Проснуться вовремя

      Сеул в тот вечер задыхался от липкого, неподвижного зноя. В их крошечной студии-полуподвале, которую они называли домом, воздух казался густым, как клей. Единственный вентилятор лениво гонял по кругу спертый коктейль из запахов застоявшегося табака, дешевой лапши и едкого пота. Стены, покрытые пятнами сырости, словно смыкались, превращая комнату в бетонный гроб для их общих амбиций.       Юнги сидел, сгорбившись за столом, его пальцы мелко дрожали над засаленной клавиатурой. Шли сорок восьмые сутки его личного ада, он пытался свести бездарный трек для второсортной айдол-группы. За эту работу платили позорные гроши, но это были единственные деньги, которые отделяли их от выселения на улицу.       Чимин вошел бесшумно. Он только что вернулся с репетиции, где вердикт врачей прозвучал как выстрел, его колено, изуродованное нагрузками, больше не выдержит сольных партий. Он был измотан до прозрачности, не столько физически, сколько той ужасающей, въедливой нищетой, которая начала прорастать в них самих, вытесняя чувства и оставляя лишь инстинкт выживания.       — Юнги-я, — позвал Чимин. Его голос был сухим и ломким.       Юнги даже не повел плечом, вглядываясь в звуковую дорожку на экране.       — Подожди, Чимин-и. Еще немного. Если я не отдам это к утру, нам отключат свет за неуплату. Дай мне десять минут.       — У меня больше нет этих десяти минут, — Чимин шагнул вперед и резким движением выключил монитор.       В комнате воцарилась звенящая, почти болезненная тишина, нарушаемая лишь дребезжанием старого вентилятора. Юнги медленно, словно через силу, поднял голову. Его глаза, пронизанные сеткой лопнувших сосудов, казались безжизненными на сером, осунувшемся лице.       — Что ты творишь? — хрипло, почти шепотом спросил он.       — Я ухожу, — Чимин не плакал. Его взгляд был пустым и зеркально-холодным, в нем не осталось места для жалости. У двери уже стоял потрепанный чемодан, всё, что осталось от его жизни за эти годы. — Я больше не могу дышать этим подвалом. Я не могу смотреть, как ты превращаешься в тень, и не могу позволить себе окончательно сгнить здесь вместе с тобой. Мы не спасаем друг друга, Юнги. Мы просто топим друг друга.       Юнги несколько секунд смотрел на него, пытаясь понять сквозь пелену усталости и осознать смысл сказанного. А потом он издал короткий, сухой смешок, похожий на хруст сломанной кости.       — Уходишь? — он обвел взглядом их жалкое жилище. — И куда же ты пойдешь, Чимин-и? У тебя в кармане нет даже на проезд в метро.       — За мной приедут, — отрезал Чимин, и в этот момент за окном, на уровне тротуара, блеснули фары дорогого автомобиля.       Юнги замолчал.       — О чем ты говоришь? Мы же договаривались! — Голос Юнги сорвался на хриплый фальцет. Он вцепился пальцами в край стола так, что побелели костяшки. — Мы решили, что перетерпим. Еще немного, Чимин-а! Мой знакомый обещал... он клялся познакомить меня с продюсером из большого агентства. Еще один рывок, и всё изменится!       — Ты кормишь меня этими «завтраками» три года! — голос Чимина полоснул по воздуху, как бритва. — Посмотри на нас в зеркало, Юнги! Нам по двадцать, а мы выглядим на сорок. У нас серые лица и пустые глаза. У меня больше нет будущего в танцах, колено сдохло. У тебя нет будущего здесь, в этом подвале. Мы не строим жизнь, мы просто методично тянем друг друга на дно, обхватив за шеи!       Чимин шагнул вперед, сокращая и без того душное расстояние, и мертвой хваткой вцепился в плечи Юнги, встряхивая его, словно пытаясь пробудить от летаргии.       — Ты любишь свою музыку больше, чем меня! Твои биты тебе дороже моего сна! А я... я просто хочу жить, Юнги-я. Я хочу просыпаться и не считать гребаную мелочь на обед. Я встретил человека...       Юнги замер. Время в комнате не просто остановилось, оно превратилось в густой, липкий деготь, в котором стало невозможно дышать.       — Человека? — эхом отозвался он. Это слово ударило его под дых сильнее любой нищеты.       — Его зовут Чону. Он владеет галереей. Он предложил мне работу, предложил обучение... — Чимин отвел взгляд, и в этом мимолетном движении Юнги увидел приговор. Всё было кончено еще до того, как Чимин вошел в дверь. — Он дает мне шанс стать кем-то. А с тобой я никто. Очередная тень в подвале.       Юнги медленно поднялся. Он был ниже Чимина, но в этот миг от него начала исходить такая тяжелая, черная энергия, что он казался огромной стеной, заслоняющей единственный выход.       — Ты уходишь к нему из-за денег? — голос Юнги стал опасно тихим, вибрирующим от скрытой ярости. — Ты продаешь нас за чистые простыни и еду три раза в день?       — Я ухожу от боли, Юнги! — Чимин вырвался, едва не оттолкнув его, и сгреб свой потрёпанный чемодан. — От этой вечной, высасывающей душу боли, которую мы по ошибке называем любовью. Мы выжгли друг друга дотла. Между нами не осталось ничего, кроме этой грязной конуры и запаха плесени!       — Ты лжешь, — Юнги перегородил ему путь к двери, его лицо исказилось в такой нечеловеческой муке, что на мгновение Чимин дрогнул. — Посмотри мне в глаза. Прямо сейчас. Скажи, что ты меня не любишь. Скажи это, и я сам открою тебе эту чертову дверь. Я не стану тебя держать.       Чимин поднял голову. Его губы мелко дрожали, но взгляд был твердым, как закаленная сталь. Это был взгляд хирурга, который ампутирует собственную конечность без наркоза, чтобы не умереть от гангрены.       — Я тебя не люблю. Ты — мое самое большое разочарование, Мин Юнги.       Юнги отшатнулся, словно получил пулю в грудь. Он открыл рот, но воздух не шел в легкие. Его рука, еще секунду назад преграждавшая путь, бессильно соскользнула с дверной ручки, как подрезанная.       Чимин прошел мимо, задев его плечом, жестко, без тени прежней нежности, и вышел в липкую духоту сеульского вечера. Он не обернулся, когда за его спиной раздался оглушительный грохот и звон битого стекла. Юнги в приступе неконтролируемого отчаяния смахнул со стола всё оборудование, монитор, микшер, микрофон, всё, ради чего он убивал себя последние двое суток.       В ту ночь Юнги остался сидеть среди руин своей жизни, в окружении искрящих проводов и осколков. Он не плакал. Внутри него что-то окончательно и бесповоротно выгорело, оставив лишь холодный пепел. Чимин унес с собой не только их общее завтра, но и ту часть Юнги, которая верила, что музыка и преданность могут победить голод.       Чимин ушел в сияющую, стерильную жизнь Чону, оставив Юнги гнить в их разрушенном раю.       После того как дверь за Чимином закрылась, Юнги не просто страдал. Он начал рассыпаться, физически ощущая, как из него вытекает жизнь. Первый год превратился в сплошное серое марево, пропитанное дешевым виски и едким сигаретным дымом, который, казалось, въелся в сами кости. Он месяцами не убирал осколки разбитого оборудования в той подвальной студии, острые края пластика и стекла напоминали ему о том, во что превратилось его сердце.       Он ждал. Каждую ночь, в каждом шорохе за дверью, в каждом шаге по тротуару ему слышалось возвращение. Он надеялся, что Чимин ворвется, задыхаясь, и скажет, что этот стерильный комфорт не стоит их сумасшедшей, болезненной связи. Но его лучик не возвращался. Вместо этого в новостях социальных сетей появлялись фото из Парижа, Лондона, Нью-Йорка. Чимин в объятиях статного мужчины. Чимин, чья улыбка на публике казалась завершенным эскизом благополучия       Тогда Юнги понял, боль — балласт, если хочешь выжить. И он решил выжечь в себе всё живое, оставив лишь холодный, расчетливый интеллект и слух, обостренный до предела.       Пять лет назад он поставил подпись на контракте с крупнейшим агентством Сеула. Условие было коротким, полная анонимность. Юнги не интересовала слава, он не хотел видеть свое имя в титрах и уж тем более не собирался появляться на светских мероприятиях, где его мир мог бы соприкоснуться с миром нового Чимина.       Его псевдоним превратился в легенду. В индустрии шептались, что этот человек пишет музыку, которая пробирает до костей, выворачивая души слушателей наизнанку, но сам он лишь ледяная глыба, недоступная для звонков и встреч.       Деньги хлынули рекой. Его хиты возглавляли мировые чарты, принося суммы, на которые можно было скупить половину Каннама, но Юнги было всё равно. Он переехал в Тэгу, купил у дедушки старое здание мастерской и заперся в нем, как в бункере. Он продолжал носить застиранные черные худи, ел остывшую лапшу и игнорировал существование роскоши. Единственное, на что он тратил состояние это оборудование. Самые совершенные машины позволяли ему зарываться в звуки еще глубже, возводя стену шума, способную заглушить его собственное одиночество.       Его жизнь превратилась в безупречно отлаженный механизм. Встать, выпить литр черного кофе, сесть за пульт, писать музыку до тех пор, пока пальцы не сведет судорогой, забыться тяжелым сном без сновидений. Вкус к жизни исчез. Еда казалась бумагой, вино просто горькой водой. Юнги стал профессиональным призраком, чье присутствие в мире выдавали лишь вибрации басов в колонках миллионов людей.

_____________________________________________________________       И вот сейчас, глядя через стекло на Чимина, Юнги почувствовал, как этот ледяной панцирь, который он строил все эти годы, начал трещать по швам.       Юнги стоял в проеме двери, и его сердце, которое он годами приучал быть лишь послушным насосом для перекачки крови, предательски зашлось в рваном, аритмичном беге. Чимин выглядел… неправильно. Он казался слишком дорогим, слишком изысканным для этой обшарпанной улицы Тэгу, пропахшей мазутом и сыростью. Но под этим слоем безупречного кашемира он выглядел абсолютно разбитым, как бесценный фарфор, который уронили на бетон и наспех собрали, оставив глубокие, некрасивые трещины.       — Ты ошибся адресом, Пак Чимин, — голос Юнги был идеально настроенным инструментом, сухим и безжизненным. — Выставки и дорогие галереи не здесь. Здесь только грязь и старые ошибки. Уходи к тем, кто платит за твою роскошь.       Чимин сделал шаг вперед. Свет тусклого уличного фонаря упал на его лицо, и Юнги едва не отшатнулся. В этом взгляде не было ни капли того светского превосходства, которое Юнги видел на снимках из статей. Чимин протянул руку, и его пальцы, едва касаясь воздуха, дрожали так, словно он пытался нащупать опору в пустоте.       — Хён... я... я ничего не помню.       Юнги горько усмехнулся, не шелохнувшись. Этот смех был похож на хруст стекла под подошвой.       — Удобная позиция. Сначала растоптать человека, вскрыть ему вены словами, а потом прийти и сказать, что ты просто забыл, как это делать. Уходи, Чимин. Твой жених, вероятно, уже выслал за тобой охрану.       — Юнги, пожалуйста... — он всхлипнул. Этот звук, словно короткое замыкание, прошил Юнги насквозь. — Я проснулся в больнице, и единственное, что было в моей голове это ты. Этот запах... табака и старого дерева. Я не знаю, кто такой Чону. Я не знаю, почему я ушел и как оказался в том блестящем мире. В моей памяти... — Чимин сглотнул, его голос стал совсем тихим. — В моей памяти мы всё еще в той студии в Сеуле. Мы всё еще... любим друг друга.       Юнги замер. Его взгляд зацепился за треснувший телефон в руках Чимина, за его дрожащие рестницы и этот потерянный, почти детский вид. В голове вспыхнуло ядовитое воспоминание из 2015, «Ты — мое самое большое разочарование». Эти слова были его броней, а теперь Чимин стоял перед ним, лишенный даже памяти о собственном предательстве.       — О чем ты говоришь? — спросил Юнги. В его голосе впервые прорезалась опасная, хриплая дрожь. — Что значит ты не помнишь?       Он стоял в проеме двери, борясь с тошнотворным чувством дежавю. Чимин выглядел слишком разбитым для человека, у которого было всё.       — Заходи, — бросил Юнги, резко отступая в глубокую тень коридора.       Он не взял Чимина за руку, не помог ему снять тяжелое, влажное от тумана пальто. Юнги просто развернулся и пошел вглубь студии, тяжело шагая по бетонному полу. От него исходил резкий шлейф, смесь крепкого кофе, горького табака и того самого холодного одиночества, которое стало его второй кожей.       Чимин вошел, едва дыша, словно боялся, что само его присутствие разрушит этот хрупкий мир. Студия Юнги не была похожа на жилье или студию, это был храм звука, возведенный на пепелище человеческих чувств. Повсюду высились тяжелые стеллажи заваленные винилом, змеились бесконечные кабели, мигали сотни индикаторов на технике, названий которой Чимин не знал. Но в самом воздухе, в этой густой, почти осязаемой тишине, витала та самая атмосфера их далекой, яростной молодости.       Здесь не было пугающей, музейной стерильности мира Чону, где каждый предмет был мертв и подписан. Здесь была жизнь, хаотичная, пахнущая старой кожей, болезненная и пугающе настоящая.       — Садись, — Юнги указал на старое кожаное кресло в углу. Оно было протерто до дыр на подлокотниках, обнажая пожелтевший поролон, и пахло старой кожей и неизбывной усталостью своего хозяина. — Так что там с твоей памятью, Чимин-а? Это твой новый перформанс? Очередная изысканная попытка убедиться, что я всё еще на дне, пока ты сияешь на выставках?       Чимин присел на самый край кресла, чувствуя себя так, будто он попал в древнее, опасное святилище, где каждый звук играет иначе. Звукоизоляция студии давила на уши, отсекая мир снаружи.       — Авария, хён. Три недели в коме. Врачи говорят… ретроградная амнезия из-за гематомы, — Чимин судорожно сжал ладони между коленями. — Я проснулся, и вокруг были чужие люди, чужие запахи. Тот человек… Чону… он называл меня своим, но я не чувствовал к нему ничего, кроме холода. В моей голове пустота, хён. Я помню только университет. Помню, как мы копили вон к вону на эту общую студию. Помню, как ты обещал написать для меня песню. Такую, под которую я станцую на большой сцене, и весь мир замрет.       Юнги резко дернулся, словно от физического удара. Эти воспоминания, которые он так тщательно хоронил в ненависти, вдруг ожили, произнесенные этим голосом. Он отвернулся к рабочему столу, делая вид, что занят, и начал нервно перекладывать какие-то бумаги, которые даже не видел.       — Ты опоздал на девять лет, Чимин. Та песня давно сгорела. Вместе со всем остальным.       Чимин обвел растерянным взглядом комнату. Мигающие индикаторы серверов, хитросплетения кабелей, массивные мониторы, всё это было чужим, пугающим. И вдруг его взгляд зацепился за верхнюю полку стеллажа. Там, за грудой современных процессоров в заводских упаковках, стояла старая, пыльная картонная коробка. На её боку, чуть выцветшим черным маркером, было размашисто выведено «2012-2015».       Его рука сама потянулась к ней, ведомая каким-то подсознательным импульсом.       — Не трогай! — прикрикнул Юнги, оборачиваясь, но было поздно.       Чимин приоткрыл крышку. Пыль взметнулась в воздух, танцуя в лучах студийного света. Внутри лежали не чеки, не контракты и не счета. Там был их мир, законсервированный в вещах, которые Юнги, несмотря на всю свою напускную ненависть, так и не смог выбросить.       Чимин запустил руку внутрь, и его пальцы коснулись чего-то маленького и гладкого. Старый медиатор с выгравированной буквой Y, его подарок на их первую годовщину, когда у них не было денег даже на нормальный ужин. Чуть глубже, скомканные билеты в кино на фильмы, названия которых они даже не запомнили, потому что целовались на задних рядах, прячась от всего мира. И пачка полароидных снимков, перетянутая аптечной резинкой.       Он вытащил один из них. Снимок пожелтел от времени, но лица были отчетливы. На нем они оба, молодые, взъерошенные, со светящимися, голодными глазами, сидят на бордюре и делят одну порцию дешевого мороженого. Чимин смеется, закинув голову, а Юнги смотрит на него с такой нежностью, от которой сейчас, спустя годы, перехватывало дыхание.       — Ты хранишь это? — прошептал Чимин, поднимая глаза на Юнги. Слезы снова застилали ему обзор. — Хён, ты всё это время хранил это здесь? Пока я… пока я был с другим, променяв наше счастье на деньги?       Юнги стоял у окна, за которым сгущалась темнота Тэгу. Он сжимал руки в карманах своей застиранной толстовки так сильно, что костяшки побелели, а ткань затрещала. Он чувствовал, как стена, которую он строил столько лет, крошится под весом этого маленького полароидного снимка.       — Деньги это мусор, Чимин, — глухо произнес он, не оборачиваясь. — Я зарабатываю миллионы, подписывая многочисленные контракты. Я могу купить себе любой дом в этой стране, любую машину. Но я сижу в этой дыре, среди этого железа, потому что это единственное место, где я еще чувствую твой запах. Смесь лаванды и пота после репетиции.       Он обернулся, и в его глазах блеснула ярость вперемешку с пугающим обожанием. Ледяной панцирь рухнул, обнажая живую, кровоточащую рану.       — Ты ушел, оставив меня подыхать в том подвале в Сеуле. Ты выбрал жизнь, Чимин. Ты стал лицом искусства, сияющим на камерах. И всё это время… — Юнги сделал шаг к нему, и его голос сорвался на хрип. — Всё это время я ненавидел тебя за то, что ты был прав. Ты выбрал жизнь. А я выбрал тебя. Даже когда тебя не стало рядом. Я продолжал писать музыку для призрака.       Чимин встал. Ноги дрожали, кашемировое пальто казалось непомерно тяжелым, но он не мог остановиться. Он сделал шаг к Юнги, преодолевая эти метры, которые на самом деле были годами разлуки.       — Я не помню, как уходил, Юнги-я. Я не помню того холодного, расчетливого человека, о котором ты говоришь. В моей голове пустота, но мое сердце… оно ведет меня сюда. Для меня ты всё, что у меня есть. Пожалуйста, посмотри на меня. Не на того директора галереи в дорогом шмоте, а на Чимина, который засыпал у тебя на коленях, пока ты писал биты до утра.       Юнги хотел оттолкнуть его. Всё его существо, наученное выживать в одиночку, кричало о том, что это ловушка. Что нельзя просто прийти, сказать «я не помню» и стереть годы его персонального ада. Но когда Чимин подошел вплотную и уткнулся лбом в его плечо, вдыхая запах его кожи, табака и кофе, Юнги сломался. Весь его контроль, вся его анонимная слава и миллионы на счетах не стоили ничего против этого прикосновения.       Юнги физически ощутил, как десятилетняя мерзлота внутри плавится, превращаясь в обжигающий, неконтролируемый поток.       Его пальцы, привыкшие к холодному пластику клавиш, коснулись дорогого кашемира с почти испуганным трепетом. Вдыхая запах Чимина в изгибе его шеи, Юнги захлебнулся осознанием того, как невыносимо он скучал. Это была не просто тоска по человеку, это была жажда по самому себе, живому и настоящему.       В этом судорожном объятии Юнги признал свое полное поражение. Он проиграл этой тихой дрожи чужого тела, и в этом проигрыше впервые за десятилетие почувствовал, что наконец-то начал дышать.       — Если это сон, Чимин-а, — прохрипел он, закрывая глаза, — я убью себя, когда проснусь. Потому что второй раз я этого не переживу.       — Это не сон, — Чимин поднял голову, его лицо было мокрым от слез, но в глазах светилась отчаянная решимость. — Но мне страшно, хён. Чону… он найдет меня. Он влиятельный. Он говорит, что любит меня, но его любовь… она как золотая клетка.       Юнги резко отстранился. Ловким движением он вытер слезы с лица Чимина большими пальцами, и его взгляд снова стал стальным, сфокусированным. В нем больше не было растерянности, только холодная решимость, который знает цену своему шедевру.       — Пусть попробует, — Юнги ухмыльнулся, и эта ухмылка была опасной. — Теперь ты на моей территории. И в этот раз я не позволю тебе уйти только потому, что у кого-то другого больше денег или мягче постель. Если ты хочешь вернуть свои девятнадцать, ты их получишь. Но со мной не будет легко. Ты готов снова быть никем, Пак Чимин? Готов делить со мной эту грязь, пока я не решу, что мир достоин услышать ту самую песню?       Чимин посмотрел на старую коробку на полке, потом в глаза Юнги, в которых тлел пожар.       — Я готов, хён. Я никогда не хотел быть кем-то без тебя.