Проснуться вовремя

      Вечер в Тэгу опустился быстро, словно тяжелый занавес, накрывая узкие улицы тревожными сумерками. Внутри студии Юнги горела лишь одна тусклая лампа, отбрасывая длинные тени на стены, заставленные аппаратурой.       Чимин сидел на полу, прислонившись спиной к коленям Юнги, как и десять лет назад в их крошечной каморке в Сеуле. Юнги чувствовал кожей тепло его затылка, и это ощущение было настолько правильным, что реальность снаружи казалась выдумкой. Его пальцы, привыкшие к жесткому металлу струн, мягко запутались в светлых волосах Чимина. Тишину нарушало лишь ровное, почти усыпляющее гудение системных блоков.       Идиллию разрушил резкий, требовательный визг тормозов снаружи. Звук разрезал воздух, как скальпель. Юнги мгновенно напрягся. Его пальцы в волосах Чимина замерли, превращаясь из ласковых в защищающие.       — Он здесь, — голос Юнги был тихим, почти бесцветным. Это не был вопрос или предупреждение. Это была констатация неизбежного финала их короткой передышки.       Через секунду тяжелая стальная дверь студии распахнулась с таким грохотом, что Чимин вздрогнул всем телом, вжимаясь в ноги Юнги. На пороге стоял Чону, его всегда безупречный вид был безнадежно испорчен, галстук ослаблен и сбит набок, дорогое пальто расстегнуто, а на лице, которое обычно выражало лишь вежливое превосходство, метался настоящий, животный страх, перешедший в стадию неконтролируемой ярости.       Чону вошел в комнату, и его взгляд, острый и воспаленный, мгновенно нашел Чимина, сидящего у ног Юнги. Эта картина, интимная, простая и невыносимо домашняя, ударила его сильнее, чем само известие о побеге.       — Чимин, встань, — голос Чону вибрировал от сдерживаемого крика. — Мы уезжаем. Сейчас же. Ты не соображаешь, что творишь. Ты серьезно болен, Пак Чимин, у тебя тяжелое помутнение сознания из-за травмы! Ты не в себе!       Чимин медленно, преодолевая тяжесть в ногах, поднялся. Его ладонь до последнего скользила по руке Юнги, не желая разрывать этот контакт.       — Я не болен, Чону. Я просто… — он сглотнул, обводя взглядом пыльную студию, которая казалась ему роднее любого дворца. — Я наконец-то вернулся туда, где мне место.       Чону наконец перевел взгляд на Юнги. С неприкрытым омерзением он окинул взглядом тесное пространство, заваленный окурками стол, нагромождение дешевого и дорогого оборудования, поношенное черное худи Мин Юнги.       — Так вот ты какой, — процедил Чону, и в его голосе послышался яд. — Призрак из подворотни. Ты хоть осознаешь, кого ты пытаешься удержать? Чимин куратор с мировым именем, он лицо крупнейшей галереи. У него есть будущее, полное света и признания, которого ты, со своими битами для подвалов, никогда не сможешь ему дать. Ты хочешь снова затянуть его в эту нищету? Снова заставить его делить одну порцию лапши на двоих?       Юнги медленно встал. Он был чуть ниже Чону, но в его позе, в этом неподвижном взгляде исподлобья было столько накопленной годами ледяной уверенности, что Чону невольно сделал шаг назад, словно столкнулся с хищником.       — Его блестящее будущее стоило ему самого важного — его памяти, — спокойно ответил Юнги, выходя вперед и закрывая Чимина своим плечом. — Ты купил его в момент его слабости. Ты окружил его шелком и глянцем только для того, чтобы он не чувствовал собственных шрамов, которые оставил ему я. Но посмотри на него сейчас, Чону. Со мной он плачет, у него дрожат руки, но он живой. С тобой он просто редкий экспонат. Красивая, безмолвная кукла, которую ты выставляешь на своих приемах, чтобы тешить свое самолюбие.       — Я люблю его! — выкрикнул Чону, и этот крик, полный подлинного отчаяния, эхом ударился о звукоизоляционные панели. — Я собирал его по кускам, когда от него ничего не осталось! Где был ты, когда он ночами захлебывался от кошмаров? Где был ты, когда он завязал с танцами и не видел смысла просыпаться? Я был рядом! Я дал ему всё: безопасность, покой, имя!       — Ты дал ему всё, кроме него самого, — Юнги сделал шаг к Чону, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Ты стер меня из его жизни, надеясь, что на чистом листе он напишет твое имя. Но сердце это не жесткий диск, Чону. Его нельзя отформатировать по твоему желанию. Оно помнит ритм, даже если забыло мелодию.       Чону проигнорировал слова Юнги, словно они были шумом помех. Он протянул руку к Чимину, жест, который тысячи раз означал спасение.                    — Чимин-а, любимый, пойдем со мной. Дома ждут врачи, там безопасно, там твой мир. Ты просто запутался в этих старых, больных воспоминаниях. Этот человек твоё худшее прошлое. Ты сам говорил мне это, когда мы только познакомились! Ты ненавидел его имя! Ты умолял меня помочь тебе всё забыть!              Чимин посмотрел на протянутую руку. На запястье Чону поблескивали тяжелые часы — подарок Чимина, который он выбрал в дорогом бутике Сеула. Он не помнил этого момента. Потом он перевел взгляд на Юнги. Тот не протягивал руку. Юнги просто стоял, бледный, прямой, сжавший кулаки. В его глазах читалась готовность принять любой выбор Чимина, даже если этот выбор снова превратит его жизнь в пепел.       — Ты хороший человек, Чону, — тихо, но отчетливо произнес Чимин. — И, возможно, тот другой Пак Чимин действительно был счастлив с тобой. Но я не знаю того человека. Я не помню его жизни. Всё, что у меня есть сейчас это пульсация под кожей, когда я слышу этот голос. Я помню, как Юнги-хён грел мои руки в карманах своей куртки в лютый мороз. Это единственная правда, которая у меня осталась. Если я поеду с тобой, я буду просто жить в красивом склепе с незнакомцем. Я выбираю правду. Даже если она пахнет горьким табаком, канифолью и старым подвалом.       Лицо Чону словно окаменело, превратившись в посмертную маску. Вся его власть, все его деньги оказались бессильны против одного простого воспоминания о тепле чужих рук. Он медленно опустил руку.       — Ты совершаешь ошибку, Чимин. Ошибку, за которую ты возненавидишь себя, когда эта проклятая память вернется к тебе в полном объеме, — прошептал он, и в его голосе уже не было злости, только бесконечная, выжженная пустыня. — И когда этот день настанет… не приходи ко мне плакать.       Он развернулся, и его шаги по бетонному полу звучали как похоронный марш. Дверь осталась распахнутой настежь, впуская внутрь холодный ночной воздух Тэгу. Шум мотора его машины быстро затих, оставляя после себя звенящую, оглушительную тишину.       В студии снова воцарилась тишина, но теперь она была иной, не гнетущей и пыльной, а звенящей, как натянутая до предела струна. Юнги стоял у стола, и его плечи наконец опустились под тяжестью пережитого. Он не чувствовал триумфа от ухода соперника. Внутри него ворочалась огромная, непосильная ответственность за человека, который только что сжег за собой мосты и отказался от целого мира ради него.       — Он прав в одном, — Юнги медленно повернулся к Чимину. Свет лампы подчеркивал глубокие тени под его глазами и резкую складку у губ. — Когда ты всё вспомнишь... когда к тебе вернутся те холодные дни и ты поймешь, почему на самом деле ушел... ты можешь снова меня возненавидеть. И в этот раз у тебя не будет золотой клетки, чтобы спрятаться.       Чимин сделал шаг вперед, сокращая то небольшое расстояние, что еще разделяло их. Его движения были осторожными, почти благоговейными. Он поднял руки и обхватил лицо Юнги ладонями, его кожа казалась прохладной по сравнению с пылающими щеками Юнги.       — Тогда мы просто создадим новые воспоминания, хён, — прошептал Чимин, заглядывая ему прямо в душу своим ясным, еще не отравленным прошлым взглядом. — Мы заполним пустоту чем-то настоящим. Начни с той песни, которую ты так и не дописал. Покажи мне музыку, ради которой стоит просыпаться.       Юнги накрыл его ладони своими, чувствуя, как его собственные пальцы, загрубевшие, пахнущие табаком и металлом, согреваются о кожу Чимина. Он знал, что впереди у них изнурительная война с реальностью, с призраками прошлого, которые обязательно вернутся, и с тем болезненным фактом, что они оба уже не те восторженные дети.       Но в этот момент, глядя на Чимина, Юнги впервые захотел по-настоящему почувствовать вкус кофе, а не просто глотать его как горькое топливо, чтобы не заснуть в своем одиночестве.       Он притянул Чимина ближе, прижимаясь своим лбом к его лбу, и в этой тишине студии, среди кабелей и старых коробок, наконец-то прозвучал первый аккорд их новой, честной и пугающей жизни.

***

      Ночь в Тэгу была густой и тяжелой, как остывший кофе, оставленный на столе на несколько дней. После ухода Чону воздух в студии казался разреженным, словно вместе с ним выкачали последний кислород из того другого мира.       Юнги закрыл дверь на тяжелый засов. Резкий, лязгающий щелчок металла эхом отразился от стен, окончательно отрезая их от реальности. Теперь всё, что осталось от вселенной, ограничивалось этими шестьюдесятью квадратными метрами, забитыми техникой и призраками.       — У меня здесь нет шелковых простыней, Чимин-и, — тихо произнес Юнги, не оборачиваясь. Он стоял спиной к свету, и его силуэт казался вырезанным из ночного мрака. — И еды из ресторанов с мишленовскими звездами тоже. Есть старый диван в углу и плед, который видел лучшие времена.       — Мне всё равно, хён. Главное, что здесь нет этого удушающего запаха стерильности, — Чимин присел на край дивана. Адреналин, гнавший его через ночной город, внезапно испарился, оставив после себя тяжелую, парализующую усталость. — Расскажи мне… расскажи что-нибудь настоящее. Не то, что было в галерее моего телефона. А то, что помнишь ты.       Юнги сел на низкий деревянный табурет напротив, поставив ноги на перекладину опустив голову. Он долго молчал, изучая свои ладони, широкие, огрубевшие от работы с аппаратурой и бесконечного курения.       — Я помню, как ты однажды пришел в студию в три часа ночи, — начал он, и его голос в полумраке зазвучал низко и глухо, как старая, потрескивающая виниловая пластинка. — Шел ледяной дождь, из тех, что пробирают до костей, а ты в спешке забыл зонт. Ты ввалился сюда, весь дрожа от холода, промокший насквозь, но в руках мертвой хваткой сжимал бумажный пакет с мандаринами. Сказал, что увидел их в круглосуточной лавке и подумал, что мне срочно нужны витамины, иначе я просто сдохну за пультом. Мы съели их прямо там, сидя на холодном полу среди кабелей. Твои пальцы потом еще два дня пахли цитрусами, как бы сильно ты их ни мыл.       Чимин невольно поднес ладонь к лицу, глубоко вдыхая, словно надеясь уловить этот призрачный, десятилетний аромат сквозь годы забвения.       — Я помню это… — прошептал он. В его голове не возникло четкой картинки, но в груди разлилось тягучее, болезненное тепло, которое невозможно было подделать. — Кажется, я это помню.       Юнги горько усмехнулся.       — Ты помнишь чувство, Чимин. Но ты не помнишь, что в ту же ночь мы впервые по-настоящему крупно поссорились. Потому что я даже не заметил, что ты простудился и у тебя поднялся жар. Я был слишком занят своей чертовой музыкой. Я всегда был ею занят больше, чем тобой.       Юнги встал и пересел на диван, но сохранил дистанцию, словно между ними пролегала невидимая черта. Он боялся прикоснуться к Чимину. Тот выглядел слишком хрупким, слишком инородным в своем кашемировом свитере стоимостью в годовой бюджет этой студии.       — Давай спать, — Юнги протянул ему колючий плед. — Завтра реальность ударит в десять раз сильнее. Тебе нужно набраться сил.       Но Чимин не лег. Вместо этого он придвинулся ближе, сокращая те последние сантиметры, которые Юнги так отчаянно пытался удержать. Он осторожно взял ладонь Юнги и перевернул её вверх. На бледном запястье, под самым сгибом, виднелся тонкий, неровный шрам.       — Откуда это? — спросил Чимин, кончиками пальцев касаясь отметины.       Юнги дернулся, желая спрятать руку, но замер, парализованный этим касанием.       — Разбил лампу в ту ночь, когда ты ушел. Собирал осколки голыми руками, в темноте. Глупость. Просто минутная слабость.       Чимин, не раздумывая, склонился и коснулся шрама губами. Юнги вздрогнул, его дыхание сбилось и стало рваным. Это было слишком, эта нежность, пришедшая из мертвого прошлого и столкнувшаяся с его накопленной годами бетонной броней.       — Хён, — Чимин поднял на него взгляд, в котором дрожали слезы. — Я знаю, что тот я, из прошлого, причинил тебе невыносимую боль. Я вижу её в каждой трещине этой комнаты, в каждом твоем жесте. Но сейчас я здесь. И я чувствую себя так, словно я снова тот мальчишка, который готов есть мандарины на пыльном полу, лишь бы ты просто на меня смотрел.       Юнги не выдержал. Весь его контроль, вся его ненависть и гордость рассыпались в пыль. Он обхватил лицо Чимина руками, грубо, почти отчаянно, сминая кожу, и притянул его к себе. Это не был поцелуй из романтической драмы. В нем было всё, горечь десяти лет одиночества, ярость на искалеченную судьбу, едкий привкус табака и та самая неистовая, болезненная любовь, которую не смогли задушить ни деньги Чону, ни медицинские диагнозы.       — Я ненавижу тебя, — прошептал Юнги прямо в его губы, задыхаясь. — Ненавижу за то, что ты вернулся. И ненавижу за то, что я, как последний дурак, снова готов отдать за тебя всё, что у меня есть. Даже если завтра ты снова меня растопчешь.       Они улеглись на узком, продавленном диване, который жалобно скрипнул под их общим весом, принимая в свои объятия две изломанные судьбы. Студия, обычно казавшаяся Юнги огромным и пустым склепом, внезапно сжалась до размеров этого старого дивана.       Чимин прижался к нему всем телом, отчаянно и судорожно, словно боялся, что если между ними останется хотя бы миллиметр воздуха, реальность просочится в этот зазор и снова их разлучит. Его руки, тонкие и все еще дрожащие, мертвой хваткой вцепились в застиранную ткань худи Юнги.       — Не отпускай, — выдохнул Чимин в изгиб его шеи. Его горячее дыхание обжигало кожу Юнги, заставляя ту онемевшую, мертвую часть его души мучительно оживать. — Просто не отпускай меня в ту темноту, где тебя нет.       Юнги не ответил словами, он просто не мог. Горло сдавило тяжелым, раскаленным комом. Он накрыл Чимина собой, наваливаясь всем весом, словно пытаясь прижать его к этому дивану, к этой пыльной студии, к самому себе, чтобы ни один Чону, ни один врач и ни один призрак прошлого не смог его вытянуть.       Его пальцы, все еще хранящие запах канифоли и табака, зарылись в светлые волосы Чимина, прижимая его голову к своей груди. Там, под ребрами, сердце Юнги выстукивало рваный, сумасшедший ритм, ту самую музыку, которую он так и не смог положить на ноты, потому что она была слишком честной, чтобы звучать из колонок.       — Я здесь, — наконец прохрипел Юнги, закрывая глаза. — Слышишь? Я никуда не уйду. Даже если весь мир завтра постучит в эту дверь.       Чимин понемногу начал расслабляться. Его судорожные вдохи становились реже, а хватка на одежде Юнги мягче. В полумраке студии, под мерное гудение системных блоков, они напоминали двух выживших после кораблекрушения, которые наконец-то нащупали под ногами твердую землю.       Чимин уткнулся носом в его ключицу, впитывая знакомый до боли аромат, смесь старого дерева, едкого дыма и чего-то неуловимо юнгиевского, что не стерли ни годы, ни амнезия. Это был его единственный якорь в океане хаоса, его истинный север.       Юнги чувствовал, как кашемировое пальто Чимина, брошенное поверх пледа, согревает их обоих. Это было странное, почти сюрреалистичное сочетание, дорогая роскошь Сеула и нищета его добровольного изгнания, переплетенные в одну общую боль.       Он долго лежал так, глядя в потолок, на котором плясали синие тени от индикаторов техники. Юнги слушал, как засыпает Чимин. Его дыхание стало ровным, детским, а лицо наконец разгладилось, лишившись той мученической маски, с которой он вошел в студию. В эту ночь Юнги позволил себе слабость, он поверил, что они могут победить время.       Он сильнее сжал Чимина в объятиях, баюкая свою личную катастрофу, и впервые за десять лет в его голове не крутились биты. Там была только одна мысль: «Только не просыпайся другим. Пожалуйста, завтра утром… просто будь всё еще моим».

***

      Утро в Тэгу было серым и промозглым. Чимин еще спал на узком диване, укрытый старым пледом, его лицо во сне казалось болезненно бледным. Юнги сидел за пультом, не включая звук, и просто смотрел в одну точку, когда его телефон, брошенный на стопку старых журналов, начал вибрировать.       На экране пульсировало имя: Намджун.       Юнги помедлил, прежде чем ответить. Он знал, что этот звонок не принесет ничего хорошего.       — Да, — коротко бросил он, прижимая трубку к уху и стараясь говорить тише, чтобы не разбудить Чимина.       — Он у тебя? — голос Намджуна был натянутым, как струна. На заднем плане слышался какой-то шум, кажется, Хосок что-то эмоционально доказывал кому-то рядом.       — У меня, — ответил Юнги, глядя на спящего Чимина. — Приехал вчера вечером. Чону уже был здесь, устроил сцену и уехал ни с чем.       В трубке воцарилась тяжелая, гнетущая тишина, прерываемая лишь прерывистым дыханием Намджуна.       — Юнги, послушай меня предельно внимательно, — в разговор ворвался голос Хосока, резкий и встревоженный. Судя по звуку, он просто выхватил телефон. — Мы только что из клиники. Разговаривали с его лечащим врачом, доктором Кимом. Юнги, это не просто «забыл-вспомнил». Доктор в ярости. Он говорит, что состояние Чимина крайне нестабильно. Его мозг сейчас это открытая рана. Любой сильный стресс, любая попытка насильно впихнуть в него правду о последних годах может вызвать психоз или необратимые повреждения.       Юнги почувствовал, как по позвоночнику пробежал ледяной холод.       — Он сам пришел ко мне, Хоби. Я его не похищал.       — Мы знаем! — почти выкрикнул Хосок, и Юнги поморщился от громкого звука. — Но ты хоть осознаешь, что он в тебе видит? Для него ты сейчас не реальный человек со своими демонами, а идеализированный призрак из его девятнадцати лет. Спасательный круг. Он не помнит, как вы методично уничтожали друг друга. Если он сейчас столкнется с реальностью, с тем, в кого превратился ты, и с тем, кем стал он сам под крылом Чону, его сознание просто выгорит. Доктор сказал, что у него могут начаться галлюцинации или полная потеря связи с реальностью. Он может просто… не вернуться.       Юнги с силой потер переносицу, чувствуя, как под кожей пульсирует тяжелая боль.       — И что вы предлагаете? — процедил он сквозь зубы. — Вернуть его Чону? Чтобы тот снова запер его в чертовой клетке под таблетками до состояния овоща?       — Мы предлагаем тебе быть предельно, черт возьми, осторожным! — снова заговорил Намджун, вернув себе трубку. — Юнги, Чону не отступит. Его юристы уже на низком старте. Скорее всего, он подаст заявление о похищении или о признании Чимина недееспособным. Но Чону это полбеды. Проблема в самом Чимине. Врач сказал, если он начнет вспоминать детали вашего разрыва слишком резко, это спровоцирует глубочайшую депрессию. Сознание сейчас защищает его, рисуя розовую картинку прошлого. Не смей разрушать её грубо.       — Он уже видел коробку с вещами, — глухо отозвался Юнги, глядя на свои бледные руки. — Видел, что я ничего не выбросил. Что я застрял в том времени.       — Боже… — послышался приглушенный стон Хосока на фоне.       — Юнги, — тон Намджуна стал официально-холодным, что пугало больше всего. — Мы будем в Тэгу завтра утром. Пожалуйста, просто продержитесь эту ночь. Не дави на него. Не смей выяснять отношения или предъявлять счета за прошлое. Если он начнет вести себя странно, если начнется паника, звони нам немедленно. Чону уверен, что ты манипулируешь Чимином, пользуясь его уязвимостью. И, Юнги… со стороны это выглядит именно так.       — Я манипулирую? — ярость вспыхнула в груди Юнги едким пламенем. — Я десять лет жил как живой труп в этом подвале, чтобы он мог сиять в своем Каннаме! И теперь, когда он пришел ко мне за спасением, я — виноват?       — Мы на твоей стороне, хён, — мягко, с бесконечной усталостью произнес Намджун. — Но мы на стороне здоровья Чимина больше, чем на чьей-либо еще. Просто… будь с ним нежным. Забудь на время о своей боли. Перед тобой не тот взрослый Пак Чимин, которого ты ненавидел. Перед тобой ребенок, который ищет дом. Не подведи его снова.       Юнги сбросил вызов и долго смотрел на потухший экран. Его рука дрожала. Он обернулся к дивану. Чимин зашевелился во сне, его брови нахмурились, а губы беззвучно задвигались, словно он звал кого-то.       Юнги медленно подошел к нему и опустился на пол рядом, не смея даже коснуться края пледа. Нестабилен. Это слово эхом отдавалось в голове. Он посмотрел на свою студию, это кладбище воспоминаний, и понял, что Намджун прав. Для Чимина это место было либо раем, либо комнатой пыток. И грань между ними была тоньше волоса.       — Я не подведу, — прошептал Юнги в пустоту, глядя на спящего. — Но как мне спасти тебя от твоей собственной памяти, Чимин-и? Разве я могу защитить тебя от самого себя?       В этот момент Чимин резко, с судорожным вдохом, открыл глаза. Его взгляд был диким, совершенно дезориентированным, зрачки расширены от ужаса. Он не сразу сфокусировался на лице Юнги, и на долю секунды в его глазах промелькнул такой первобытный страх, что у Юнги остановилось сердце.       — Хён? — он тяжело дышал, а лоб мгновенно покрылся испариной. — Мне снилось… мне снилось, что ты кричишь. Что ты швыряешь вещи и говоришь, что музыка всегда была важнее меня. Что я обуза… Это же просто сон? Правда? Скажи, что это был просто плохой сон.       Юнги почувствовал, как внутри всё замерло. Он заставил свои губы растянуться в мягкой, успокаивающей улыбке, той самой, которую он тренировал когда-то давно, чтобы радовать своего мальчика.       — Просто сон, Чимин-и. Всего лишь душный, глупый сон, — его голос был ровным, ласковым, хотя каждое слово царапало осколками стекла. — Всё хорошо. Я здесь. Спи, малыш. Тебе ничего не угрожает.       Чимин облегченно выдохнул и снова закрыл глаза, вцепляясь пальцами в край пледа. Но в голове Юнги, перекрывая звук системных блоков, всё четче звучало пророчество Намджуна: «Он проснется и возненавидит тебя, когда всё вспомнит». И Юнги впервые в жизни по-настоящему испугался того, что память может вернуться.