Равнодушие

Город встречал рассвет медленно, нехотя, как старый пьяница, открывающий один глаз после долгой ночи. Где-то на Бурбон-стрит ещё догорали огни, и последние гуляки выползали из баров, щурясь на бледнеющие звёзды. Над Миссисипи поднимался туман — густой, молочный, скрывающий течение и берега, превращающий реку в безбрежное море призраков. Аластор вошёл в свою квартиру на третьем этаже здания на Сент-Питер-стрит, когда небо только начинало сереть. Вода с его костюма натекла лужицу в лифте — он заметил это с отстранённым любопытством, как будто лужица принадлежала кому-то другому. Мокрые туфли оставляли тёмные следы на паркете прихожей. Он не включил свет. Рассвета было достаточно — серого, призрачного, просачивающегося сквозь большие окна с видом на крыши Французского квартала. В этом свете его гостиная казалась декорацией к непоставленному спектаклю: идеальный порядок, выверенная эстетика, ни одной пылинки. Мебель в стиле ар-деко — чёрное дерево, хром, изогнутые линии. Книжные шкафы от пола до потолка, корешки в идеально подобранной цветовой гамме — от тёмно-бордового к золотому, от золотого к чёрному. На журнальном столике — хрустальная ваза с белыми каллами, купленными два дня назад, ещё свежими. В углу — граммофон с раструбом, рядом стопка пластинок. Ничего лишнего. Ничего личного. Аластор стоял посреди этой стерильной чистоты в промокшем костюме, и вода капала с его брюк на бежевый персидский ковёр, впитываясь в шерсть тёмными пятнами. Он смотрел на эти пятна и улыбался. Безупречность была скучна. Пятна — это жизнь. Он не лёг спать. Слишком много адреналина гуляло по венам, слишком ярко горели в памяти глаза того человека на балконе — ледяные, пустые, прекрасные. Аластор снял промокший пиджак, повесил его на спинку стула, скинул туфли, носки. Прошёл босиком по холодному паркету к книжному шкафу. Тому самому шкафу. Он знал, что гость, случайно оказавшийся в его гостиной, увидел бы лишь коллекцию классики — в коже, с золотым тиснением. Но если знать, куда нажать — на неприметный выступ в виде львиной головы, скрытый за томом Бодлера, — то раздавался тихий щелчок, и книжный шкаф бесшумно отъезжал в сторону, открывая проход. Комната за ним была другой. Совсем другой. Здесь царил иной порядок — не эстетический, а маниакальный. Стены от пола до потолка были оклеены газетными вырезками, фотографиями, документами, соединёнными красными нитями, как паутина. Карта Нового Орлеана, испещрённая пометками, занимала целую стену — районы были расцвечены, улицы исчёрканы, на некоторых домах стояли крестики. Информация текла здесь рекой, классифицированная по датам, по персоналиям, по событиям. Аластор не был просто маньяком. Он был коллекционером. Коллекционером людей. В центре одной из стен, ещё пустующей, только начинающей заполняться, висела большая пробковая доска. На ней пока было немного: распечатанный список гостей губернаторского бала, несколько смазанных фотографий, сделанных скрытой камерой, и — пустота, ожидающая заполнения. Аластор подошёл к доске. Провёл пальцем по гладкой поверхности. Скоро здесь будет он. Его лицо. Его жизнь. Его запах. Его кровь. В кармане промокшего пиджака, который остался висеть на стуле в гостиной, лежало кое-что. Аластор вернулся, запустил руку во влажную ткань и извлёк предмет, который подобрал на мостовой под балконом, уже уходя, когда его пальцы, дрожащие от возбуждения, наткнулись на него в темноте. Крошечный розовый бантик. Детский. Из атласной ленты, чуть испачканный грязью, с одним усиком, который распустился. Потерянный кем-то из маленьких гостей, пробегавшим мимо. Безымянный, случайный. Но Аластор не верил в случайности. Он поднёс бантик к лицу, понюхал. Пахло пылью, асфальтом и — чем-то сладким? Ванилью? Или ему только казалось? Он закрыл глаза и представил того человека с балкона. Его бледные руки, длинные пальцы, идеальные ногти. Представил, как эти пальцы касаются чего-то подобного — мягкого, детского, розового. И улыбнулся. Аластор вернулся в тайную комнату, подошёл к карте города на стене. Его палец пробежал по линиям улиц, остановился на Гарден-Дистрикт, на улице Притания. Конкретный адрес он ещё не знал — но узнает. Скоро. Очень скоро. Он достал из ящика стола коробку с английскими булавками, аккуратно приколол розовый бантик к карте, прямо на то место, где, как он уже вычислил по косвенным данным, мог находиться дом человека с ледяными глазами. Бантик повис на карте, как маленькая, нелепая бабочка. Аластор отступил на шаг, полюбовался. — Чарли, — прошептал он, пробуя имя на вкус, словно конфету. Он ещё не знал, что это имя принадлежит дочери. Но чувствовал — это важно. Это ключ. Это то, чем можно открыть любую дверь. Его улыбка стала шире — той самой улыбкой, от которой у нормальных людей стынет кровь. В полумраке тайной комнаты, среди газетных вырезок и красных нитей, эта улыбка казалась единственным живым пятном.

***

Рассвет за окном набирал силу, золотя крыши Французского квартала, когда Аластор, наконец, скинул с себя остатки ночной одежды. Он стоял перед большим зеркалом в ванной — комната в стиле ар-деко, чёрно-белая плитка, хром, зеркало в тяжёлой раме — и рассматривал своё отражение. Смуглая кожа, тёмные глаза, волнистые волосы, теперь высохшие и лежащие мягкими волнами. Худощавое, почти аскетичное тело, но с хорошо прорисованными мышцами — результат ежедневных, почти ритуальных упражнений. Он провёл рукой по груди, по животу, задержал пальцы на ключице. Представил на этом месте другие пальцы — длинные, бледные, с безупречным маникюром. Представил, как эти пальцы сжимаются, оставляя синяки. От этой мысли по телу пробежала дрожь. Он включил воду — горячую, почти кипяток. Ванна наполнялась медленно, пар застилал зеркало, скрывая отражение. Аластор любил горячую воду — она очищала не только тело, но и мысли, смывала лишнее, оставляя только главное. Он лёг в ванну, погрузился с головой, задержал дыхание. Под водой, в белой, обжигающей мгле, он снова увидел те глаза. Ледяные. Пустые. Прекрасные. Вынырнул, хватая воздух ртом. — Самаэль Морнингстар, — произнёс он вслух. Имя гуляло эхом по кафельной ванной, отражалось от стен, возвращалось. — Самаэль. Он массировал кожу головы кончиками пальцев, смывая с себя ночь, канал, запах тины. Но запах того человека — смесь табака, дорогого одеколона и чего-то ещё, едва уловимого, личного — не смывался. Он въелся в память, как чернила в промокашку. После ванны Аластор тщательно вытерся мягким полотенцем, закутался в халат из махровой ткани и приступил к ритуалу. Он гладил рубашки. Это было его медитацией — доска для глажки, горячий утюг, пар, идеально ровные стрелки на брюках. Насвистывал мелодию. Каждое движение было выверено, каждая складка расправлена. Он гладил не просто одежду — он готовил доспехи для новой охоты. Бежевый костюм, белая рубашка, шёлковый галстук цвета бургундского вина. Всё должно быть идеально. Всё должно быть достойно той встречи, которая обязательно произойдёт. Одевшись, он сел за письменный стол в гостиной. Достал блокнот в кожаном переплёте с золотым обрезом — подарок от одной из его «коллекций», давней, забытой — и раскрыл на чистой странице. Перо обмакнул в чернила — густые, чёрные, с фиолетовым отливом. Работа началась. Первым делом — список гостей. У Аластора были свои источники в канцелярии губернатора. Маленькие услуги, маленькие компроматы, маленькие секреты — и двери открывались. Список лежал перед ним, длинный, на трёх страницах, с именами, титулами, адресами. Он пробежал глазами по строчкам, отсеивая лишнее. Банкиры, политики, их жёны, их любовницы, их дети. Никого не интересовали дети. Но Аластор знал — дети иногда важнее родителей. Через детей можно достать любого. Его палец остановился на одном имени. Самаэль Морнингстар (Люцифер). Член городского совета. Адрес: улица Притания, 1239. Блондин. Рост около 185. Особые приметы: холодные голубые глаза. Аластор перечитал это несколько раз, смакуя каждую букву. Морнингстар — Утренняя звезда. Люцифер. Какая ирония. Какое совершенство. Он записал в блокнот: «Люцифер. Глаза — лёд. Пальцы — длинные, музыкальные. Курит "Lucky Strike", гасит о край, не размазывает. Безразличие — абсолютное. Идеальный.» Он водил кончиком пера по последнему слову, снова и снова, обводя буквы, углубляя линии. Перо нажимало всё сильнее, продавливая бумагу, и вдруг — резкое движение, бумага порвалась, перо проткнуло лист насквозь, оставив на пальце тёмное чернильное пятно. Аластор замер. Поднёс палец к лицу. Смотрел, как чёрная капля медленно расползается по подушечке, затекая под ноготь. Чужеродное, тёмное, въедающееся в кожу. Он поднёс палец ко рту. Медленно, очень медленно, глядя в пространство перед собой невидящим взглядом, он обвёл чернильное пятно языком. Вкус металла, кислоты, типографской краски. Почти как кровь. Почти живой. — Да, — прошептал он, чувствуя, как чернила остаются на языке чёрным, горьким следом. — Ты идеален.

***

Солнце уже поднялось над Новым Орлеаном, заливая улицы Притания тёплым, золотистым светом. Здесь, в Гарден-Дистрикт, утро пахло иначе, чем во Французском квартале. Здесь пахло деньгами — старыми, устоявшимися, благопристойными. Пахло магнолиями, свежескошенной травой, выпечкой из местных пекарен. Дом 1239 по улице Притания был двухэтажным особняком в колониальном стиле, выкрашенным в бледно-жёлтый цвет, с зелёными ставнями и широкой верандой, увитой плющом. Перед домом рос старый дуб — огромный, развесистый, с ветвями, тянущимися к окнам второго этажа, как руки великана. Газон был идеально подстрижен, кусты гортензии цвели пышными голубыми шапками, на крыльце стояли глиняные горшки с геранью. Это был дом. Настоящий дом. Не просто здание, а место, где жили. Где смеялись, плакали, любили. Люцифер стоял у плиты на кухне, когда Чарли ворвалась в комнату, как маленький ураган. На ней была пижама с единорогами — розовая, уже слегка застиранная, потому что это её самая любимая пижама в мире. — Папа! Папа, я хочу вафлю! — закричала она, повисая у него на руке. Люцифер не носил пиджака. На нём был мягкий, светло-серый свитер крупной вязки, который он купил месяц назад, потому что Чарли, увидев его в магазине, сказала: «Папа, ты в нём будешь похож на плюшевого мишку». Он бы купил сто таких свитеров, лишь бы она так смотрела на него. Лишь бы она улыбалась. — Вафля будет, — сказал он, одной рукой продолжая молоть кофе в старой механической мельнице, второй ловя дочь, которая пыталась стащить вафлю прямо со сковородки. — Ай-яй-яй, маленькая разбойница. Сначала тарелка. — Но она горячая! — Именно поэтому сначала тарелка. Садись. Чарли плюхнулась за стол, болтая ногами. Стол был покрыт клеёнкой в цветочек — Чарли выбирала, когда ей было шесть, и с тех пор клеёнка пережила бесчисленные пятна от какао, следы фломастеров и пластилиновые эксперименты. На столе стояла сахарница, молочник и вазочка с домашним печеньем — няня пекла каждую среду. — В школе сегодня что? — спросил Люцифер, выкладывая вафлю на тарелку и поливая кленовым сиропом — настоящим, из Вермонта, который Чарли обожала. — Мисс Элисон сказала, что мы будем делать аппликацию про весну. Я хочу сделать лошадку. Или единорога. Пап, а можно мне розового щенка? — Можно, — автоматически ответил Люцифер, ставя перед ней тарелку, и только потом понял, что сказал. — Что? Какого щенка? — Розового! — Чарли с энтузиазмом откусила кусок вафли. — У Эмили есть розовый щенок. Маленький такой, с бантиком. Он лает и виляет хвостом. — Эмили? Это которая Эмили? Из твоего класса? — Ну да! У неё день рождения был, и ей подарили розового щенка. Я тоже хочу. Люцифер представил себе розовую собаку и понял, что это, скорее всего, какая-то игрушка или, в лучшем случае, выкрашенный безопасным красителем пудель. Он вздохнул. — Чарли, собака — это большая ответственность. Её нужно кормить, выгуливать, убирать за ней... — Я буду! — глаза Чарли стали размером с блюдца. — Я обещаю! Я буду самой лучшей хозяйкой в мире! — Мы подумаем, — сказал Люцифер, зная, что это «подумаем» означает начало долгих переговоров, которые, скорее всего, закончатся появлением в доме какого-нибудь четвероногого существа. Он слушал её болтовню — про Эмили, про то, что Вегги из параллельного класса сказала, что у Чарли красивое платье, про то, что вчера на большой перемене давали пирожные с кремом — и впитывал каждое слово. Это было важнее любых заседаний совета. Важнее любых политических интриг. Чарли была единственной настоящей вещью в его искусственной жизни. — Пап, — вдруг сказала Чарли, перестав жевать и глядя на него с неожиданной для семилетнего ребёнка серьёзностью. — Ты какой-то грустный. Ты плохо спал? Люцифер замер на мгновение, держа чашку с кофе. Потом улыбнулся — мягко, нежно — и наклонился, целуя её в макушку, пахнущую детским шампунем и утренней свежестью. — Спал хорошо, милая. Просто думал о работе. Он врал. Он думал не о работе. Он думал о чёрной воде канала, о тихом всплеске, о мокром костюме и о той улыбке — широкой, безумной, обращённой к нему из темноты. О том, как тот человек стоял по колено в ледяной воде, держа за воротник труп, и улыбался ему, как старому другу. О том, что в этой улыбке не было ни страха, ни злобы — только странное, пугающее узнавание. — А хочешь, я нарисую тебе что-нибудь весёлое? — Чарли уже забыла про грусть, переключилась на новую идею. — Чтобы ты не думал о работе. Я нарисую тебе единорога! — Хочу, — сказал Люцифер. — Обязательно нарисуй. Он отпил кофе — горький, чёрный, обжигающий. И почувствовал, как что-то холодное, оставшееся с ночи, медленно тает под лучами её улыбки. Чарли доела вафлю, сползла со стула и потащила его за руку в гостиную, где на низком столике лежали её карандаши и альбомы. Люцифер позволил усадить себя на диван, позволил всунуть себе в руку чашку с уже остывшим кофе и смотрел, как она рисует, высунув кончик языка от усердия. За окном светило солнце. Где-то пели птицы. Жизнь была прекрасна и обманчива.

***

Кафе находилось ровно напротив школы, в которую ходила Чарли. Маленькое, прокуренное, с мраморными столиками и старыми вентиляторами под потолком, которые лениво вращали лопастями, не спасая от духоты. Здесь подавали отвратительный кофе и приличные круассаны, и с утра здесь было полно родителей, провожающих детей. Аластор сидел за столиком у окна, развернув газету так, чтобы видеть происходящее на улице, оставаясь незамеченным. На нём были очки в тонкой золотой оправе, которые он носил не столько для зрения, сколько для маскировки. Светло-бежевый костюм сидел идеально, галстук завязан безупречным узлом. Он пил кофе — третий за утро — и ждал. Они появились без двадцати девять. «Линкольн» тёмно-бордового цвета медленно подкатил к школьным воротам. Люцифер вышел первым — в белом костюме, но без галстука, с расстёгнутым воротом рубашки. На заднем сиденье уже ёрзала маленькая фигурка. Аластор отставил чашку. Его пальцы, лежащие на газете, чуть дрогнули. Он смотрел, как Люцифер открывает дверцу, подаёт руку. Как из машины выпрыгивает девочка — лет семи, в школьной форме, с двумя смешными хвостиками, перевязанными розовыми резинками. Розовыми. Как тот бантик. Сердце Аластора пропустило удар. Девочка — Чарли — что-то говорила, размахивая ранцем. Люцифер слушал, наклонив голову, и на его лице, этом вечно ледяном, непроницаемом лице, было выражение, от которого у Аластора перехватило дыхание. Нежность. Чистая, абсолютная, беззащитная нежность. Он поправил ей шарфик — хотя на улице было тепло, шарфик был скорее аксессуаром — и его длинные, бледные пальцы коснулись её щеки, поправляя выбившуюся прядку. Чарли чмокнула его в щёку, звонко, на прощание, и побежала к воротам, где её уже ждали подруги. Люцифер смотрел ей вслед, пока она не скрылась в дверях школы. Потом сел в машину и медленно отъехал. Аластор сидел неподвижно. В его груди пульсировало что-то странное — не ревность, нет. Что-то более сложное, более тёмное, более глубокое. Желание быть на месте этой девочки. Желание быть тем, кого так нежно касаются эти аристократические пальцы. Желание, чтобы эти губы, которые только что улыбались ей, улыбались ему. Чтобы эти холодные глаза смотрели на него с такой же теплотой. Он представлял, как стоит на её месте. Как Люцифер поправляет шарф на его шее. Как его пальцы — длинные, бледные — касаются его кожи. Как он наклоняется и целует его в щёку. А потом эти губы спускаются ниже, к шее, к ключице, к... Аластор с силой сжал край стола, заставляя себя остановиться. Кофе в чашке расплескался, образовав на мраморной столешнице тёмную лужицу. Он смотрел на эту лужицу, на своё отражение в кофейной глади, и улыбался. — Чарли, — прошептал он. — Вот ты какая. Он аккуратно промокнул лужицу салфеткой, положил на стол купюру (щедрые чаевые — он всегда оставлял щедрые чаевые, чтобы его запоминали как хорошего клиента, а не как странного человека, сидящего с газетой часами) и вышел из кафе. На улице он поймал такси — старый, обшарпанный «Шевроле» с пожилым негром за рулём, который пах луком и бензином. — За той машиной, — сказал Аластор, указывая на удаляющийся «Линкольн». — Не приближайся слишком сильно, просто не теряй из виду. Таксист хмыкнул, но вопросов задавать не стал. В Новом Орлеане умели не задавать вопросов. Они ехали через Гарден-Дистрикт, мимо особняков с колоннами, мимо магнолий, мимо старых дубов, чьи ветви образовывали над улицами зелёные туннели. «Линкольн» держался ровно, без попыток оторваться — Люцифер ехал на работу, ни о чём не подозревая. Аластор запоминал маршрут. Время на светофорах. Привычки. Повороты. «Линкольн» остановился у административного здания в деловом центре — серого, скучного, с флагами над входом. Люцифер вышел, поправил пиджак (теперь уже с галстуком, который, видимо, надел в машине) и скрылся в дверях. Аластор расплатился с таксистом, вышел на тротуар. Посмотрел на здание, на табличку у входа: «Городской совет Нового Орлеана. Офисные помещения». Он запомнил этаж, на котором зажегся свет в окне — пятый, третье окно слева. Теперь он знал, где Люцифер работает. Где живёт. Куда возит дочь. Оставалась мелочь — попасть внутрь.

***

Днём Аластор вернулся к административному зданию. На этот раз он был не в бежевом костюме, а в форме курьерской службы — тёмно-синяя рубашка с логотипом, брюки, кепка. Форму он раздобыл ещё неделю назад, для других целей, но она пригодилась сейчас. В руке он держал большой конверт из плотной бумаги — внутри были пустые листы, но снаружи красовалась надпись: «Для мэра. Лично в руки». Такие конверты не проверяют. Такие конверты открывают сразу. Охранник на входе — пожилой ветеран с медалью на пиджаке и сонным взглядом — мельком глянул на форму, на конверт и махнул рукой: — Пятый этаж, налево по коридору, приёмная совета. — Благодарю, — кивнул Аластор и вошёл в лифт. На пятом этаже было тихо. Ковровые дорожки, картины на стенах (виды Луизианы, плантации, река), двери с табличками. Аластор шёл медленно, читая названия. «Комитет по финансам», «Комитет по образованию», «Комитет по городскому планированию». Кабинет Люцифера был в конце коридора. Табличка гласила: «Самаэль Морнингстар. Член совета. Председатель комитета по этике». Аластор чуть не рассмеялся вслух. Комитет по этике. Человек с руками в крови, возглавляющий комитет по этике. Это было прекрасно. Это было идеально. Он постучал. — Войдите, — раздалось изнутри. Голос Люцифера — низкий, спокойный, чуть хрипловатый. По телу Аластора прошла дрожь. Он вошёл. Кабинет был примерно таким, как он представлял. Дорогая мебель из красного дерева, книжные шкафы с отчётами и законами, большой стол, заваленный бумагами. На стене — карта города, на подоконнике — несколько фотографий в рамках. И запах. Тот самый запах — табак, кожа, кофе и что-то сладкое, ванильное. Запах дома. Запах Чарли. Люцифер сидел за столом, что-то писал. Он поднял голову, и Аластор впервые увидел его вблизи, при дневном свете. Это было ещё лучше, чем ночью. Лучше, чем на фотографиях в газетах. Ещё прекраснее. Ледяные голубые глаза — действительно льдистые, с тёмными крапинками вокруг зрачка, как трещины во льду. Бледная, почти прозрачная кожа. Тонкие, чётко очерченные губы. Золотистые волосы, зачёсанные назад, с одной выбившейся прядью, падающей на лоб. Он был красив той холодной, аристократической красотой, от которой у Аластора пересохло во рту. — Курьерская служба, — сказал Аластор, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Доставка для мэра. Ошиблись этажом, сказали занести вам, может, перешлёте? Он положил конверт на край стола. Его пальцы дрожали — едва заметно, но он боялся, что Люцифер заметит. Тот, однако, даже не взглянул на конверт. — Оставьте, — сказал он, возвращаясь к бумагам. — Я передам. Аластор замер на мгновение, впитывая его присутствие. Он был так близко. Метр, не больше. Можно протянуть руку и коснуться. Можно... — Вы что-то хотели? — Люцифер снова поднял глаза, и в них мелькнуло лёгкое раздражение. — Нет-нет, — Аластор попятился к двери. — Всего хорошего. Он вышел в коридор, закрыл за собой дверь и прислонился к стене, чувствуя, как бешено колотится сердце. Он был там. Он дышал одним воздухом с ним. Он видел его вблизи. Его кожа. Его губы. Его пальцы, держащие ручку. Аластор глубоко вздохнул, заставляя себя успокоиться, и осторожно, стараясь не шуметь, двинулся обратно по коридору. Но не к лифту. К приёмной. Он знал, что Люцифер сейчас в кабинете один, секретарша ушла на обед (он проследил это утром). Значит, есть несколько минут. Он проскользнул в приёмную — маленькую комнатку перед кабинетом, с диваном для посетителей, журнальным столиком и столом секретарши. Здесь никого не было. Аластор действовал быстро и бесшумно. Первым делом он прошёл к двери кабинета, прислушался. Тишина. Люцифер, видимо, углубился в бумаги. Тогда Аластор сделал то, зачем пришёл на самом деле. Он подошёл к столу Люцифера. Не к тому, за которым тот сидел, а к маленькому столику у окна, где стояла пепельница. В ней лежало три окурка. Один — «Lucky Strike». Тот самый. Аластор оглянулся на дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Он протянул руку, взял окурок. Поднёс к лицу, вдохнул. Табак, пепел и — его запах. Слюна на фильтре. Частичка его тела. Живого тела. Аластор спрятал окурок в карман рубашки, к самому сердцу. Потом он подошёл к столу секретарши, где в серебряной рамке стояла фотография. Чарли. Та самая девочка — смеющаяся, с двумя хвостиками, с мороженым в руке. А рядом с ней — Люцифер. Он обнимал её одной рукой, и на его лице была та самая улыбка, которую Аластор видел утром у школы. Нежная. Тёплая. Беззащитная. Аластор взял фотографию в руки. Долго смотрел на лицо Люцифера. На его губы. На его глаза, в которых не было льда — только любовь. Он поднёс фотографию к лицу и медленно, очень медленно, провёл языком по стеклу, там, где было лицо Люцифера. Стекло было холодным, гладким, безвкусным. Это было не то. Это было неправильно. Это бесило. Ему нужно было живое. Ему нужно было попробовать его кожу на вкус. Узнать, какая она — солёная от пота? Сладкая от лосьона после бритья? Горячая? Холодная? Он представил, как прижимается губами к его шее, прямо там, где бьётся пульс. Как проводит языком по ключице, чувствуя дрожь. Как прикусывает кожу — несильно, чуть-чуть, чтобы выступила кровь, и пробует её на вкус. Медь, соль, жизнь. Его жизнь. Руки Аластора дрожали. Он поставил фотографию на место, аккуратно, ровно так, как она стояла. Потом быстро, бесшумно вышел из приёмной и направился к лифту. Когда лифт поехал вниз, он достал из кармана окурок, снова поднёс к лицу, вдохнул. И улыбнулся. — Скоро, — прошептал он. — Совсем скоро. Он вышел из здания, пересёк улицу и скрылся в переулке, где его уже ждала сменная одежда в заранее оставленном пакете. Через десять минут он был просто ещё одним прохожим в деловом центре — в бежевом костюме, с газетой под мышкой, ничем не примечательный. А в кабинете на пятом этаже Люцифер, закончив с бумагами, подошёл к столику у окна, чтобы закурить новую сигарету. Он посмотрел на пепельницу и нахмурился. Ему показалось, что окурков стало меньше. Но он точно помнил, что выкурил сегодня три сигареты, а не две. Или четыре? Он покачал головой. Наверное, секретарша решила вынести мусор. Мэри всегда была слишком инициативной. Он закурил, подошёл к окну и посмотрел на улицу. Солнце садилось, золотя крыши. Где-то внизу текла обычная городская жизнь. Он выпустил дым в открытую форточку и подумал о Чарли. Через два часа нужно забирать её из школы. Он не заметил тень в переулке напротив. Тень, которая смотрела на его окно и улыбалась.

***

Вечер опустился на Новый Орлеан, как тёмное, бархатное одеяло. В кварталах зазвучала музыка — джаз, блюз, что-то испанское. Город оживал, готовясь к ночи. Аластор сидел в своей тайной комнате, разложив перед собой на белой простыне, постеленной прямо на пол, свои трофеи. Маленький музей одержимости. Окурок Люцифера — он положил его в маленький стеклянный флакон, как самую драгоценную реликвию. Розовый бантик Чарли — теперь приколотый к карте, но Аластор снял его на время, чтобы рассмотреть. Визитка с адресом дома на Притания — он нашёл её в справочнике, заказанном через подставное лицо. И фотография. Свежая, сделанная сегодня, когда Люцифер выходил из офиса. Аластор купил хороший фотоаппарат с длиннофокусным объективом, и снимок получился отличным. Люцифер на фоне серого здания, ветер треплет его золотые волосы, лицо усталое, красивое. Глаза смотрят куда-то вдаль, мимо фотографа, мимо всего мира. Аластор сидел в кресле напротив этой импровизированной выставки и смотрел на фотографию. В комнате горел только один светильник — маленькая лампа с зелёным абажуром, дававшая ровно столько света, чтобы видеть лицо на снимке. Его дыхание учащалось. Он закрыл глаза и позволил себе провалиться в фантазию. Он подходит к Люциферу сзади. Тот стоит у окна в спальне, смотрит на ночной сад. Аластор бесшумно приближается, кладёт ладони ему на плечи. Люцифер вздрагивает, хочет обернуться, но Аластор уже закрывает ему глаза ладонями. — Угадай кто, — шепчет он ему на ухо, чувствуя, как пахнут его волосы. Люцифер напряжён, но не вырывается. Он узнал голос. Конечно, узнал. Они ведь знакомы. Они — одно целое. Аластор убирает одну руку с глаз и медленно, очень медленно ведёт пальцами по его щеке, по скуле, по губам. Люцифер приоткрывает рот, и Аластор касается его языка кончиками пальцев. Влажный, горячий, живой. Потом его рука скользит ниже. По шее, где бьётся пульс — быстрый, испуганный, прекрасный. Пальцы сжимаются чуть сильнее, перекрывая дыхание. Люцифер хрипит, хватает ртом воздух, пытается разжать его хватку, но Аластор сильнее. Он хочет почувствовать его жизнь под своими пальцами. Хочет увидеть, как это ледяное спокойствие сменится чем-то настоящим — болью, страхом, яростью. Любая эмоция будет даром. Любая эмоция докажет, что он живой. Что они оба живые. Люцифер в его фантазии слабеет, оседает, и Аластор подхватывает его, прижимает к себе, чувствуя жар его тела через тонкую ткань рубашки. Он целует его в шею, облизывает солёную кожу, кусает — сильно, до крови. Кровь тёплая, густая, сладкая. Он пьёт её, чувствуя, как жизнь Люцифера перетекает в него. — Ты мой, — шепчет он в разорванную кожу. — И мы будем вместе всегда. Аластор открыл глаза. В комнате было тихо. Только его тяжёлое дыхание нарушало тишину. Он почувствовал что-то тёплое на верхней губе, провёл пальцем — кровь. Он так сильно сжал пальцами переносицу, задумавшись, погрузившись в фантазию, что лопнул сосуд. Красные капли падали на безупречно белую рубашку, расползаясь алыми цветами. Аластор посмотрел на кровь, на свою рубашку, и улыбнулся. Кровь — это жизнь. Его жизнь, смешанная с мыслями о нём. Он приближается. Он становится частью его мира, а его мир становится частью него. Он медленно, аккуратно снял рубашку, рассматривая пятна. Он засмеялся — тихо, хрипло, безумно. Пора было идти.

***

Ночь в Гарден-Дистрикт была тихой и тёмной. Фонари здесь горели редко — старые, газовые, дававшие ровно столько света, чтобы не споткнуться о корни вековых дубов, но не больше. Тени от магнолий и дубов были густыми, почти осязаемыми, в них можно было спрятаться, раствориться, стать частью ночи. Аластор шёл по улице Притания бесшумно, как тень. На нём было всё чёрное — тёмные брюки, чёрный свитер с высоким горлом, мягкие туфли на резиновой подошве, которые не стучали по тротуару. В кармане — маленький бинокль, немецкий, ещё военный, с отличной оптикой. Дом 1239 спал. В нижних окнах было темно, только на втором этаже горел свет — в двух окнах. Он подошёл к дубу. Старому, огромному, с корявыми ветвями, тянущимися прямо к окнам. Идеальное укрытие. Идеальный наблюдательный пункт. Аластор ловко, почти по-кошачьи, вскарабкался на толстую ветвь, которая находилась как раз на уровне второго этажа. Ветка была широкой, устойчивой, можно было сидеть, прислонившись к стволу, и не бояться упасть. Он устроился поудобнее, прижался спиной к шершавой коре, достал бинокль. Шторы в окне спальни были задёрнуты, но неплотно — оставалась щель в два пальца толщиной. Аластор навёл резкость, и его дыхание перехватило. Он видел кровать — большую, с резным деревянным изголовьем. И на краю этой кровати сидел Люцифер. Рядом с ним, под одеялом, устроилась Чарли. На ней была та самая розовая пижама с единорогами. Люцифер держал в руках книгу в яркой обложке и читал вслух. Аластор читал по губам — это было одно из его умений, натренированных годами наблюдений. «...и они поженились, и жили долго и счастливо, и каждый день в их замке звучала музыка...» Люцифер закрыл книгу, отложил её на тумбочку. Наклонился к дочери, поцеловал её в лоб. Долго не отрывался, будто набирался сил, будто пил из этого прикосновения что-то жизненно важное. Чарли что-то сказала. Люцифер улыбнулся — той самой улыбкой, которую Аластор видел утром. Настоящей. Тёплой. Беззащитной. Его лицо изменилось, стало мягким, почти нежным. Красивым до невозможности, до боли. Аластор сглотнул. Его пальцы, сжимающие бинокль, побелели. Люцифер выключил свет в детской, вышел. Через минуту свет загорелся в соседнем окне — спальня. Аластор замер. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая ночные звуки. Спальня. Самое интимное место. Место, где человек снимает маски, остаётся наедине с собой. Место, где он спит, дышит, видит сны. Люцифер вошёл в спальню. Один. Он подошёл к кровати, сел на край, устало провёл рукой по лицу. Потом потянулся, снимая свитер. Аластор чуть не застонал вслух. Под свитером оказалась простая белая майка, обтягивающая плечи — сильные, тренированные, несмотря на сидячую работу. Аластор видел очертания мышц, ключицы, ложбинку на шее, где бился пульс. Люцифер встал, подошёл к креслу у окна — прямо напротив дерева. Зажёг маленькую лампу на столике, взял какие-то бумаги, устроился в кресле с ногами, поджав их под себя. Он был так близко. Метров пять, не больше. Стекло, тонкая штора — и всё. Аластор смотрел на линию его шеи, открытую, беззащитную. На то, как майка облегает грудь. На то, как он проводит рукой по волосам, устало откидывая их назад, и золотистая прядь падает на лоб. На его губы, чуть приоткрытые, когда он читает. На его пальцы, перелистывающие страницы. Руки Аластора тряслись. Ему было физически больно от желания. Больно в груди, в животе, в горле. Он хотел быть там, внутри. Хотел стоять на коленях у этого кресла, положить голову ему на колени. Хотел сжать его горло и чувствовать пульс под пальцами. Хотел, чтобы Люцифер посмотрел на него так же, как смотрел на Чарли. С нежностью. С принадлежностью. Он хотел коснуться его. Провести языком по этой бледной шее, попробовать кожу на вкус. Укусить, до крови, и пить, пить, пить. Впитать его в себя. Стать им. Уничтожить разницу между «я» и «он». Люцифер снял свитер. Теперь можно было видеть его кожу, очертания груди под майкой, то, как майка обтягивает подтянутый живот. Для Аластора это было лучшим афродизиаком. Он закусил губу, чувствуя металлический привкус крови. Сдавил переносицу свободной рукой, пытаясь унять дрожь. В какой-то момент Люцифер поднял голову от бумаг. Его взгляд, рассеянный, усталый, скользнул по комнате, по окну, по ночному небу... и остановился. Прямо на дереве. Прямо на ветке, где сидел Аластор. Прямо на тени, в которой он затаился. Аластор не дышал. Он замер, вжавшись в ствол, стараясь стать невидимым, стать частью дерева, частью ночи. Одно движение — и его заметят. Но он не отводил взгляда. Его губы беззвучно шевелились: — Видишь меня. Ну же. Видь меня. Смотри на меня. Заметь меня. Люцифер смотрел несколько секунд — вечность, бесконечность, целую жизнь. Его глаза, даже на расстоянии, казались ледяными, пустыми, прекрасными. Потом его взгляд скользнул дальше, по веткам, по ночному небу, по облакам. Он встал, подошёл к окну, задернул штору плотно, до конца. Темнота. Аластор выдохнул. Воздух вышел из лёгких со свистом, как из проколотого шара. Он весь дрожал — от холода, от возбуждения, от разочарования. Он не увидел. Не заметил. Просто совпадение. Просто усталый взгляд в никуда. Но всё равно. На одно мгновение их глаза встретились. На одно мгновение Аластор был в центре его внимания. Это чего-то стоило. Он остался на дереве. Час. Два. Он смотрел на тёмное окно за плотной шторой. Он знал, что Люцифер там. Спит. Дышит. Видит сны. Может быть, видит сны о нём? О тени на дереве, о глазах, следящих из темноты? Аластору хотелось верить, что да. Когда холод пробрал до костей, когда пальцы онемели настолько, что он с трудом разжал их, сжимающие бинокль, Аластор начал медленно спускаться. Ветки скрипели под его весом, но в ночной тишине эти звуки терялись, поглощались шумом ветра и далёкой музыкой из города. Он спрыгнул на землю, постоял, разминая затёкшие ноги. Потом, не удержавшись, подошёл к крыльцу. Там, на ступеньке, там, где днём он заметил её мельком, теперь лежала забытая перчатка. Розовая, с белым зайчиком, маленькая, детская. Должно быть, Чарли обронила вечером, когда возвращалась с прогулки. Аластор оглянулся на тёмные окна. Никого. Тишина. Он наклонился и поднял перчатку. Поднёс к лицу, вдохнул. Пахло ребёнком — молоком, сладостями, тем самым ванильным запахом, который он уловил в кабинете. И может быть, чуть-чуть им? Тем, другим запахом, который въелся в этот дом, в эти стены, в эту жизнь? Аластор спрятал варежку в карман, к самому сердцу, где уже лежал окурок. Два трофея за один день. Два кусочка их жизни. Он уже собирался уходить, когда в окне спальни, сквозь неплотную штору, зажёгся свет. Люцифер не спал. Аластор видел его тень на шторе — она двигалась по комнате, останавливалась у окна, снова двигалась. Он прижал руку к груди, туда, где в нагрудном кармане лежала варежка, и прошептал в ночную сырость, обращаясь к тени за стеклом: — Ты мой. Ты ещё не знаешь, но это так. Я буду самым вежливым, самым преданным, самым идеальным кошмаром в твоей жизни, Люцифер. Я буду пить твой кофе из твоей чашки. Я буду вдыхать воздух, которым ты дышишь. Я буду ловить каждую твою эмоцию, каждый вздох, каждый стук сердца. И однажды ты посмотришь на меня так же, как смотрел на неё. С нежностью. С принадлежностью. С любовью. Или не посмотришь. Но я увижу это в твоих глазах, когда буду сжимать твоё горло, когда буду пробовать твою кровь на вкус. Какая разница? Главное — что это буду Я. Что ты будешь мой. Весь. Целиком. Навсегда. Тень на шторе замерла, будто услышала. Аластор улыбнулся в темноте и растворился в ней, как и положено тени.

***

Утро следующего дня было солнечным и тёплым. Люцифер проснулся с ощущением, что ночью что-то было не так. Какое-то липкое чувство на затылке, как паутина, которую не можешь стряхнуть. Чей-то взгляд. Он подошёл к окну, резко отдёрнул штору. Солнце ударило в глаза, заставив зажмуриться. Дуб стоял на месте, как стоял всегда. Ветки лениво покачивались на ветру, на одной из них что-то блеснуло — капля росы? Осколок стекла? Люцифер прищурился, но солнце слепило, и он отвернулся. Внизу, на крыльце, он заметил, что варежка Чарли исчезла. Вчера вечером она точно там лежала, он видел, когда закрывал окно перед сном. Наверное, ветром сдуло. Или няня убрала. Он пошёл будить Чарли. День начинался обычно — завтрак, школа, работа, встречи. Обычный, нормальный, безопасный день. А где-то в городе, в идеальной квартире на Сент-Питер-стрит, в комнате за книжным шкафом, Аластор сидел в кресле. Перед ним на низком столике лежала розовая варежка. Он гладил её указательным пальцем — очень нежно, почти благоговейно — и улыбался. Рядом, в рамке, стояла свежая газетная вырезка. Фото Люцифера на вчерашнем благотворительном обеде. Подпись внизу гласила: «Самаэль Морнингстар с дочерью посетили благотворительный вечер в пользу детского приюта». Аластор взял вырезку в руки, поднёс к лицу. Его язык медленно, смакуя, провёл по газетной бумаге там, где было напечатано лицо Люцифера. Вкус типографской краски — горький, химический, почти живой. Он закрыл глаза и представил, что это не краска. Что это кожа. Солёная, тёплая, живая кожа. Что его губы касаются не бумаги, а его губ. Что он может вдохнуть его дыхание, почувствовать его пульс, услышать, как бьётся его сердце. Скоро. Совсем скоро. Аластор открыл глаза и посмотрел на розовую варежку. — Чарли, — прошептал он. — Какое красивое имя. И улыбнулся.