Одним ранним петербургским утром

             Эстер вышла из комнаты, когда ночь уже теряла свои силы, уступая утренней заре, но еще не отпускала дом окончательно. Духота комнаты словно вытесняла ее из своего убежища, напрочь лишая сна, заставляя потеть под одеялом и мерзнуть, когда девушка отбрасывала его в сторону. Шаги ее были тихими, почти осторожными, словно она шла по тонкому льду, готовому треснуть под ее нежной, розовой от прохладной плитки кожей ступней. Воздух, который был прохладнее, чем в ее комнате, мигом заставил кожу на плечах покрыться мурашками, словно естественно касаясь открытых участков ее тела и скользя по девушке, проводя ее сквозь пространство дома. Холл на первом этаже встретил ее прохладой и светом, который медлил у порога дня, разливаясь по полу мягким серебром. Тишина и пустота города за окном дарили осторожное, едва ощутимое чувство спокойствия.       Она остановилась у дивана, обошла между ним и окном и оперлась поясницей о его спинку с обратной стороны. Все же, перепад температуры слишком быстро заставил тело потерять естественное тепло, но Эстер не спешила использовать согревающую магию. Это не было необходимостью сейчас. Руки сложились в замок на груди, давая зыбкое чувство защищенности и тепла. Взгляд, заспанный, почти бодрый, устремился за стекло, где легким ватным ковром лежал снег, который еще никто не успел отметить следами, смешав его с грязью и сбив все на обочины дорог. Ведьма коснулась спинки дивана рукой, а затем, обойдя его, решила ненадолго задержаться на нем, прежде чем второй временный обитатель этого дома — Ворон — проснется и соизволит спуститься в общую комнату. Камиза лежала на ее теле довольно свободно, ткань послушно повторяла изгибы, оставляя плечи неприлично открытыми. Эстер вытянула ноги, полностью разместившись на вмиг показавшимся очень удобным диване, сцепила пальцы рук, прислушалась к тишине, в которой слышалось собственное дыхание и сделала глубокий вдох.       — Мысли у тебя сегодня шумные, — прозвучал с наигранным недовольством в ее сознании голос Грегора — фамильяра филина, к внезапному голосу которого она все еще привыкала.       По ощущениям казалось, что филин сидел где-то позади нее, за правым плечом, однако, в комнате Эстер по-прежнему была одна. Его присутствие ощущалось тепло, как невидимое одеяло.       — Ох, Грегор, сама не знаю, они будто не могут найти место куда приткнуться, — ответила Эстер. — Словно дом слишком мал для них.       Повернув голову в сторону окна и, все еще сидя на диване, сложила руки на спинке. Положила их друг на друга и оперлась подбородком. Фонари еще горели, и их золотые круги плавали в белизне, как забытые мысли. А под их светом уже редкие снежинки опускались на землю, сливаясь с бесконечностью дорог.       Эстер задержалась у стекла, позволив взгляду бессмысленно блуждать по ставшим уже знакомыми пейзажам. Образы приходили и уходили. Ворон. Его голос. Его молчание. То редкое ощущение безопасности, которое появлялось рядом с ним и исчезало слишком быстро, стоило им опять разминуться.       Фамильяр никак не прокомментировал ее последнюю мысль о ведьмаке, лишь устало фыркнул и разорвал связь, вероятно, тоже пытаясь хоть как-то отдохнуть.       Откинувшись на небольшую подушку с бахромой, которая на подобных софах служила элементом декора, а не для сна, Эстер все же попыталась найти удобное положение. Легла на бок, немного подтянула колени к себе и сжала между ними начавшую подмерзать с кончиков пальцев ладонь. Ресницы сомкнулись сами собой. Тело приняло это решение без ее участия, мягко и естественно, как принимают тепло после холода.       Сон нашел ее тихо.       Как это бывало обычно, сон под утро походил не на сон, а на дремоту. Возможности полноценно выспаться не было, но ясность ума сохранить в первой половине дня вполне хватало. Дремота напоминала тонкую вуаль, сквозь которую еще отходили отголоски шума, шорохи, колебания воздуха и можно было запросто спутать, происходили эти ощущения наяву или во сне. Тело ее дышало ровно, грудь поднималась медленно, камиза чуть смялась на боку, оголив бедро до самой линии, где ткань собиралась мягкой складкой. Холод постепенно отступал, уступая место теплу, которое рождалось от самой позы свернувшегося тела, ищущего покоя. И нашедшего его не в безопасных стенах ее комнаты, а в совсем не душном холле, в котором воздух циркулировал от негерметично закупоренных форточек и окон.       И в котором люди могли находиться, когда им вздумается. Так же и Ворон, спустя пару часов, которые позволили утру полноценно вступить в свои права, появился в холле бесшумно.       Он остановился на последней ступени, словно сам дом удержал его шаг невидимой магической стеной. Взгляд его сразу нашел диван. Женская фигура, свернувшаяся на нем, казалась неуместно живой среди строгих линий интерьера. Утренний свет, окрепший за это время, касался ее осторожно, как если бы и он боялся нарушить хрупкое равновесие сна. Ворон чувствовал присутствие кого-то в холле, однако, ожидал увидеть собранную и готовую к обсуждению этапов расследования Эстер. Безусловно, если бы он знал, в каком виде она так беззаботно спит в холле, все равно бы непременно спустился, и, видит Геката, он был даже уверен, что она все равно его бы не прогнала.       Но теперь уже наяву, замерев как неуверенный мальчишка, он не подошел сразу. Позволил себе задержаться, прислониться локтем к перилам, сложить руки в замок. Эта сцена почему-то вызывала у него тихое, почти ироничное удовлетворение, будто он стал свидетелем чего-то личного, не предназначенного для чужих глаз. Эстер выглядела иначе, чем обычно. Без сосредоточенной строгости, без привычной собранности. Сон снял с нее все лишнее, оставив только дыхание и тепло.       Он все же прошел к креслу, которое было общей композицией с диваном и еще одним таким же сидением и сел. Гостевую композицию завершал небольшой овальный ковер посреди баррикады из мебели, а на нем стоял кофейный стол в стиль интерьера, С элементами золота и витиеватых линий, что ничуть не выбивалось из общей картины. Движение Ворона было плавным, рассчитанным. Обувь его перестала стучать по плитке и даже эхо от шелеста его плаща глохло вокруг него, еще не успев зародиться. Вероятно, для этого потребовалась хитрость магии. Ведьмак устроился так, чтобы видеть ее лицо, скрытое наполовину волосами, изгиб шеи, руку, сжатую между коленей. Его взгляд задержался на чертах, которые днем он позволял себе замечать лишь мельком.       Сцена внезапно обретала неприличный оттенок. Два ведающих, которых не связывали никакие тесные отношения, кроме рабочих (это пока), непозволительно близко находились друг к другу, и дело ведь не в расстоянии — количество одежды на одном из них, явно нарушало разумные границы другого.       Мысль разбудить ее пришла не сразу. Скорее, она возникла как игра.       Недолго думая, по велению одной лишь мысли, в пространство выпустился тонкий поток магии. Холод прошелся по воздуху, коснулся открытого плеча, скользнул вдоль ключицы. Эстер вздрогнула, дыхание сбилось, пальцы сжались сильнее. Она не проснулась. Только плотнее свернулась, будто ища защиту от внезапного ощущения. Гусиная кожа вмиг привлекла внимание члена Триумвирата, и вызвала у него положительную реакцию. Он этого и добивался.       Уголок его губ под маской невольно дернулся.       Он повторил. Уже чуть настойчивее.       Эстер пошевелилась, подтянула колени ближе к груди, камиза натянулась, обозначив формы яснее, чем позволяли приличия. Талия обрела более резкий изгиб за счет приподнявшегося бедра, а грудь от плеча, которое тянулось за рукой в коленках, все еще была прикрыта небезопасно тонкой тканью, и вообще не пытающейся это сделать прядью волос. Сон держал ее, но становился все более поверхностным. Когда холод коснулся ее в третий раз, она тихо выдохнула и приоткрыла глаза, потянувшись другой рукой, которая все это время была под головой, и ладонью коснулась плеча.       Пробуждение пришло постепенно, когда тело ощущало контраст с теплой кожей ладоней и постепенно разгоняло кровь, чтоб перейти в более бодрствующее состояние. Сначала — ощущение прохлады на коже. Затем — свет, резче, чем прежде. И только после — присутствие.       Эстер приподняла голову, бегло окинула взглядом холл, словно и забыла, что пришла сюда сама и встретилась взглядом с Вороном, выражая легкое смущение. Мозг еще не успел окончательно проснуться и продиктовать ей правильные реакции.       Он сидел в кресле рядом, спокойно на первый взгляд, так как его положение совсем не выдавало его шалости. Однако, его лицо, скрывающееся под каменной маской, давно бы его выдало. Потому что одними только губами он улыбался виновато, но совершенно не жалея о содеянном.       — Почему вы не в своей комнате? — произнес он негромко, будто продолжал начатый ею сон.       Она моргнула, собирая мысли. Камиза съехала с плеча еще ниже, холод тут же отозвался мурашками, и тело выдало себя прежде, чем разум успел вмешаться.       В эту минуту Эстер показалась ему особенно живой и потому опасной для всякого, кто смотрел бы на нее достаточно долго. Сон растрепал ее волосы, лишил их аккуратности, позволив темным прядям рассыпаться по плечам и шее, будто нарочно подчеркивая уязвимость этого утра. Лицо ее хранило след недавнего покоя, смягчив черты, сделав взгляд еще не до конца осмысленным, прозрачным, почти доверчивым. Камиза, слишком тонкая для холода и слишком свободная для приличий, облегала ее так, словно не скрывала, а обещала, оставляя открытыми плечи, ключицы, бедро. В этой небрежности было что-то почти невинное, но именно она рождала ощущение опасной близости, того мгновения, когда красота еще не осознает собственной силы, а желание, не требуя слов, не прося дозволения, просто существует между двумя людьми, слишком чуткими, чтобы не почувствовать его.       — Доброе утро, — добавил он, взгляд его скользнул по ней открыто, без спешки, выдергивая ее из ленивого оцепенения. — Вы сегодня удивительно красивы. Если это был ваш способ пожелать мне доброго утра, я начинаю сожалеть, что прежде не приходил сюда раньше.       Эстер приподнялась, резко осознавая свой вид, подтянула ткань к груди, не скрыв смущения. И в этот момент на ее щеки поднялся румянец, делая ее еще более неприлично желанной.       — Это случайность, — сказала она. — Вы бы не нашли меня здесь в другой день.       — Тем ценнее этот, — ответил он спокойно.       Между ними повисла пауза, наполненная утренним светом и слишком ясным осознанием близости.       — Как давно вы здесь? — спросила она, стараясь придать голосу ровность, но не осмелилась встретиться с ним глазами.       — С того момента, как Белогор принес известие о прибытии ордена, — сказал Ворон, и хмыкнул.       Эстер заметила бы его насмешливый тон, если бы не замешательство. Она резко села, всей кожей ощущая любопытный взгляд мужчины, от чего хотела провалиться сквозь землю.       «Вот же ж… и прикрыться нечем. Хоть бы плащ предложил» — подумала было Эстер, но ответила голосом чуть выше обычного:       — Вы… вы могли меня разбудить, — вырвалось у нее.       Ворон слегка склонил голову, наблюдая за тем, как она пытается одновременно удержать приличие и сохранить достоинство.       — Мне показалось, вы нуждались в покое.       Утро продолжало вступать в свои права, и в этом свете скрываться было уже невозможно.       Эстер выпрямилась, чувствуя, как слова его ложатся на нее слишком точно. Она подняла на него взгляд, словно в попытке понять, что он сейчас думает, и вместе с тем от его внимания, продолжать диалог было еще более неловко. Ведь чем дольше она говорит, тем свободнее Ворон позволяет себе ее рассматривать, не видя совершенно никакого сопротивления с ее стороны.       — Покой, — повторила она тише, больше для себя, чем для него. — Похоже, с Вами мне будет только сниться.       Он улыбнулся в ответ, но потом вновь вернул своему лицу бесстрастное, как его маска выражение, пожалев, что сейчас она не могла видеть, как иногда умела влиять на него.       Ее ступни наконец коснулись пола, заставляя очередной табун мурашек подняться по ее спине и пройтись по рукам и шее. Камиза скользнула, обозначив это движение слишком откровенно, и Эстер замерла на миг, будто только сейчас вспомнила о собственной незащищенности. Дорисовать воображением прикрытые части ее тела Ворону бы не составило никакого труда, поскольку отреагировавшее на холод тело девушки напряглось, прекрасно очерчиваясь по контуру слишком податливой тканью. Сложив руки в замок перед собой, Эстер надеялась, что мужчина не заметил реакции ее тела.       — Вы могли бы… — она запнулась, вдохнула глубже. — Отвернуться.       Ворон не шелохнулся. Его поза оставалась прежней, спокойной, уверенной, словно пространство вокруг него подчинялось и без приказа. Он смотрел даже немного с вызовом и тем властным огоньком, присущим верховному ведьмаку, отчего ведьме стало еще более неловко.       — Мне кажется, — произнес он после короткой паузы, — что я уже видел достаточно, чтобы ваше смущение не изменило сути происходящего.       Она подняла на него взгляд, удивленный и возмущенный одновременно, но в этом возмущении не было резкости. Скорее растерянность, смешанная с чем-то более глубоким, трудноуловимым.       — Вы… — начала она и замолчала, понимая, что еще не решила, что хочет сказать: возмутиться и отчитать его или оправдаться и стыдливо убежать.       Эстер все же встала, не желая спорить с ним и с собой. Движение вышло неловким: диван оказался ниже, чем она рассчитывала, а холодный пол заставил перенести вес быстрее, чем хотелось. Уже растеряв всякую уверенность в движениях и уж тем более лицо члена Академии, она наконец неуклюже поднялась, сделала шаг, другой, обходя столик с противоположной от Ворона стороны, выбирая путь, который казался самым коротким и самым неправильным одновременно. Композиция из мебели оказалась слишком неудобной, видимо, рассчитанной не к принятию гостей, а просто для интерьера холла — Эстер это поняла только сейчас. Ее замешательство с выбором прохода в этом незамысловатом лабиринте можно было уже считать попыткой всеми силами избежать общества Ворона, что это начинало походить на избегание его в целом. Поэтому досадно выдохнув, Эстер, принимая поражение в этой борьбе, которую сама же и затеяла, направилась в сторону ведьмака. Пространство между мебелью и его коленями оказалось тесным, почти интимным, словно дом нарочно сузил его. Мужчина же, словно в сговоре с магией утра против Эстер, намеренно не пошевелил и мускулом, подняв взгляд своих бездонно светлых глаз на нее. Даже в положении снизу вверх верховному ведьмаку удавалось не терять своей власти над ситуацией.       «Надо мной, впрочем, тоже. Ох, Геката, за что мне это?» — взмолилась мысленно ведьма. И попыталась сделать шаг, упрямо протискиваясь между столом и коленями мужчины. Однако, при всей своей грацией (а именно ее Ворон отметил для себя, рассматривая изгибы ее спящего тела) Эстер была еще и в меру неуклюжа рядом с Вороном. Замечал ли он, как часто она терялась в присутствии его и отводила взгляд?       И когда она начала себя вести так с ним?       — Наверное в тот момент, когда ты внезапно поцеловала его в своей комнате на похоронах твоего брата? — так невовремя вклинился в положение Грегор, появление которого Эстер тоже не заметила. Словно предчувствуя что-то интересное, филин появился весьма вовремя, потому что от неожиданности его голоса в голове она оступилась.       Это произошло быстро и глупо: босая ступня задела его обувь, равновесие ушло, чтоб не раздавить его ногу, тело подалось вперед, руки машинально отвелись в стороны, чтоб остановить падение. Но инстинкт Ворона сработал раньше мысли. Рука в перчатке сомкнулась на ее запястье и потянула к себе.       Мир Эстер на секунду качнулся и остановился слишком близко к нему.       Уже в следующее мгновение, вскрикнув, девушка оказалась у него на коленях, дыхание сбилось, сердце ударило резко, испугавшись собственного положения. Его другая рука легла ей на талию, удерживая, не позволяя упасть дальше (хотя куда уже). Пальцы коснулись ее шеи, оказывая легкое давление, почти невесомое, но от этого прикосновения по коже прошла волна тепла. Не успев осознать, что произошло, она подчинилась настойчивому, но ненавязчивому жесту и склонила голову, и их лбы соприкоснулись. Эстер почувствовала, как тело вдруг сжимается, дыхание сбилось, словно сопротивляясь и одновременно поддаваясь его рукам. Его ладони сжались на ткани камизы, и плечи ведьмы слегка дернулись. Бедра инстинктивно сместились, чтобы удержать равновесие, от чего Ворон лишь приподнял колени, заставляя ее упасть на него полностью. Внутри все спорило: удержаться ли, отступить ли, и в этом молчаливом колебании прозвучало целое море эмоций, слишком громких для слов.       Маска ведьмака оказалась так близко, что Эстер различила холод ее поверхности, пробиравшийся под кожу, уловила мерное дыхание под ней, сдержанное, выверенное, словно и оно подчинялось строгой дисциплине. Ее ладони, жаждая прикосновений поднимались по лацканам его пиджака быстрее, чем это осознавали мысли, и сомкнулись у него на шее. Слова сорвались у нее внезапно, будто она сама испугалась тишины, в которой они оказались:       — На мне ничего под камизой нет, — произнесла она тихо, почти на выдохе, и в этой фразе было больше смущения, чем дерзости, больше доверия, чем вызова.       Пауза между ними стала ощутимой, плотной, наполненной тем, что оба предпочли не называть. Его ответ коснулся ее слуха легко, почти лениво, но в нем уже угадывалось напряжение.       — Это приглашение к действиям, леди Кроу? — и рука Ворона вслед за словами напомнила о себе, лежащей на женской талии, легким властным движением сжимая ее.       Она не подняла глаз на него, исподтишка наблюдая за его рукой, стесняясь повернуть голову полностью, а еще сильнее запротестовать, но уголки губ дрогнули, выдавая внутреннюю борьбу.       — Это напоминание о приличиях, верховный ведьмак.       В его голосе мелькнула улыбка, теплая и опасная одновременно, словно он позволил себе роскошь этой иронии лишь потому, что их положение уже стало скандальным.       — Сидеть в одной только ночной рубашке на коленях мужчины вы, стало быть, относите к их числу. Я приму к сведению ваши представления о должном, Эстер, — Триада, он точно знал, что нужно сказать, чтоб вогнать ее в краску еще сильнее, потому что ее имя из-под маски прозвучало неестественно нежно.              Он закрыл глаза, будто собирая волю в кулак. Руки его оставались на месте, удерживая ее ровно настолько, чтобы не дать упасть и не позволить приблизиться еще хоть на дюйм. Глаза его были закрыты, не позволяя взгляду упасть в ее декольте, которое было почти перед глазами. В этом сдержанном жесте чувствовалось усилие, едва заметное, но упорное, словно он удерживал не только ее, но и самого себя. Эстер почувствовала, что вся его легкость вмиг улетучилась, словно она была только прикрытием чего-то бесконечно глубокого, тяготившего его душу. Она, наверное, и сама сейчас нуждалась в ком-то рядом. Даже в таких тихих, но очень надежных прикосновениях.       Без вопросов и попыток объяснить, каждый из них этим утром находил утешение друг в друге, чтоб потом снова сделать вид, что они сильные и со всем справятся.       — Простите мне эту настойчивость, — сказал он тише, уже без шутки. — Я не позволю себе ничего, что могло бы умалить вашу честь. Мне нужно лишь немного времени.       Эстер не отстранилась. Напряжение в ее теле постепенно уступало месту странному покою, будто это положение, столь нелепое и скандальное со стороны, становилось для нее неожиданно естественным. Она закрыла глаза, позволяя воображению дорисовать черты, скрытые маской, почувствовать его присутствие без преград. Их дыхание смешалось, и тепло ее выдохов медленно прогрело холодную поверхность, отделявшую их лица.       Рука его соскользнула с шеи на талию, замыкая круг, словно он проверял, не сон ли это, не обман ли собственных чувств. И тогда она сделала шаг навстречу сама. Ее руки обвили его шею, притянули ближе, без слов, без намерения утешить или пожалеть, но с той ясностью, что не оставляла сомнений. Маска уперлась в ключицу, коснулась плеча, дыхание его стало глубже, тяжелее, словно он впервые почувствовал запах ее кожи, очень естественный утренний и пытался запомнить его таким, и это было единственным признаком того, чего стоило ему сохранять неподвижность. Он хотел задержаться в этом мгновении еще немного, а она даже на секунду подумала, что вовсе не жалеет, что оказалась этим утром перед ним почти без одежды.       Сегодня она доверилась и открылась ему немного больше, чем могла бы, хоть и совсем случайно.       «Но, признаться честно, меньше, чем того хотела бы»       Однако может ли ведьма верить в случайности?       И возможно, теперь Ворон будет готов сделать ответный шаг в их взаимоотношениях. Отрицать их интерес друг к другу уже на таком этапе было бы совсем глупо.       В это снежное петербургское утро они оказались слишком близко друг к другу, слишком тихо и слишком честно, чтобы кто-либо решился первым нарушить эту хрупкую, почти священную близость, в которой уже было больше, чем позволяли слова, но так мало, чем требовало сердце.