Невозможно?

Сери любила её. С самого первого дня, с первой минуты, хотя, конечно, никогда не признавалась в этом даже себе. Она смотрела в ясные глаза девочки и, конечно, знала всё наперёд. Она ничего не ответила на вопрос, возьмёт ли её в ученицы. И дело было не в сомнениях. Сери, как эльфийка, могла бы позволить себе принимать решение хоть сто лет, хоть тысячу, но интуиция не позволяла такой роскоши. Интуиция… нет, то есть прихоть, каприз решали всё за секунды. Сери смотрела в эти доверчивые глаза и медлила — но не оттого, что считала обучение человека бесполезным. Нет, она видела и талант, и неясные очертания великой судьбы — сомнений не было: эта маленькая девочка достигнет невозможных высот. Сери просто было больно от осознания, что эти прекрасные глаза закроются. Очень-очень скоро. Но решение принято — и его больше нельзя изменить. Сери восприняла необходимость заботиться о маленьком ребёнке как временное неудобство, которое должно было закончиться скоро, но не ожидала таких сложностей. Фламме прилежно изучала всё, что могла, и впитывала знания, как губка, но, казалось, не могла и секунды остаться одна. Сери пришлось попрощаться с беспорядочной жизнью отшельницы — просиживанием в библиотеке целыми днями, работой с записями, то трёхчасовым, то двенадцатичасовым сном и приёмом пищи в случайное время. Вместо этого появилась необходимость стирки, уборки, готовки и прочих домашних дел. Помимо этого, она установила плотное расписание занятий с Фламме: увеличение объёма маны, умение её контролировать и свободно направлять, теоретические уроки, отработка боевых заклинаний, их дальности и направления, медитации, прогулки на свежем воздухе и многое другое. Сери зачастую сильно перегружала юную ученицу — подсознательно ей хотелось вложить в неё как можно больше за короткий промежуток времени. Времени на тоскливые мысли не оставалось, как и на долгие уединённые размышления на троне или утёсе. Сери чувствовала себя всегда занятой чем-нибудь, помещённой в быстрый поток человеческой жизни. Это было непривычно, сложно, но Сери теперь явно ощущала биение сердца, разгоняющего кровь по организму, — она ожила. Но действительно ли Фламме стряхнула с неё тысячелетний покров пыли или это было лишь наваждением? Сери постоянно задавалась этим вопросом, с волнением взирая на маленькую ручку, доверчиво сжимающую её холодную шершавую ладонь. Сери вкладывала в неё частицы себя. Она буквально видела, как человек, быстро растущий и меняющийся, формируется под её руками, словно скульптура. Она сама же не менялась. Ей очень странно было порой читать в книгах (не учебных, а художественных) о совместном взрослении людей, друживших с детства. Неужели для них это действительно норма? Сери не помнила, чтобы взрослела вместе с кем-то из её поколения. Пусть она предпочла бы навсегда забыть те столетья, она не могла не сравнивать себя тогда и Фламме сейчас. Обе были насильно вырваны из своей привычной мирной жизни и погружены в страшный, полный опасностей мир. Обе росли как придётся: Сери — в боевых миссиях, в добровольном изгнании из общества, а потом в уединённом изучении магии среди руин, Фламме — под надзором древней эльфийки, которая не могла заменить ей ни мать, ни сверстников. Сери тоже сначала ненавидела демонов — до того, как начала ненавидеть Богиню, а потом разочаровалась во всём. Фламме до этой стадии так и не дошла — у неё был совсем другой путь. Первое серьёзное непослушание — Фламме начала скрывать ману. Сери иногда пользовалась этим, перемещаясь по регионам, заселённым чудовищами, просто чтобы не тратить на них время, но Фламме ухватилась за эту технику и пошла гораздо дальше. Теперь она почти всё время посвящала отработке сокрытия маны, часто в ущерб другим тренировкам. Сери тогда наговорила ей много про то, что это бесполезно и не сделает её сильнее, но самые главные слова встали комом в горле и остались невысказанными: «Фламме, я не хочу, чтобы в старости ты пожалела, что потратила на это время и упустила что-то другое». Сокрытие маны стало первым камнем, за которым последовал оползень. Теперь Фламме противоречила Сери во всём — переиначивала её слова, умышленно игнорировала советы и всегда поступала по-своему. Однако Сери не злилась, скорее, оставалась безразличной: подростковый бунт Фламме был весьма закономерен. Разве стремилась Сери вырастить идеальную куклу, послушную копию её самой? Это не стоило бы даже труда. Нет, она ценила в людях иное — то, что делало их значимыми, несмотря на продолжительность жизни. Она разглядела во Фламме огонь — тот, который потух в ней самой давным-давно или вовсе никогда не зажигался. Фламме всегда будет бежать впереди — а Сери всегда будет плестись сзади, догоняя её. Но её ведь устраивало и это. Она согласна всегда находиться в её тени, затеряться среди просторов истории, только бы не упустить впереди тропинку, проложенную Фламме. Сери ведь не нужно властвовать, не нужно в этой истории остаться, ей нужно только — В жизни ребёнка всегда наступает момент, когда он уходит из дома — это тоже было предсказуемо. Сери даже ухмыльнулась, когда однажды поутру не обнаружила Фламме ни в кровати, ни на тренировочном плаце, ни в библиотеке. На её трон был брошен клочок бумаги со словами: «Я покидаю вас, наставница. Вы обо мне ещё услышите. Через тысячу лет все люди обретут способность колдовать». Сери разорвала записку на мелкие клочья. Ну что за глупые, самоуверенные слова? Конечно, услышит. Будет расспрашивать о ней всех, кого повстречает, будет записывать легенды и предания о ней через много-много лет, будет собирать все её труды — поддельные в том числе, закажет её портреты у сотни художников и все повесит в тайной комнате за длинными библиотечными стеллажами — но никому в этом не признается, конечно. Теперь Сери снова осталась одна. И как она раньше не замечала, что тишина так давит, а молчание так тяготит? Зато освободилось время для размышлений, которого ей недоставало в последние годы. И Сери думала. Очень много. Поначалу она жалела, что взяла Фламме в ученицы. Она пересмотрела все слова, сказанные ею, все её намерения и поступки — и в гнетущей тишине они показались совсем иными. Теперь Сери презирала Фламме за то, что та не слушала её. Одно дело — проявлять индивидуальность, раскрывать свои возможности, но совсем другое — губить свой потенциал. Эта девочка даже не понимала, какая сила находится у неё в руках, оттого распоряжалась ею неправильно и расточительно. Даже её любимое заклинание — то, что создаёт поле цветов, — было полностью бесполезным. Сери всякий раз испытывала глухое раздражение, когда что-то шло не по плану. За долгий срок жизни она уяснила: это ни разу не привело ни к чему хорошему. А Фламме задумала создать мир, в котором магия будет доступна каждому, — худшего и вообразить нельзя. Она ведь даже не понимает, что магия — это оружие, контролировать которое способны лишь немногие. Люди смогут намного быстрее освоить магию и улучшить её настолько, что достигнут уровня эльфийской цивилизации за какие-нибудь тысячу лет. И тогда ничто и никто не сможет остановить неизбежную тотальную войну, в которой человечество будет стёрто с лица земли так же, как эльфы. Сери старалась это ей объяснить, выбирая слова помягче, пытаясь достучаться до сознания юной девушки с высоты своих лет и задействуя все скромные ораторские способности. Фламме, конечно, не послушала. Да ещё бы — разве могла она отказаться от своей мечты из-за чужих слов? Сери на её месте смогла бы — а Фламме нет. Сери не удивилась, когда Фламме однажды заявилась к ней совсем без предупреждения, но зато с гостьей — своей первой ученицей. И Сери сначала обрадовалась — неужели Фламме, повзрослев, вняла её словам и решила передать свои знания кому-то достойному? У неё настало такое хорошее настроение, что она даже позволила себе невиданную щедрость — возможность передать любое заклинание, которое попросит Фрирен. Но она отказалась, ещё пролепетала что-то про удовольствие от самостоятельного поиска магии. И Сери успела увидеть, как Фламме спрятала усмешку и пронзительно посмотрела на неё глаза в глаза. Да не устроила ли она этот театр, только чтобы отомстить ей?! Но Сери, конечно, промолчала и сдержалась, хотя эта Фрирен нанесла ей плевок — отказалась от великой чести при молчаливом одобрении Фламме. — Наставница, эта девочка однажды сразит Короля демонов. Я уверена, что такие маги, как она, приведут нас в мирную эпоху. Нет, дело было не в мести. Она снова говорила про мирную эпоху — ту, которой не смогут достичь ни она сама, ни тем более Сери. Мир невозможен, а если наступит, то будет недолговечным — Сери знала это слишком хорошо. Но, может быть, у Фламме действительно получится? После её смерти снова настала пустота. Пустота куда страшнее, чем раньше. И Сери, ругая себя, пыталась вернуть то же чувство, что было с Фламме. Она брала новых учеников и теперь никогда не оставалась одна. Рубикон был перейдён, и она понимала, что этого ей будет мало и совсем скоро она попрощается с уединённой жизнью — меньше, чем через тысячу лет. Они были разные. Девушки и юноши, разговорчивые и тихие, своенравные и повторяющие за ней, амбициозные и не очень. И в их глазах тоже таился огонь. Но это было совсем не то. Она злилась на себя, злилась на учеников и срывалась на них. Некоторые уходили, но большинство оставалось. Почему? — Сери не задавалась этим вопросом. Она совершала ошибки одну за другой, пропускала многое мимо себя, закрывала глаза на важные вещи и обращала внимание на пустяки. Она ведь вложила силы, вложила время — пусть и немного в масштабах её жизни, но достаточно — так почему же с остальными не получилось так, как с Фламме? Неужели тогда между ними было что-то ещё? Сери гнала эти мысли от себя. Фламме умерла, а слова, которые она передала в своём завещании, начали претворяться в жизнь. Теперь, спустя тысячу лет, эмоции Сери схлынули. Тогда она злилась, расстраивалась и ругалась — но ни дня не сомневалась во Фламме. Теперь она понимала, что соплячка, которую она учила «из прихоти» навсегда изменила мир — совершенно иначе, чем думала, но изменила. Глубоко в душе Сери всё знала с самого начала: Фламме превзойдёт её ожидания. Знала в отличии от Фрирен, которой требовалось время, чтобы осознать свои чувства, что уж там говорить про чужие. Фрирен однажды сказала ей: — Она слишком много для тебя значила и значит. А ты всё никак не хочешь этого признать. — Что имеем — не храним, а потерявши — плачем. Не тебе меня учить. — хмуро отрезала Сери. Фрирен не обиделась — просто пожала плечами и ушла. Фламме тоже всегда уходила. А Сери боялась окликнуть её. Но каждую весну у сырого могильного камня цветы поднимали вверх свои венчики и раскрывали лепестки, волнуясь в течении маны, неудержимо толкающей их вверх.