях. Он ненавидел себя за эту правду, но его тело ликовало. Он хотел этой жестокости, хотел быть сломленным под этим напором. Они двигались в унисон, превращаясь в единый механизм, работающий на износ. Темп нарастал, становясь безумным, хаотичным. Стены квартиры словно начали плавиться, пространство сузилось до точки соприкосновения их тел. Марк схватил его за горло, не сжимая, но напоминая о своей полной власти. В его глазах Элард видел отражение собственной бездны — того самого разрушительного огня, который они оба так тщательно скрывали под формой и профессиональной этикой. Когда наступил финал, он был похож на взрыв сверхновой. Эларда накрыло такой мощной волной удовольствия, граничащего с болью, что на мгновение мир действительно перестал существовать. Он чувствовал, как Марк содрогается над ним, вкладывая в этот последний рывок всю свою ярость и страсть, окончательно выжигая всё внутри. Когда последняя судорога удовольствия отпустила их тела, в комнате воцарилась тишина. Но это не была уютная тишина влюблённых. Это было глухое, давящее молчание двух людей, которые только что совершили преступление против собственного будущего. Марк отстранился почти сразу. Этот момент всегда был самым болезненным для Эларда — физический разрыв связи, когда тепло чужого тела сменяется холодным сквозняком пустой квартиры. Марк сел на край кровати, опустив голову, и в тусклом свете уличных фонарей его позвоночник казался острой линией фронта, которую Эларду никогда не перейти. Элард лежал неподвижно, глядя в потолок, на котором плясали тени. Сердце всё еще частило, отдаваясь глухими ударами в висках, но внутри уже начинало разрастаться знакомое, липкое чувство самоотвращения. Он чувствовал себя выпотрошенным. Та животная жажда присвоить, что гнала его домой, была утолена, но на её месте не осталось ничего, кроме пепла и осознания собственной слабости. Он повернул голову, разглядывая напряжённую спину Марка. Ему хотелось протянуть руку, коснуться лопатки, провести пальцами по следу от своих же ногтей, но он знал — нельзя. Это не входило в их негласный контракт. Любая нежность была бы ложью, на которую у них не было лицензии. — Завтра тренировка в семь, — голос Марка прозвучал чужо и сухо, разрезая тишину, как скальпель. В этом коротком напоминании было всё: их соперничество, их разные раздевалки, их невозможность просто остаться до утра и вместе выпить кофе. Марк уже надевал боксёры, его движения были чёткими, лишёнными той лихорадочной поспешности, что была десять минут назад. Он снова становился капитаном «Коршунов». Машинальным, эффективным, недосягаемым. Элард сглотнул ком, вставший в горле. Ему хотелось закричать, спросить: «Это всё? Просто очередная разрядка перед важным матчем?», но он лишь молча натянул на себя скомканную простыню, пытаясь скрыть дрожь в руках. Он сам выбрал это. Сам шагнул в бездну, зная, что у неё нет дна. — Увидимся на поле, — бросил Марк, уже стоя у двери спальни. Он не обернулся. Щелчок замка входной двери прозвучал для Эларда как выстрел в упор. Он закрыл глаза, вдыхая остатки чужого запаха, который всё ещё держался на подушке. Самое страшное было не в том, что Марк ушёл. Самое страшное было в том, что через несколько дней Элард сам напишет ему, снова приглашая в этот ад. Потому что эта мучительная, калечащая близость была единственным способом для них обоих почувствовать себя живыми, даже если цена за это — медленное гниение души в промежутках между встречами. Они не были любовниками. Они были двумя обломками одной катастрофы, которые пытались склеить себя через боль, зная, что в итоге всё равно рассыплются в пыль. Элард свернулся калачиком на своей половине огромной, теперь уже ледяной кровати, и впервые за вечер позволил себе по-настоящему почувствовать, как сильно у него болит где-то глубоко под рёбрами. Там, где когда-то, возможно, жило сердце. Цифровые часы на прикроватной тумбочке безразлично отсчитывали минуты, мигая ядовито-зелёным цветом. Эларду казалось, что каждый этот «тик» впивается ему в висок. Нужно было вставать. Генри ждал его. Вся команда сейчас наверняка уже перевалила за вторую стадию бурного веселья в том шумном баре за углом стадиона. Они праздновали жизнь, победу и свою силу, а Элард чувствовал себя выжатым лимоном, пустой оболочкой, которую забыли выбросить. Он с трудом поднялся, ощущая каждую ссадину, каждый синяк, оставленный руками Марка. Тело ломило так, словно его пропустили через камнедробилку, но настоящая боль была не снаружи. Она пульсировала где-то глубоко в грудной клетке — тупая, ноющая, безнадёжная. Элард зашёл в ванную, включил ледяную воду и долго всматривался в своё отражение. На него глядел чужак. Глаза ввалились, потемнели, в них застыло то самое «разрушенное» выражение, которое невозможно спрятать ни под одной улыбкой. На шее алело пятно — след от зубов. Он судорожно стёр капли воды с лица и натянул толстовку с высоким воротником, надеясь, что в полумраке бара никто ничего не заметит. Ему не хотелось идти. Ему хотелось свернуться в клубок и спать вечность, смывая с себя запах «Коршуна». Но правила игры требовали присутствия. Капитан не может бросить своих после триумфа. Это вызовет подозрения. Это заставит их задавать вопросы, на которые у него нет ответов. Дорога до бара пролетела как в тумане. Ночной город казался ему декорацией из дешёвого кино — огни фар слепили, шум ветра в ушах мешался с эхом голоса Марка. Когда он толкнул тяжёлую дубовую дверь заведения, ему в лицо ударил плотный запах хмеля, жареного мяса и мужского пота. Гул голосов и звон бокалов оглушили его. — О-о-о! Я же говорил, он придёт! — Генри первым заметил его, вскакивая из-за длинного стола. Его лицо раскраснелось от пива и радости, глаза сияли. — Капитан в здании! Парни, ещё по одной за нашего лидера! Команда взревела, приветствуя его. Элард заставил себя сделать шаг вперёд, но ноги словно не слушались. Он шёл к ним, чувствуя, как с каждым метром маска «героя матча» трещит по швам. Он сел на предложенный стул, и Генри тут же хлопнул его по плечу, но сразу осёкся. Бледно-зелёные глаза друга сузились, сканируя лицо Эларда. Улыбка Генри медленно померкла. — Эл… Ты чего? — прошептал он так, чтобы не слышали остальные, продолжавшие орать победные песни. — На тебе лица нет. Ты как будто… с похорон вернулся, а не из дома. Элард посмотрел на свою руку, лежащую на столе. Она заметно дрожала. Он попытался обхватить пальцами стакан с ледяной водой, но не почувствовал холода. Внутри него была только мёртвая зона. — Просто устал, Генри, — выдавил он, понимая, насколько жалко и неубедительно это звучит. — Сильно вымотался. Он сидел среди своих друзей, среди тех, кто готов был идти за него в огонь и воду, но никогда ещё не чувствовал себя таким одиноким. Шум вокруг казался бесконечно далёким, словно он находился под водой. Он смотрел на их смеющиеся лица, на их искреннюю радость и понимал, что он — сломанный механизм в этой слаженной машине. Его «разрушение» было слишком очевидным. Он был здесь физически, но его душа осталась там, в мятых простынях, под безжалостным взглядом капитана врагов. И самое страшное было то, что он уже ждал момента, когда снова сможет это повторить. Элард опустил голову, пряча взгляд. Праздник продолжался, но для него он закончился в ту секунду, когда закрылась дверь за Марком. Осталась только пустота, которую не залить никаким алкоголем и не заглушить никакими криками «Победа!».

Могла покинуть мой дом — этот ящик трухлявых иллюзий, Но его мгла обманула тебя, как детей незнакомые люди. Мы не Ромео с Джульеттой, не Бонни с Клайдом — Нам далеко даже до Сида с Нэнси. От нас останется лишь эта комната цвета асфальта, И недописанный текст этой песни, о том, как…