С любовью, Киви

Два года спустя. Сеул, пентхаус. Поздняя ночь. Юн-Джи спала в своей комнате, окружённая мягкими игрушками и золотыми пчёлками Dior. Лиам, которому уже исполнился год, мирно посапывал в детской, его светящийся позвоночник едва мерцал сквозь пижаму — верный знак глубокого, безмятежного сна. Мы наконец остались одни. Хёнджин стоял у окна в гостиной, смотрел на ночной Сеул. На нём была только тонкая белая рубашка, расстёгнутая на несколько верхних пуговиц, и домашние брюки. Свет луны серебрил его волосы. Я подошёл сзади, обнял его за талию, прижался щекой к спине. Он пах домом — сандалом, чистым бельём и чем-то глубоким, мускусным, только его. — Устал? — тихо спросил он, накрывая мои руки своими. — Нет, — прошептал я, и это была правда. Моё тело, вечно молодое и полное той странной, древней энергии, которая текла во мне с первой беременности, сегодня гудело особенно сильно. — Слишком долго ждали. Он повернулся ко мне. В его глазах горел тот самый огонь — неутолимый, дикий, который не притупился за все эти годы. Который только разгорался сильнее. — Тогда, — сказал он, беря моё лицо в ладони, — предлагаю не ждать больше ни секунды. Его поцелуй был жадным, требовательным. Руки скользнули в мои волосы — они снова были розовыми, не кудрявыми, как во вторую беременность, а мягкими, рассыпчатыми волнами. Индикатор того, что внутри меня уже несколько дней зрело что-то новое, но мы оба списывали это на обычный цикл моего «усовершенствованного» организма. Он подхватил меня под бёдра, и я обвил его ногами, чувствуя, как его тело напряжено, горячо, готово. Мы двигались к спальне, но на полпути я коснулся стены, останавливая его. — Нет, — выдохнул я ему в губы. — Не туда. Я взял его за руку и повёл в ванную. Там, перед огромным, во всю стену зеркалом, мягко горели тёплые бра. Свет отражался в мраморе, в хрустальных флаконах, в наших глазах. Хёнджин понял. Он встал позади меня, наши отражения смотрели друг на друга — его тёмное, сосредоточенное лицо, мои раскрасневшиеся щёки и розовые волосы. Он медленно, мучительно медленно, стянул с меня футболку. Провёл пальцами по плечам, по груди, спускаясь ниже. Его взгляд в зеркале был прикован к каждому сантиметру обнажающейся кожи. — Ты даже не представляешь, — прошептал он, прижимаясь губами к моему плечу, — как я хочу тебя. Каждую ночь. Каждое утро. Всё время. Я откинул голову ему на плечо, смотря, как его руки блуждают по моему телу. Наши отражения сливались в одно целое. — Тогда покажи, — выдохнул я. — Не останавливайся. Он не останавливался. То, что произошло дальше, было не просто сексом. Это было возвращением в ту самую кухню, где клубника пахла поцелуем. Это было обещанием, данным на кубинском песке, скреплённое золотыми кольцами. Это было признанием в том, что годы, дети, вечная молодость не притупили нас, а сделали только острее, голоднее, отчаяннее друг к другу. Мы двигались в ритме, знакомом до каждой клетки, но каждый раз новом. Его руки — везде, его губы — на моей шее, на лопатках, на пояснице. Мои пальцы — в его волосах, на его груди, сжимающие край раковины до побелевших костяшек. Зеркало запотевало от нашего дыхания. Сквозь пелену я видел наши размытые, прекрасные отражения — два тела, сплетённых в один бесконечный танец. И в какой-то момент, когда Хёнджин прошептал моё имя так, будто это была молитва, я почувствовал нечто странное. Не внутри себя — там бурлила привычная, знакомая энергия. А между нами. Как будто сам воздух вокруг нас сгустился, заискрился, дрогнул. Я списал это на оргазм, накативший ослепительной волной. Хёнджин прижался ко мне сзади, его дыхание срывалось, сердце бешено стучало где-то между моих лопаток. Мы стояли, обнявшись, не в силах пошевелиться. — Я люблю тебя, — прошептал он. — В этой петле и во всех остальных. — И я тебя, — ответил я. --- Три недели спустя. Клиника «La Rosée». Я смотрел на экран УЗИ и не верил своим глазам. Доктор Альварес, специально прилетевший из своей засекреченной лаборатории, молча увеличивал изображение. Его лицо, обычно бесстрастное, выражало редкое, чистое изумление. Хёнджин, сидевший рядом и сжимавший мою руку, медленно, очень медленно бледнел. — Это… это шутка? — спросил он, и его голос сорвался в хриплый шёпот. — Скажите, что это шутка. Или оптическая иллюзия. Или… или что-то, что можно пересчитать заново. Доктор Альварес покачал головой. На его губах играла странная, благоговейная улыбка. — Мистер Хёнджин, с тех пор как я начал наблюдать ваш… уникальный случай, я видел много невозможного. Но это, пожалуй, превосходит всё. — Он обвёл пальцем три пульсирующие точки на экране. — Три сердцебиения. Три самостоятельных, полноценно развивающихся плода. Тройня. Тишина в кабинете стала абсолютной. Я смотрел на экран, на эти три маленьких, идеальных силуэта, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Три. Не один. Не два. Три. — Но… как? — выдавил я. — У меня же не было никаких… никаких симптомов! Только розовые волосы, но они уже были! — Ваши волосы, — доктор Альварес указал на мою голову, — теперь не просто розовые. Посмотрите внимательнее. Я подошёл к зеркалу в углу кабинета. И ахнул. Мои волосы, которые я считал просто розовыми, теперь переливались тремя разными оттенками розового, плавно переходящими друг в друга. У корней — нежный, персиковый. В середине — яркий, малиновый. На кончиках — глубокий, бордовый. — Ваш организм, — пояснил доктор, — адаптировался к многоплодной беременности настолько органично, что даже вы не заметили изменений. Три плода — три оттенка. И судя по динамике развития… — он снова посмотрел на экран, — они абсолютно здоровы. Каждый. И каждый уже демонстрирует уникальные энергетические паттерны. Хёнджин, всё ещё бледный, медленно опустился на стул. Его лицо было маской, за которой бушевал ураган. — Три, — повторил он. — У нас будет… трое. Одновременно. Плюс Юн-Джи и Лиам. Пятеро детей. Пятеро. Я подошёл к нему, опустился на колени и взял его лицо в ладони. — Эй, — тихо сказал я. — Смотри на меня. Дыши. Он посмотрел на меня, и в его глазах, сквозь панику, проступило то самое знакомое, безумное веселье. — Мы, — начал он, и его голос дрожал от смеха и ужаса, — мы переспали перед зеркалом, и ты забеременел тройней. Тройней, Феликс. Наши дети размножаются внутри тебя со скоростью света. Мы строим армию маленьких волшебников. Я не выдержал и рассмеялся. Слёзы текли по моим щекам, смешиваясь со смехом. — Ты обещал, что к третьему ребёнку у меня будет фиолетовая борода! — всхлипнул я. — А у меня теперь три оттенка розового на голове, и я вынашиваю футбольную команду! Доктор Альварес деликатно кашлянул. — Я оставлю вас на некоторое время. Осознайте. Свяжитесь со мной, когда будете готовы обсуждать план ведения беременности. — Он вышел, бесшумно закрыв дверь. Мы остались вдвоём. Я всё ещё стоял на коленях, держа его лицо в руках. Он смотрел на меня, и постепенно ужас в его глазах таял, сменяясь чем-то другим. Чем-то огромным, почти неподъёмным. Любовью. Гордостью. Дикой, безграничной готовностью. — Значит, так, — сказал он наконец, тем самым тоном, которым когда-то объявлял о краже яхты. — Значит, у нас будет пятеро. Плюс двое нас. Итого — семь. Семь человек в нашей бессмертной, нестареющей, магической семье. — И розовые волосы у папы, — добавил я. — И розовые волосы у папы, — кивнул он. — И светящиеся позвоночники, и способность влиять на погоду, и кто знает, какие ещё сюрпризы приготовили нам эти трое. Он поднял меня с колен, усадил на кушетку и сам опустился передо мной, положив руки на мой уже заметно округлившийся живот. — Привет, вы трое, — сказал он, обращаясь к трём крошечным точкам внутри меня. — Я ваш папа. Тот, который не вынашивает, а просто очень громко переживает. Вы только что сломали все рекорды по скорости пополнения семьи. И, честно говоря, я в шоке. Но… — его голос дрогнул, — добро пожаловать. Мы вас уже любим. Всех троих. Хотя ещё даже не придумали, как назвать такую ораву. Я смотрел на него, на наши отражения в тёмном экране УЗИ — его, стоящего на коленях у моих ног, и меня, с трёхцветными волосами и животом, в котором зрело сразу три чуда. И думал о том, что в какой-то другой петле, в какой-то другой версии реальности, этого могло бы не быть. Там я, может быть, струсил. Там он ушёл. Там мы разминулись. Но здесь, в этой петле, самой нашей, самой безумной и прекрасной, мы создали эту армию. Мы вырастили этот сад из розовых волос и светящихся позвоночников. Мы украли у времени ещё один кусок. — Знаешь, — сказал я, переплетая свои пальцы с его, — наша семейная фотография через десять лет будет выглядеть как кадр из фильма про супергероев. Пять детей с разными суперспособностями и два вечно молодых папы. — Только без плащей, — поправил Хёнджин. — Плащи — это небезопасно. Особенно рядом с нашей младшей троицей, которая, судя по интенсивности свечения на УЗИ, уже сейчас учится телекинезу. Я засмеялся, и в этом смехе было всё: усталость, счастье, паника и бесконечная благодарность. За письмо, отправленное в прошлое. За поцелуй на кухне. За клубнику и золотые лепестки. За ту ночь у зеркала, которая подарила нам троих. Мы вышли из клиники, держась за руки. Впереди нас ждали долгие месяцы беременности, подготовка к приезду троих одновременно, расширение детской и, вероятно, продажа почки для покупки достаточного количества подгузников. Но всё это было потом. А сейчас, в этом моменте, мы просто были. Вместе. В нашей петле. Самой лучшей из всех возможных. (Две недели спустя. Сеул. Студия звукозаписи.) Я сидел за микшерным пультом, смотрел на экран и видел только одно: отражение Хёнджина в тёмном стекле монитора. Он стоял у микрофона, надев наушники, записывал гайд для нового трека. Обычный рабочий процесс. Ничего особенного. Кроме того, что у меня внутри горел пожар. Не просто желание — это было слишком мягкое слово. Это было животное, первобытное, всепоглощающее. Почему он облизывает губы вот так? Зачем он провёл рукой по шее, откидывая волосы? Кто разрешил этой чёртовой толстовке так сидеть на его плечах? — Феликс? — голос Чанбина пробился сквозь туман. — Ты слышал, что я сказал? Бридж, может, добавить басов? Я моргнул. Чанбин смотрел на меня с лёгким беспокойством. Сынмин рядом с ним тоже. Чан, кажется, что-то заподозрил — его взгляд скользнул от меня к Хёнджину и обратно. — Ага, — выдавил я. — Бас. Добавить. Конечно. Чанбин нахмурился, но продолжил. Я снова уставился на экран. Хёнджин снял наушники, поправил воротник. Его пальцы — боже, эти длинные, красивые пальцы — задержались на ткани на секунду дольше, чем нужно. Я представил эти пальцы на своей коже. Стоп. Нет. Мы в студии. Кругом люди. Прекрати. Он посмотрел в мою сторону. Просто скользнул взглядом. Но наши глаза встретились на долю секунды, и я увидел, как его бровь чуть приподнялась. Вопросительно. Настороженно. Я быстро отвернулся, делая вид, что увлечён настройками эквалайзера. Пульс — сто двадцать ударов в минуту. Щёки горят. В ушах шумит кровь громче, чем басы в наушниках. Что со мной? --- Три часа спустя. Дом. Лифт. Я прислонился спиной к прохладной металлической стене, пытаясь успокоить дыхание. Рядом стоял Хёнджин с пакетами продуктов (клубника, киви, что-то ещё, я не смотрел). В лифте пахло им, и этот запах заполнял всё пространство, проникал в лёгкие, оседал на языке. — Ты какой-то тихий сегодня, — сказал он, не глядя на меня. — Устал? — Нет, — ответил я, и мой голос прозвучал хрипло. — Не устал. Он повернул голову. Посмотрел на меня. В упор. И я понял, что он видит. Видит мой расширенный зрачок, взмокшие виски, то, как я вцепился в ремень сумки, словно это спасательный круг. — Феликс, — тихо сказал он. — Что происходит? Я открыл рот. Закрыл. Сглотнул. — Я не знаю. Я просто… — голос сорвался в шёпот. — Я не могу перестать думать о тебе. Всё время. Каждую секунду. Я смотрел на тебя в студии и представлял, как снимаю с тебя эту толстовку. Губами. Зубами. Лифт мягко остановился, двери открылись. Мы не двинулись с места. — И это не просто мысли, — выдохнул я. — Это… физически. Я чувствую тебя. Везде. Мне нужно, чтобы ты… я не знаю, что мне нужно. Но это сводит с ума. Он медленно, очень медленно, шагнул ко мне. Его рука легла на стену рядом с моей головой. Двери лифта попытались закрыться, но он выставил ногу, блокируя их. — Ты уверен? — его голос был низким, вязким. — Потому что если ты сейчас скажешь, что это просто гормоны, я… — Это не просто гормоны, — перебил я. — Это ты. Это всегда был ты. Просто сейчас… сейчас это как пожар. Я не могу работать. Не могу есть. Не могу спать. Я только и делаю, что представляю… Я не договорил. Он наклонился и поцеловал меня. Жёстко, требовательно, собственнически. Его рука скользнула в мои волосы, сжала розовые пряди, оттягивая голову назад, открывая шею. Я застонал ему в рот, чувствуя, как плавятся последние остатки самоконтроля. — Тогда, — прошептал он, отрываясь от моих губ ровно настолько, чтобы произнести это, — не работай. Не ешь. Не спи. Думай только об этом. Потому что я тоже схожу с ума. И мне плевать, гормоны это или новая суперспособность нашего трио. Он взял меня за руку и вытащил из лифта. Пакеты с продуктами остались на полу. Я даже не обернулся. --- Та же ночь. Спальня. Зеркало. Я лежал на спине, тяжело дыша, чувствуя, как по вискам стекает пот. Хёнджин нависал сверху, его тело было напряжённым, влажным, бесконечно родным. В комнате пахло нами — солёным, сладким, диким. — Ещё, — выдохнул я, обхватывая его ногами. — Мне нужно ещё. Он усмехнулся, но в этой усмешке не было насмешки — было только то же безумное пламя, что жгло меня изнутри. — Ты меня убьёшь, — прошептал он, входя глубже. — И я умру счастливым. Я зарылся пальцами в его волосы, притянул к себе, впился в губы. Наши отражения в зеркале напротив были размытыми, почти нереальными — два силуэта, сплетённые в один узел, движущиеся в древнем, как мир, ритме. — Я не могу насытиться тобой, — признался я в перерыве между поцелуями. — Прошло две недели, а я всё такой же… голодный. Даже хуже. Он остановился на мгновение, опираясь на локти, и посмотрел на меня сверху вниз. Его лицо было прекрасным в этом полумраке — влажное, раскрасневшееся, с глазами, в которых горели звёзды. — Доктор Альварес говорил, — сказал он, медленно, с трудом выталкивая слова, — что твоё тело теперь оптимизировано для размножения. Что каждая беременность усиливает… ну, репродуктивные функции. — Он усмехнулся. — Я думал, он имеет в виду только способность зачать. Но похоже, это касается и… желания зачать. Я закрыл глаза, чувствуя, как жар снова поднимается снизу живота. — Значит, это не пройдёт? — прошептал я. — Я буду таким… всегда? — Не знаю, — честно ответил он. — Но если ты будешь таким всегда, мы оба умрём от истощения через месяц. — Он поцеловал мой висок, мокрый от пота. — И это будет лучшая смерть в истории. Я рассмеялся, но смех тут же перешёл в стон, потому что он снова начал двигаться. Медленно, мучительно медленно, выбивая из меня последние остатки связной речи. — Хёнджин, — выдохнул я, впиваясь ногтями в его спину. — Пожалуйста. — Что? — его голос был дразнящим, почти невинным. — Скажи, чего ты хочешь. Я притянул его к себе, переворачиваясь сверху. Его удивлённый взгляд, его руки, тут же легшие мне на бёдра, его приоткрытые губы — всё это было моим. Моим. Моим. — Я хочу, — сказал я, медленно опускаясь на него, — чтобы ты перестал задавать вопросы. И делал то, что делаешь лучше всего. Доводил меня до грани. И забирал меня оттуда. Он улыбнулся. Той самой, редкой, сокровенной улыбкой, ради которой я был готов на всё. — Как скажешь, моя клубничка. Как скажешь. --- Два часа спустя. Та же спальня. Я лежал, уткнувшись лицом в его плечо, и чувствовал, как медленно возвращается способность соображать. Мои ноги всё ещё подрагивали. Кожа горела в местах его прикосновений. Волосы, наверное, стояли дыбом. — Я в лёгком ахуе, — честно признался я. Голос был сиплым, как после концерта. — Прошло всего две недели. Две недели с тех пор, как мы узнали о тройне. А я уже… — Уже разорил нас на бутылках воды и перегрел все кондиционеры в доме? — подсказал Хёнджин, поглаживая меня по спине. — Уже не могу смотреть на тебя без того, чтобы не представить тебя голым, — закончил я. — Я вчера чуть не сорвался в студии. Чанбин спросил про басы, а я думал о том, как ты кусаешь мою шею. Хёнджин хмыкнул. Его пальцы продолжали вычерчивать узоры на моей пояснице. — А сегодня в лифте? — Сегодня в лифте я думал о том, как ты кусаешь не только шею, — мрачно ответил я. — И чуть не прожёг взглядом дыру в твоей толстовке. Он засмеялся, прижимая меня крепче. — Бедный мой. Ты не виноват. Это всё наши маленькие десантники внутри тебя. Они уже сейчас управляют твоими гормонами. — Он поцеловал мою макушку. — И, судя по интенсивности, у нас растут трое очень, очень темпераментных детей. Я простонал в его плечо. — Они убьют меня ещё до рождения. — Не убьют, — уверенно сказал он. — Ты же у нас бессмертный. Почти. И потом, — его голос стал серьёзнее, — если станет совсем невмоготу, мы найдём способ. Медитацию, холодный душ, разгрузочные дни… Или просто запрёмся дома на неделю и выжжем это желание дотла. Я приподнял голову и посмотрел на него. — Ты серьёзно? Неделю? — Две, — поправил он, и в его глазах снова зажглись те самые опасные искры. — Если понадобится. Я улыбнулся. Впервые за последние две недели — расслабленно, без той лихорадочной одержимости, которая сжигала меня изнутри. — Договорились, — прошептал я. — Но сначала… дай мне пять минут. — Пять минут? — Чтобы отдышаться, извращенец. — Я ткнул его в грудь. — А потом продолжим. Он улыбнулся, притянул меня ближе, и мы лежали в тишине, слушая, как за окном шумит ночной Сеул. Где-то в соседней комнате спали Юн-Джи и Лиам. А внутри меня росли трое — те, кто, судя по всему, унаследовал не только магию своих родителей, но и их неуёмный, жадный до жизни темперамент. — Знаешь, — тихо сказал Хёнджин, — я думаю, у нас будут не просто дети. У нас будет целое поколение маленьких бунтарей. — Поколение, которое любит клубнику и киви? — сонно пробормотал я. — Поколение, которое знает, чего хочет. И умеет это получить. Как их папа. Я улыбнулся в темноту и закрыл глаза. Пять минут истекли. Желание снова поднималось во мне, тёплое, настойчивое, неутолимое. Я потянулся к нему, и он встретил меня на полпути. Это была наша новая реальность. Безумная, изнурительная, прекрасная. И я не променял бы её ни на какую другую петлю. (Продолжение. Та же ночь. Та же спальня.) Я лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как по всему телу разливается тяжелая, сладкая истома. Хёнджин рядом — его дыхание уже выровнялось, но рука всё ещё лежит на моём животе, пальцы лениво чертят круги на коже. Мы оба мокрые, липкие, обессиленные. И я… Я чувствую себя самым сексуальным мужчиной на планете. Эта мысль приходит неожиданно, но когда приходит — расправляет плечи, прогибает поясницу, заставляет улыбнуться в темноту. Я поворачиваю голову и смотрю на него. На его разметавшиеся по подушке волосы, на припухшие от поцелуев губы, на следы от моих ногтей на плече. Я оставил их. Я. Он весь — свидетельство того, что я желанен. Что он хочет меня так же сильно, как я его. Что эта бесконечная, ненасытная тяга — взаимна. — Хёнджин, — шепчу я. Мой голос всё ещё хриплый, низкий, чужой даже для меня самого. — Ммм? — он не открывает глаз, только улыбается уголком губ. — Я чертовски сексуален, — говорю я. Это не вопрос. Это констатация факта. Он открывает глаза. Медленно поворачивает голову. Смотрит на меня — и его улыбка становится шире, глубже, опаснее. — Только сейчас это заметил? — его голос такой же хриплый, как мой. — Я тебе об этом говорю с 2017 года. Я перекатываюсь на бок, подминая его под себя. Он позволяет, даже помогает — руки на моих бёдрах, пальцы впиваются в кожу. Я нависаю сверху, чувствуя, как его дыхание снова учащается, как подо мной снова закипает тот самый пожар. — Нет, — говорю я, медленно, смакуя каждое слово. — Ты говорил, что я «милый». «Сладкий». «Клубничка». — Я наклоняюсь, касаясь губами его ключицы, чувствуя, как он вздрагивает. — А я не просто милый. Я не просто сладкий. Я… Я поднимаю голову и смотрю ему прямо в глаза. В них — то самое, голодное, дикое, что отражается в зеркалах наших зрачков. — Я тот, от кого у тебя подкашиваются колени. Тот, из-за кого ты срываешь записи и забываешь слова. Тот, чьи розовые волосы ты вдыхал сегодня в лифте, делая вид, что просто поправляешь мне чёлку. Он сглатывает. Его зрачки расширены, дыхание поверхностное. — Ты видел, — шепчет он. — Я всё вижу, — усмехаюсь я. — Я вижу, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не смотрю в ответ. Как твой взгляд задерживается на моей шее, на ключицах, на пояснице. Как ты облизываешь губы, когда я в футболке без рукавов. — Я провожу пальцем по его нижней губе. — Я вижу, что ты голоден. Так же, как я. Он перехватывает мой палец губами, прикусывает. В его глазах — вызов. — И что ты с этим сделаешь? — шепчет он, не выпуская моего пальца. Я наклоняюсь и кусаю его в ответ. Не больно, но достаточно, чтобы он зашипел. Достаточно, чтобы между нами снова проскочила искра, от которой воздух в комнате становится густым, как мёд. — Сделаю то же, что всегда, — отвечаю я. — Буду брать тебя снова и снова, пока ты не перестанешь дышать. И потом ещё раз. И ещё. Потому что я могу. Потому что я — твоя одержимость. И ты — моя. Он переворачивает нас. Теперь он сверху, его бёдра зажимают мои, руки по обе стороны от моей головы. Его лицо — в нескольких сантиметрах от моего. — Ты не представляешь, — выдыхает он, и в его голосе — дрожь, которую он не может контролировать, — как сильно я тебя хочу. Не просто сегодня. Не просто после новости о тройне. Всегда. Каждую минуту каждой грёбаной секунды. Когда ты спишь, я смотрю на тебя и думаю: как мне повезло. Когда ты ешь эту дурацкую клубнику, облизывая пальцы, я готов трахнуть тебя прямо на кухонном столе. Когда ты злишься и сверкаешь своими розовыми волосами, я хочу схватить тебя за эти волосы и… Он замолкает, сглатывает, утыкается лбом в моё плечо. — Чёрт, — шепчет он. — Ты превратил меня в сексуально озабоченного подростка. Мне тридцать лет, у меня двое детей и ещё трое в производстве, а я смотрю на тебя в студии и забываю, как работает микрофон. Я смеюсь. И в этом смехе — нежность, и торжество, и дикое, пьянящее чувство власти. — Тридцать? — переспрашиваю я, зарываясь пальцами в его волосы. — Ты выглядишь на двадцать пять. Мы оба выглядим. И будем выглядеть всегда. — Я тяну его за волосы, заставляя поднять голову и посмотреть на меня. — Значит, у тебя есть вечность, чтобы быть сексуально озабоченным подростком. И я собираюсь использовать эту вечность по максимуму. Он смотрит на меня. Долго, изучающе. Потом его губы растягиваются в той самой улыбке — той, от которой у меня подгибаются колени. — Знаешь, что мне в тебе нравится больше всего? — спрашивает он. — Мои волосы? Моя задница? Мой голос? — Твоя уверенность, — говорит он. — То, как ты из забитого трейни, боящегося подойти ко мне, превратился в человека, который заявляет: «Я чертовски сексуален». И знаешь что? Ты прав. Ты не просто сексуален. Ты — самое прекрасное, что случалось со мной в этой жизни. И во всех других петлях, где мы не вместе, я, наверное, всю жизнь ищу тебя. Потому что никто, никто не сравнится с тобой. У меня перехватывает дыхание. Не от похоти — от этих слов. От того, как просто и честно он их говорит. — Хёнджин… — Я серьёзно, — перебивает он. — Ты говоришь, что чувствуешь себя желанным. Это потому что ты желанный. Самый желанный. Для меня. Навсегда. И если тебе нужно напоминать об этом каждые пять минут — я буду напоминать. Каждые пять минут. Каждый день. Всю вечность. Я притягиваю его к себе и целую. Медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, что не могу сказать словами. Благодарность. Любовь. Обещание. Когда мы отрываемся друг от друга, в комнате уже светает. За окном сереет небо, где-то вдалеке просыпаются птицы. Мы лежим, переплетённые, и я чувствую, как медленно, неохотно отпускает меня это безумное, жаркое напряжение. — Знаешь, — говорю я, глядя в потолок. — У меня никогда раньше не было такого. Чтобы я смотрел в зеркало и думал: «Вау, вот это да». Я всегда был… ну, собой. С комплексом по поводу веснушек, по поводу голоса, по поводу всего. — А теперь? — его пальцы лениво скользят по моему животу. — А теперь я смотрю на свои розовые волосы и думаю: это красиво. Смотрю на шрамы от растяжек после Лиама и думаю: это красиво. Смотрю на то, как ты смотришь на меня… — я поворачиваю голову и встречаю его взгляд, — и думаю: чёрт возьми, я, наверное, действительно что-то особенное. Он улыбается. — Ты не «что-то особенное». Ты — Феликс. Этого достаточно. Всегда было достаточно. Я закрываю глаза. Розовый свет моих волос мягко пульсирует в такт трём сердцебиениям внутри меня. И я чувствую — не просто уверенность. Я чувствую силу. Ту самую, которая позволила мне когда-то написать письмо себе в прошлое. Ту, которая позволила нам украсть у времени кусок вечности. Ту, которая теперь течёт в моих жилах, делая меня не просто желанным, а необходимым. Центром его вселенной. — Хёнджин, — шепчу я. — Ммм? — Ты только что говорил про вечность. — Да. — У тебя есть планы на ближайшие несколько миллиардов лет? Он приподнимается на локте, заглядывая мне в лицо. В его глазах — смех и любовь, смешанные в равных пропорциях. — Вообще-то, — говорит он, — я собирался провести их с тобой. И с нашей армией маленьких волшебников. И с клубникой. Много-много клубники. — Звучит как план, — улыбаюсь я. — Это не план, — поправляет он. — Это судьба. Он целует меня в лоб, и я чувствую, как внутри разливается тепло. Не то, жгучее и требовательное, что мучило меня последние две недели. А другое — глубокое, спокойное, бесконечное. Желание никуда не делось. Оно всё ещё здесь, пульсирует где-то на границе сознания, готовое вспыхнуть в любой момент. Но теперь рядом с ним — уверенность. Я желанен. Я — центр чьей-то вселенной. И чёрт возьми, это лучший кайф в моей жизни.Другая петля. 2017 год. Сеул, общежитие трейни. Она сидела на подоконнике в коридоре, обхватив колени руками, и смотрела на ночной город. Феликс. Единственная девушка среди сотен парней, проходивших прослушивание в этом месяце. Её приняли не за внешность — за голос. Низкий, глубокий, с хрипотцой, от которого мурашки бежали по коже. За то, как она двигалась. За то, как застенчиво улыбалась, опуская глаза. Она думала о доме. Об Австралии. О маме, которая плакала в аэропорту, но сказала: «Лети, Ли-Ли. Твоя мечта там». И о нём. О Хёнджине. Она видела его на прослушивании. Высокий, красивый, с глазами, которые смотрели сквозь тебя, словно ты стеклянный. Он танцевал так, что у неё перехватило дыхание. А потом, когда всё закончилось, их взгляды встретились на секунду. Всего на секунду. И она отвернулась, чувствуя, как горят щёки. Он даже не запомнит меня, — думала она. — Таких, как я, сотни. Шаги в коридоре. Она вздрогнула и повернула голову. Он стоял в трёх метрах от неё, в растянутой футболке и тренировочных штанах, с бутылкой воды в руке. Его волосы были влажными после душа, падали на глаза. Он смотрел на неё. Прямо. Не отрываясь. — Ты не спишь, — сказал он. Не вопрос — констатация. — Не сплю, — ответила она. Голос дрогнул. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Остановился у подоконника, глядя на неё сверху вниз. В лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора — прекрасным и пугающе неподвижным. — Я искал тебя, — сказал он. У неё остановилось сердце. — Зачем? Он не ответил. Вместо этого протянул руку — медленно, давая ей время отпрянуть — и убрал прядь волос с её лица. Его пальцы коснулись щеки. Всего на секунду. Но этого хватило, чтобы по её телу пробежала дрожь. — Ты плакала, — сказал он. — Нет, — соврала она. — Плакала, — повторил он. И убрал руку. — Я тоже плакал. В первую неделю. Думал, не справлюсь. Она смотрела на него, не веря. Этот холодный, безупречный мальчик — плакал? — И что ты сделал? — спросила она шёпотом. — Решил, что справлюсь. — Он пожал плечами. — И справился. Ты тоже справишься. Он развернулся, чтобы уйти. И тогда она сделала то, чего никогда не делала раньше. Она спрыгнула с подоконника и схватила его за запястье. — Подожди. Он замер. Не обернулся. Но и не убрал руку. — Как тебя зовут? — спросила она. — Я знаю, мы не представлялись. Но я… я запомнила твоё лицо. На прослушивании. Ты танцевал. И я подумала… Она запнулась. Слова застревали в горле. Он медленно повернулся. Его глаза — тёмные, глубокие — встретились с её. — Хёнджин, — сказал он. — Меня зовут Хёнджин. А тебя? — Феликс, — выдохнула она. — Феликс, — повторил он, и это имя в его устах прозвучало как музыка. — Красивое имя. Для красивой девушки. Она покраснела до корней волос. — Я… я не… — Красивая, — закончил он за неё. — Ты красивая. И талантливая. Я слышал, как ты поёшь. У тебя уникальный голос. Такой низкий, глубокий… — он сделал паузу. — Запоминающийся. Она не знала, что сказать. Воздух между ними стал плотным, почти осязаемым. — Я… спасибо, — выдавила она. — Не за что, — ответил он. И улыбнулся. Впервые за весь разговор. Улыбка изменила его лицо — сделала мягче, теплее, человечнее. — Увидимся завтра, Феликс. Он ушёл, а она осталась стоять в коридоре, прижимая руку к груди, где бешено колотилось сердце. --- Шесть месяцев спустя. Та же кухня. Та же клубника. Она зашла за водой и застала его врасплох. Он сидел за столом, положив голову на руки, и смотрел на тарелку с клубникой невидящим взглядом. Усталый. Красивый. Её. — Опять не спишь? — спросила она, ставя бутылку на стол. — Опять, — ответил он, не поднимая головы. — Ты тоже. — Я слышала, у тебя сегодня был тяжёлый день. — У всех тяжёлые дни. — Но у тебя — особенно. Он поднял голову и посмотрел на неё. Тени под глазами, растрёпанные волосы, но взгляд — всё такой же пронзительный. — Откуда ты знаешь? — Я… — она запнулась. — Я слежу за тобой. Наверное. Это глупо. — Это не глупо, — тихо сказал он. — Я тоже слежу за тобой. Она замерла. — Что? — Я слежу за тобой, — повторил он. — На тренировках. В столовой. Здесь, на кухне, когда ты думаешь, что никто не видит. Ты ешь киви с кожурой. И облизываешь пальцы. И улыбаешься во сне, когда дремлешь в комнате отдыха. — Ты… ты видишь меня во сне? — её голос сорвался на шёпот. Он встал. Обогнул стол. Остановился в шаге от неё. — Я вижу тебя везде, Феликс, — сказал он. — Я пытался не смотреть. Не думать о тебе. Но ты… ты как солнечный свет. Даже когда закрываешь глаза, он всё равно проникает сквозь веки. Она смотрела на него, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Неужели? Неужели этот холодный, неприступный мальчик, о котором вздыхала половина общежития, чувствует то же, что и она? — Я думала, — прошептала она, — ты даже не замечаешь меня. Он шагнул ближе. — Я замечаю. Каждый день. Каждую минуту. — Его голос был низким, напряжённым. — Я просто не знал, что с этим делать. Думал, это пройдёт. Но не проходит. Только становится сильнее. — Хёнджин… — Можно? — перебил он, протягивая руку к её лицу. — Я хочу… можно я… Она кивнула, не в силах произнести ни слова. Его пальцы коснулись её щеки. Мягко, почти невесомо. Затем скользнули вниз, к подбородку, приподнимая её лицо. Он смотрел на неё долго, словно запоминая каждую веснушку, каждую ресницу. — Ты такая красивая, — прошептал он. — Самая красивая девушка, которую я когда-либо видел. — Я не… — начала она, но он прижал палец к её губам. — Тсс. Дай мне сказать. — Он сделал вдох. — Я не умею говорить красиво. Не умею быть… мягким. Но с тобой я чувствую, что могу быть собой. Не идеальным трейни, не будущей звездой. Просто… собой. И мне это нравится. Ты мне нравишься. Больше, чем просто нравишься. Она смотрела на него, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Не грустные — счастливые. — Я тоже, — выдохнула она. — Ты мне тоже… больше чем просто нравишься. Он улыбнулся. И наклонился, касаясь губами её лба. Нежно, почти благоговейно. — Тогда, — прошептал он, — может, попробуем? Вместе? Я не знаю, что из этого выйдет. Но я хочу попробовать. С тобой. Она подняла руку и коснулась его щеки. Кожа под её пальцами была тёплой, чуть влажной от пота после тренировки. Живой. Настоящий. — Да, — ответила она. — Да, да, да. Он взял её руку в свою и поднёс к губам. Поцеловал каждый палец, не отрывая от неё взгляда. Потом потянулся к тарелке, взял самую крупную клубнику и протянул ей. — Первая клубника, — сказал он. — Для самой сладкой девушки в мире. Она взяла ягоду, откусила и рассмеялась сквозь слёзы. Сок брызнул, капля упала на подбородок. Он осторожно стёр её пальцем, а потом — не спрашивая разрешения — лизнул этот палец. — Сладкая, — сказал он. — Очень сладкая. Щёки у неё горели огнём. — Ты невозможный, — прошептала она. — Знаю, — улыбнулся он. — Но теперь я твой невозможный. --- 2027 год. Та же петля. Сеул, их дом. Она сидела за столом, глядя на положительный тест в своих руках. Две полоски. Яркие, чёткие. В соседней комнате Хёнджин укладывал спать их двухлетнего сына, напевая ту самую мелодию, которую сочинил для неё много лет назад. «Я не умею говорить красиво», — сказал он тогда на кухне. Но он научился. Для неё. Каждый день он говорил ей о своей любви — не словами, а делами. Взглядами. Прикосновениями. Клубникой по утрам. Она положила руку на ещё плоский живот и улыбнулась. — У нас будет девочка, — прошептала она. — Я знаю. В дверях появился Хёнджин. Он посмотрел на тест, потом на неё. Его лицо медленно озарилось той самой, редкой, сокровенной улыбкой. — Ещё один? — тихо спросил он. — Ещё одна, — поправила она. — Девочка. Он подошёл, опустился перед ней на колени и прижался щекой к её животу. — Привет, малышка, — прошептал он. — Это твой папа. Тот самый, который когда-то боялся даже подойти к твоей маме. А теперь не представляет жизни без неё. — Он поднял голову и посмотрел на Феликс. — И без тебя. И без твоего брата. Вы — моя вселенная. Она запустила пальцы в его волосы, чувствуя, как слёзы счастья текут по щекам. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я люблю тебя больше, — ответил он. — В этой жизни и во всех других. --- Та же петля. 2035 год. Она стояла у зеркала, разглядывая морщинки вокруг глаз. Первые, едва заметные. Признак того, что время идёт. Что они стареют — нормально, по-человечески, без магии и вечной молодости. И это было прекрасно. — О чём задумалась? — Хёнджин подошёл сзади, обнял её за талию. Его волосы тоже тронула седина. Он всё ещё был красив — другой, зрелой красотой. — О том, — ответила она, глядя на их отражение, — что в какой-то другой жизни мы, наверное, бессмертны. У нас куча детей с суперспособностями. И розовые волосы. Он усмехнулся, касаясь губами её виска. — Звучит безумно. — Звучит прекрасно, — поправила она. — Но знаешь что? — Что? — Я не хотела бы другой жизни. Только эту. Где мы стареем вместе. Где наши дети вырастают и рожают своих детей. Где каждую морщинку на твоём лице я помню, потому что была рядом, когда она появилась. Он повернул её к себе, взял лицо в ладони. — Ты всё ещё самая красивая девушка в мире, — сказал он. — Даже с морщинками. Особенно с ними. — Врёшь, — улыбнулась она. — Никогда не врал, — серьёзно ответил он. — Только тебе. И только правду. Она потянулась к нему и поцеловала. Медленно, нежно, зная, что впереди у них ещё много таких поцелуев. Много лет. Много морщинок. В другой петле они были бессмертны. В другой — никогда не встретились. В третьей — разминулись навсегда. Но в этой, самой обычной, самой человеческой петле, у них была вечность. Не та, что измеряется миллиардами лет. А та, что измеряется любовью. И этой вечности им было достаточно.Другая петля. 2017 год. Сеул, общежитие трейни. Кухня. Поздний вечер. Феликс стоял в дверях, сжимая в руках бутылку воды, и смотрел на Хёнджина. Тот сидел за столом, перед ним — тарелка с клубникой. Лунный свет падал на его лицо, делая его почти нереальным, высеченным из мрамора и тоски. Подойди. Скажи что-нибудь. Просто сделай шаг. Но ноги не слушались. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Он вспомнил тот взгляд на прослушивании — холодный, пронзающий насквозь. Вспомнил, как потом, в коридоре, Хёнджин прошёл мимо, даже не взглянув в его сторону. Кто он такой, чтобы подойти к такому, как Хёнджин? Неуклюжий, прыщавый подросток из Австралии, который ещё корейский толком не выучил. Он даже имени моего не знает. Зачем я ему? Феликс развернулся и почти бегом бросился прочь от кухни. От клубники. От него. Он не видел, как Хёнджин поднял голову на звук шагов. Как его глаза — тёмные, усталые — скользнули по пустому дверному проёму. Как он снова опустил взгляд на клубнику, и его лицо исказила горькая усмешка. Опять показалось. Конечно, показалось. Кому я нужен. --- 2018 год. Сеул. Коридор компании. Феликс шёл, уткнувшись в телефон, и врезался в кого-то твёрдого и неподвижного, как скала. Поднял голову — и замер. Хёнджин. Стоит в полуметре, смотрит на него сверху вниз. В его взгляде — не раздражение, не холод. Что-то другое, чего Феликс не умеет расшифровать. — Извини, — выдохнул он, отступая на шаг. — Я не смотрел… — Ты всегда не смотришь, — перебил Хёнджин. Голос низкий, ровный, без тени улыбки. — Когда я рядом, ты смотришь куда угодно, только не на меня. У Феликса пересохло во рту. — Я… я не… — Не надо, — Хёнджин сделал шаг вперёд. Теперь между ними меньше полуметра. — Не говори, что это не так. Я вижу. Я всё вижу. — Что ты видишь? — выдохнул Феликс. Хёнджин наклонился ближе. Его шёпот обжёг ухо: — Что ты боишься. И что ты не хочешь бояться. Я прав? Феликс не мог кивнуть. Не мог пошевелиться. Воздух кончился. — Я не знаю, почему ты сбежал тогда, на кухне, — продолжил Хёнджин, не повышая голоса. — Не знаю, что тебя испугало. Но знаешь что? Мне плевать. Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо Феликса. Его глаза горели. — Потому что я не сбегу. И не позволю тебе бегать от меня вечно. — Хёнджин… — голос Феликса сорвался. — Молчи, — перебил тот. — Слишком долго я ждал. Слишком долго ты прятался. Теперь я говорю, а ты слушаешь. Он взял Феликса за запястье — крепко, не давая вырваться. — Ты мне нравишься. Не просто нравишься. Ты — всё, о чём я думаю, каждую чёртову минуту, с того самого дня, как увидел тебя на прослушивании. Твой голос, твоя улыбка, твоя дурацкая привычка есть киви с кожурой. Я схожу с ума, Феликс. И если ты сейчас развернёшься и уйдёшь, я… — он сглотнул, — я буду ждать. Потому что я умею ждать. Но лучше бы ты не уходил. Феликс смотрел на него, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Этот холодный, неприступный принц, о котором мечтает половина компании, говорит ему такие слова? Ему? Неуклюжему австралийскому кенгурёнку с вечно красными ушами? — Но… почему я? — выдавил он. — Ты мог бы выбрать кого угодно. Кого-то лучше, красивее, талантливее… — Заткнись, — Хёнджин шагнул вплотную, сокращая расстояние до нуля. — Просто заткнись, хорошо? Ты не понимаешь? Я не хочу «кого угодно». Я хочу тебя. Только тебя. И я устал это скрывать. Он взял лицо Феликса в ладони — резко, но не грубо, заставляя смотреть в глаза. — Сейчас я задам тебе вопрос, и ты ответишь честно. Без «я не знаю», без «мне нужно подумать». Ты хочешь быть со мной? Да или нет? Феликс смотрел в его глаза — тёмные, глубокие, полные такой отчаянной надежды, что у него сжалось сердце. Этот мальчик, такой сильный и холодный снаружи, внутри оказался таким же напуганным, таким же жаждущим любви, как и он сам. — Да, — выдохнул Феликс. — Да, я хочу. И тогда Хёнджин улыбнулся. Впервые за всё время Феликс видел эту улыбку — настоящую, открытую, счастливую. Она осветила его лицо, сделав его самым прекрасным зрелищем в мире. — Наконец-то, — прошептал Хёнджин. — Чёрт возьми, наконец-то. Он наклонился и поцеловал Феликса. Прямо в коридоре, где каждую секунду мог кто-то пройти. Прямо под камерами наблюдения. Прямо там, где начиналась их кража — не робкая и неуверенная, а смелая, требовательная, без права на отступление. --- 2020 год. День дебюта. За кулисами. Феликс трясся от волнения, в сотый раз проверяя микрофон. Завтра их группа выйдет на сцену впервые. Завтра начнётся настоящая жизнь. Он боялся до дрожи в коленях. — Эй, — тихий голос сзади, тёплая ладонь на пояснице. Хёнджин. — Дыши. — Я дышу, — соврал Феликс. — Нет, не дышишь. Ты уже минуту стоишь с застывшим воздухом в лёгких. Феликс обернулся. Хёнджин смотрел на него — спокойно, уверенно. В его взгляде не было ни тени сомнения. — А ты не волнуешься? — спросил Феликс. — Волнуюсь, — честно ответил Хёнджин. — Но потом смотрю на тебя и понимаю, что всё будет хорошо. Потому что ты рядом. — Это не работает как успокоение, — пробормотал Феликс, но губы уже растягивались в улыбке. — Работает, — возразил Хёнджин. — Просто ты не замечаешь. Смотри. Он взял телефон, открыл камеру и направил на Феликса. — Что ты… — Смотри, — повторил Хёнджин. На экране было лицо Феликса. Бледное, с тёмными кругами под глазами, но… улыбающееся. Уже улыбающееся. Просто от того, что Хёнджин рядом. — Видишь? — тихо сказал Хёнджин. — Ты уже спокоен. Ты просто ещё не понял. Он убрал телефон и взял руку Феликса в свою. — Мы справимся. Вместе. Я не позволю тебе упасть. А если упадёшь — поймаю. Обещаю. Феликс сжал его пальцы. Страх никуда не делся, но теперь рядом с ним было что-то большее. Уверенность. Вера. Любовь. — Спасибо, — прошептал он. — За то, что не дал мне сбежать тогда. Хёнджин усмехнулся. — Ты бы и не сбежал. Я бы не позволил. --- 2025 год. Та же петля. Сеул, их первый совместный контракт на квартиру. Феликс стоял посреди пустой гостиной, разглядывая голые стены. Коробки с вещами громоздились в углу. Пахло краской и деревом. Пахло началом. — Ну что, нравится? — Хёнджин подошёл сзади, обнял за плечи. — Не знаю, — честно ответил Феликс. — Ещё не привык. — Привыкнешь. Это теперь наш дом. — Наш, — повторил Феликс, пробуя слово на вкус. — Странно звучит. — Хорошо странно или плохо странно? — Хорошо. Очень хорошо. Хёнджин развернул его к себе. — Тогда давай сделаем это официально. — Он достал из кармана маленькую бархатную коробочку и опустился на одно колено. У Феликса остановилось сердце. — Хёнджин… ты… — Я, — перебил Хёнджин, открывая коробочку. Внутри лежали два простых серебряных кольца. Без камней, без пафоса. Просто гладкий, холодный металл. — Я не умею говорить красиво. Никогда не умел. Но я умею обещать. Обещаю быть рядом. Всегда. В болезни и здравии, в успехе и провалах, в молодости и старости. Обещаю забирать тебя из студии, когда ты забываешь поесть. Обещаю слушать твои демки даже в три часа ночи. Обещаю есть твоё киви с кожурой и делать вид, что мне нравится. Феликс смеялся и плакал одновременно. — Обещаю, — продолжал Хёнджин, — что никогда не дам тебе усомниться в том, что ты нужен мне. Потому что ты — всё, что мне нужно. И если ты позволишь, я проведу с тобой всю жизнь, какая бы она ни была. Ты согласен? Феликс упал на колени рядом с ним, обхватил его лицо руками и поцеловал. Солёный поцелуй, пахнущий слезами и счастьем. — Да, — выдохнул он в губы Хёнджина. — Да, чёрт возьми, да. Тысячу раз да. Хёнджин надел кольцо ему на палец — холодный металл скользнул по коже, нагреваясь от тепла тела. Потом протянул второе кольцо Феликсу, и тот, всё ещё всхлипывая, надел его на палец Хёнджина. — Теперь ты мой, — сказал Хёнджин. — Официально. — Я всегда был твой, — ответил Феликс. — С той самой минуты, как увидел тебя на прослушивании. Просто боялся признаться. — Знаю, — Хёнджин прижал его к себе, зарываясь лицом в волосы. — Но я же сказал: я умею ждать. — Ты не ждал. Ты взял всё в свои руки. — Потому что ты того стоил. И всегда стоишь. --- 2027 год. Та же петля. Та же кухня. Та же клубника. Феликс сидел за столом, глядя на тарелку с ягодами. Рядом — положительный тест на беременность. Две полоски. Яркие, чёткие. Он всё ещё не мог поверить. Они не планировали. Думали, ещё рано. Думали, сначала карьера, потом дом, потом… А потом случилось это. Маленькое чудо, которое росло внутри него. — Ты здесь, — голос Хёнджина из дверного проёма. Тёплый, чуть сонный. — А я проснулся, а тебя нет. Феликс обернулся. Хёнджин стоял в пижамных штанах и растянутой футболке, с взлохмаченными волосами и улыбкой на губах. Самый красивый мужчина на свете. — Иди сюда, — позвал Феликс. Голос дрогнул. Хёнджин мгновенно насторожился. Подошёл, сел рядом, взял его за руку. — Что случилось? Ты бледный. Плохие новости? — Хорошие, — выдохнул Феликс. — Очень хорошие. Он протянул тест. Хёнджин смотрел на две полоски долго, очень долго. Его лицо медленно менялось — от непонимания к осознанию, от осознания к потрясению, от потрясения к чему-то огромному, светлому, что невозможно выразить словами. — Это… мы? — прошептал он. — Мы, — кивнул Феликс. — Ты будешь папой. Хёнджин опустил тест на стол, поднял на Феликса глаза — и Феликс увидел в них слёзы. Впервые за восемь лет знакомства. Хёнджин плакал. — Я… — начал он и замолчал, сглатывая ком в горле. — Я не знаю, как быть папой. Я не умею. Я испорчу всё, я… — Эй, — Феликс взял его лицо в ладони, заставляя смотреть на себя. — Помнишь, что ты сказал мне в день дебюта? — Что? — «Я не позволю тебе упасть. А если упадёшь — поймаю». — Феликс улыбнулся. — Так вот, теперь моя очередь ловить тебя. И я поймаю. Обещаю. Хёнджин смотрел на него, и слёзы всё текли по щекам. — Ты правда думаешь, у нас получится? — Я не думаю, — твёрдо сказал Феликс. — Я знаю. Потому что у нас есть мы. А с нами ничего не страшно. Хёнджин притянул его к себе и уткнулся лицом в плечо. Его плечи тряслись — он плакал, не скрываясь, не стесняясь. Феликс гладил его по голове, чувствуя, как его собственные слёзы капают на взлохмаченные волосы. — Спасибо, — прошептал Хёнджин в его плечо. — За то, что не сбежал тогда. За то, что поверил мне. За то, что остался. — Я никуда не уйду, — ответил Феликс. — Никогда. --- 2035 год. Та же петля. Парк, детская площадка. Феликс сидел на скамейке, наблюдая, как их семилетний сын гоняет мяч с другими детьми. Солнце пробивалось сквозь листву, падало тёплыми пятнами на траву. Рядом — Хёнджин, его рука в руке Феликса, привычная тяжесть, успокаивающая и родная. — Смотри, — сказал Хёнджин, кивая на сына. — У него твоя улыбка. — И твой упрямый подбородок, — добавил Феликс. — Бедный ребёнок. — Повезло ребёнку. Хёнджин усмехнулся, сжал пальцы. — Знаешь, о чём я иногда думаю? — О чём? — О той ночи на кухне. Когда ты стоял в дверях, а потом развернулся и ушёл. Я видел тебя. Чувствовал, что ты там. А когда ты исчез, я подумал: «Всё, упустил. Больше не подойдёт». Феликс молчал, слушая. — А потом, в коридоре, когда я наконец поймал тебя… — Хёнджин покачал головой. — Я боялся, что ты снова сбежишь. Что скажешь «нет». Что я не справился с собственным сердцем, а ты разобьёшь его в одну секунду. — Но я не разбил, — тихо сказал Феликс. — Не разбил, — согласился Хёнджин. — Ты взял его в свои руки и сказал «да». И с тех пор я каждый день благодарю тебя за это. Феликс повернулся к нему. За эти годы Хёнджин почти не изменился — может, пара морщинок у глаз, может, седина на висках. Но взгляд остался тем же. Тёмным, глубоким, полным любви. — Ты когда-нибудь жалеешь? — спросил Феликс. — Что выбрал меня? Что не дал уйти? — Ни разу, — ответил Хёнджин без тени сомнения. — И никогда не пожалею. Он поднёс руку Феликса к губам и поцеловал обручальное кольцо. — Ты — лучшее, что случилось в моей жизни. В этой петле, в других петлях, во всех вселенных. Ты — мой выбор. Всегда. Феликс улыбнулся, чувствуя, как теплеет внутри. — Тогда, — сказал он, — давай останемся здесь. В этой петле. Вместе. — Навсегда? — спросил Хёнджин. — Навсегда, — ответил Феликс. И солнце светило, и дети играли, и жизнь продолжалась — обычная, человеческая, бесконечно ценная. Потому что в этой петле, где Феликс струсил, но Хёнджин взял всё в свои руки, они всё равно нашли друг друга. И это было главное чудо.Другая петля. 2017 год. Сеул, общежитие JYP. Измерение «Альфа/Омега». Мир пах феромонами. Это было первое, что ощутил Феликс, переступив порог общежития. Тяжёлый, сладковатый запах альф, терпкий, дразнящий — омег. В воздухе висело постоянное напряжение, невидимая борьба за иерархию, за право доминировать. Феликс был омегой. Он знал это с четырнадцати лет — по первой течке, заставшей его врасплох в школьном туалете. Знал по тому, как альфы в австралийской школе косились на его тонкую талию, широкие бёдра, мягкие черты лица. Знал по тому, как мама, сама бета, сжимала его руку и шептала: «Будь осторожен, Ли-Ли. Мир жесток к таким, как ты». Он думал, что в Корее, в мире музыки, это не будет иметь значения. Думал, талант важнее вторичных половых признаков. Он ошибался. — Новенький? — раздался низкий, вибрирующий голос за спиной. — Омега. Феликс обернулся и замер. Перед ним стоял Хёнджин. Высокий, широкоплечий, с идеальной осанкой и взглядом, который прожигал насквозь. Его запах ударил в ноздри — сандал, мускус, что-то дымное и опасное. Запах чистокровного альфы. Не просто альфы — альфы высшего ранга. Феликс инстинктивно сделал шаг назад, прижимая сумку к груди, словно щит. Его собственный запах — клубника, киви, что-то сладкое и беззащитное — мгновенно заполнил пространство, выдавая панику. — Не бойся, — Хёнджин склонил голову, разглядывая его с любопытством. — Я не кусаюсь. — Я и не боюсь, — выдохнул Феликс, хотя голос предательски дрожал. Хёнджин усмехнулся. Усмешка была лёгкой, почти тёплой. — Врёшь. Но ничего. Привыкнешь. Он прошёл мимо, даже не обернувшись. А Феликс остался стоять в коридоре, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и проклиная свою омежью сущность, которая реагировала на этого альфу быстрее, чем разум. --- Шесть месяцев спустя. Та же кухня. Та же клубника. Феликс не должен был здесь находиться. У него начиналась течка — через день, может, через два. Он чувствовал первые признаки: тянущая боль внизу живота, чувствительная кожа, запахи, обострившиеся до предела. В такие дни омегам полагалось сидеть в блокированных комнатах, принимать подавители и не высовываться. Но подавители кончились, а аптека закрылась. И Феликс, думая, что в час ночи общежитие пусто, выскользнул на кухню за водой. Хёнджин сидел за столом. Перед ним — тарелка с клубникой. Он не ел. Просто смотрел на ягоды, и в его лице было что-то такое… потерянное. Человеческое. Не альфа-властное, не доминирующее. — Ты, — сказал он, не поднимая головы. — Пахнешь. Феликс застыл, чувствуя, как кровь отливает от лица. Его запах — сладкий, призывный — заполнял кухню, несмотря на все его попытки его подавить. — Я… прости. Я сейчас уйду. — Не уходи. Хёнджин поднял голову. Его глаза были тёмными, расширенными, но в них не было того опасного блеска, которого Феликс боялся. В них была… усталость. И что-то ещё, чему Феликс не мог подобрать названия. — Ты всегда уходишь, — сказал Хёнджин. — Когда я рядом, ты исчезаешь. Почему? — Потому что ты альфа, — выдохнул Феликс. — А я омега. И я не хочу… не хочу быть для тебя просто… Он не договорил. — Просто кем? — голос Хёнджина был тихим, напряжённым. — Просто течкой? Просто возможностью подчинить? Ты правда так думаешь? Феликс молчал, вцепившись в бутылку с водой. — Я не такой, — сказал Хёнджин. — Да, я альфа. Да, я чувствую твой запах. Всегда. Каждую секунду, с того дня, как ты вошёл в это здание. — Он сглотнул. — И это сводит меня с ума. Но не так, как ты думаешь. Он встал. Медленно, осторожно, словно боялся спугнуть дикого зверька. — Я не хочу подчинять тебя. Я хочу… я хочу узнать тебя. Не как омегу. Как человека. Как Феликса. Который ест киви с кожурой. Который засыпает в студии под свои демки. Который улыбается во сне и пахнет клубникой. Он сделал шаг вперёд. — Я не кусаюсь, — повторил он слова, сказанные полгода назад. — И никогда не укушу без разрешения. Но если ты позволишь… если ты захочешь… Он протянул руку. Ладонью вверх. Не требовательно, не властно. Приглашение. — Я не знаю, что из этого выйдет, — сказал Хёнджин. — Мы в разных весовых категориях. Я — альфа, ты — омега. У нас разные судьбы, разные ожидания. Но я готов попробовать. Если ты тоже. Феликс смотрел на его ладонь. На эти длинные, красивые пальцы, которые могли бы сломать его одним движением, но лежали открыто и беззащитно. — Ты правда… — голос сорвался. — Ты правда видишь во мне не просто… — Не просто, — перебил Хёнджин. — Ты для меня никогда не был «просто». Ты был — всё. С самого начала. Феликс шагнул вперёд. Его рука легла в ладонь Хёнджина — маленькая, дрожащая, доверчивая. — Я боюсь, — прошептал он. — Я всегда боюсь. Что будет, если… — Если что? — Хёнджин осторожно сжал его пальцы. — Если ты окажешься слишком идеальным, — выдохнул Феликс. — И я не смогу тебя отпустить. Хёнджин улыбнулся. Та улыбка, редкая, сокровенная, от которой у Феликса подкосились колени. — А кто сказал, что я хочу, чтобы ты меня отпускал? --- 2019 год. Измерение «Альфа/Омега». Комната Феликса. Течка накрывала медленно, волнами. Феликс лежал на кровати, сжимая в руках подушку, и пытался дышать. Запах — его собственный, призывный, отчаянный — заполнил комнату, просачивался под дверь, плыл по коридору. Он знал, что Хёнджин почувствует. Знал, что придёт. Боялся и ждал одновременно. Стук в дверь. Тихий, но настойчивый. — Феликс. Открой. Голос Хёнджина был низким, сдавленным. Альфа внутри него сражался с контролем — Феликс слышал это по едва уловимой дрожи. — Я… не могу, — выдохнул он в подушку. — Я не хочу, чтобы ты видел меня таким. — Таким? — дверь приоткрылась. Хёнджин вошёл — медленно, давая время возразить. — Каким? — Слабым. Неконтролируемым. Жалким. Хёнджин опустился на край кровати. Его рука легла на плечо Феликса — осторожно, невесомо. — Ты не слабый. Не жалкий. — Он помолчал. — Ты самый сильный человек, которого я знаю. Потому что каждый день, несмотря на то, как мир относится к омегам, ты встаёшь и идёшь к своей мечте. Это не слабость. Это мужество. Феликс перевернулся на спину, глядя на него затуманенными глазами. — Но сейчас я… мне нужно… — Знаю, — перебил Хёнджин. Его пальцы гладили плечо Феликса, успокаивая, замедляя бешеный пульс. — И я здесь. Я не уйду. Но я не сделаю ничего, чего ты не захочешь. Только то, что ты мне позволишь. — А если я позволю всё? — прошептал Феликс. Взгляд Хёнджина потемнел. Его альфа-сущность рвалась наружу, но он сдерживал её с видимым усилием. — Тогда, — сказал он, — я позабочусь о тебе. Так, как ты заслуживаешь. Он наклонился и поцеловал Феликса. Мягко, почти невесомо. И в этом поцелуе не было требования, только обещание. — Я здесь, — прошептал он между поцелуями. — Я всегда буду здесь. Только скажи слово. Феликс обхватил его шею руками, притягивая ближе. — Останься, — выдохнул он. — Пожалуйста. Останься. Хёнджин остался. --- 2022 год. Измерение «Альфа/Омега». Сцена. День дебюта. Они выходили на сцену впервые — восемь мальчишек, дрожащих от страха и адреналина. Феликс сжимал микрофон так сильно, что побелели костяшки. Его запах — клубника, киви, паника — заполнил пространство гримёрки. — Дыши, — голос Хёнджина в ухо. Рука на пояснице — привычная тяжесть, успокаивающая. — Ты справишься. — А если я опозорюсь? Если упаду? Если забуду слова? — Тогда упадёшь — я поймаю, — спокойно ответил Хёнджин. — Забудешь слова — я подпою. Опозоришься — значит, будем позориться вместе. Феликс обернулся к нему. — Почему ты всегда так уверен в нас? Хёнджин улыбнулся — той улыбкой, от которой у Феликса слабели колени. — Потому что я знаю, кого выбрал. И ни разу не пожалел. Он протянул руку, поправил микрофон на поясе Феликса. Его пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно. — А теперь иди и покажи им, какой ты на самом деле. Не омега. Не слабый. А лучший танцор, которого я когда-либо видел. Феликс выдохнул. Страх не исчез, но отступил, давая место чему-то другому. Уверенности. Вере. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — ответил Хёнджин. — Ты сам всё умеешь. Я просто напоминаю. --- 2025 год. Измерение «Альфа/Омега». Их квартира. — Я хочу официально пометить тебя, — сказал Хёнджин. Феликс замер, забыв, как дышать. Метка — не просто укус. Это публичное заявление, юридический статус, связь, которую почти невозможно разорвать. Для омеги — высшее доверие. Для альфы — высшая ответственность. — Ты уверен? — спросил он, слыша, как дрожит голос. — Уверен, — без тени сомнения ответил Хёнджин. — Я хочу, чтобы весь мир знал: ты мой. А я твой. Не по принуждению, не по инстинкту. По любви. — Но твоя карьера… твоя семья… они ожидают, что ты выберешь альфу или бету. Не омегу. — Мне плевать, что они ожидают, — жёстко сказал Хёнджин. — Я выбираю тебя. Только тебя. Всегда. Феликс смотрел на него, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Этот альфа — самый сильный, самый доминантный из всех, кого он встречал — стоял перед ним на коленях, глядя снизу вверх, и ждал разрешения. — Тогда, — выдохнул Феликс, — сделай это. Хёнджин придвинулся ближе. Его губы коснулись шеи Феликса — там, где билась голубая жилка. Поцелуй, долгий и нежный. А потом — укус. Острый, чистый, безболезненный. Феликс вскрикнул — не от боли, от чувства наполненности. Его запах смешался с запахом Хёнджина, их феромоны переплелись, создавая новый, уникальный аромат. Клубника и сандал. Сладкое и дымное. Омега и альфа. — Теперь, — прошептал Хёнджин, зализывая ранку, — ты мой. Официально. — Я всегда был твой, — ответил Феликс. — С той самой минуты, как ты протянул мне руку на кухне. — Знаю, — Хёнджин улыбнулся. — Но теперь это знает весь мир. --- 2027 год. Измерение «Альфа/Омега». Клиника. Феликс смотрел на экран УЗИ, чувствуя, как рука Хёнджина сжимает его пальцы до хруста. На экране — крошечная точка, пульсирующая ровным, сильным ритмом. — Наш ребёнок, — выдохнул Хёнджин. — У нас будет ребёнок. — Ты рад? — осторожно спросил Феликс. Он знал, что некоторые альфы не воспринимают всерьёз детей от омег. Считают их слабыми, неполноценными. Хёнджин повернулся к нему, и в его глазах стояли слёзы. — Рад? — переспросил он. — Феликс, я… я никогда не был так счастлив. Это наш ребёнок. Твой и мой. Нас. Он опустился на колени прямо посреди кабинета, прижался щекой к животу Феликса. — Привет, малыш, — прошептал он. — Это твой папа. Тот, который обещал твоему другому папе никогда не кусать его без разрешения. И сдержал обещание. Почти всегда. Феликс рассмеялся сквозь слёзы, запуская пальцы в его волосы. — Ты невозможный. — Знаю. Но теперь ты мой невозможный навсегда. И этот маленький — тоже. --- 2035 год. Измерение «Альфа/Омега». Дом, детская комната. Феликс сидел в кресле-качалке, держа на руках их восьмилетнюю дочь. У неё были его веснушки и его улыбка, но характер — Хёнджина. Упрямый, требовательный, но бесконечно любящий. — Пап, — сонно пробормотала девочка, — а правда, что ты омега? — Правда, — ответил Феликс. — А папа Хёнджин — альфа? — Да. — А это значит, что он сильнее тебя? Феликс улыбнулся, глядя на дверь, где стоял Хёнджин, опершись плечом о косяк. Их взгляды встретились. — Нет, малышка, — тихо сказал Феликс. — Это значит только то, что у него другая биология. Но сила не в том, кто кого сильнее. Сила в том, чтобы быть рядом, когда нужен. Защищать, когда страшно. И любить — всегда, несмотря ни на что. — А вы с папой Хёнджином так делаете? — Каждый день, — ответил Феликс. — Каждый день. Девочка зевнула и закрыла глаза. Феликс осторожно переложил её в кроватку, укрыл одеялом с вышитыми клубничками. — Ты так и не сказал ей, — тихо сказал Хёнджин, когда они вышли в коридор. — Что я не просто омега? Что я её отец так же, как и ты? — Да. Феликс повернулся к нему. — Потому что это не важно. Важно, что мы семья. Что мы вместе. Что каждый вечер я засыпаю в твоих объятиях, а каждое утро просыпаюсь от твоего поцелуя. Всё остальное — просто слова. Хёнджин обнял его, прижал к себе. — Я люблю тебя, — сказал он. — В этой жизни и во всех других. — И я тебя, — ответил Феликс. — В этой петле и во всех остальных. И за окном шумел Сеул, и в детской спала их дочь, и мир, жестокий к омегам и альфам, на одно мгновение стал добрее. Потому что в нём была любовь. Не подчинённая инстинктам, не ограниченная иерархией. Просто любовь. Та, что сильнее любой биологии.Другая вселенная. 2027 год. Сеул, кафе «Клубника». Феликс вошёл, стряхивая капли дождя с куртки. В кафе пахло выпечкой, кофе и чем-то сладким, ягодным. Он заказал американо и сел у окна, наблюдая, как по стеклу стекают потоки воды. Ему было двадцать семь. Двадцать семь лет, из которых пятнадцать он отдал музыке. Дебют, слава, миллионы фанатов, мировые туры. А теперь — тишина. Перерыв. Пауза, которую он взял, чтобы понять, кто он без сцены, без микрофона, без света софитов. Он устал. Не физически — душевно. От вечного бега, от необходимости быть идеальным, от одиночества в переполненных залах. — Здесь занято? Голос был низким, спокойным, с лёгкой хрипотцой. Феликс поднял голову. Мужчина стоял напротив, держа в руках чашку чёрного кофе. Высокий, широкоплечий, с тронутыми сединой висками и глубокими морщинками у глаз. Красивый. Не той юношеской, гладкой красотой, к которой Феликс привык в индустрии, а зрелой, уверенной, спокойной. — Нет, свободно, — ответил Феликс, чувствуя, как почему-то дрогнул голос. Мужчина сел напротив. Их взгляды встретились — и Феликсу показалось, что он проваливается в тёмную, тёплую глубину. Сердце пропустило удар. — Вы кого-то ждёте? — спросил мужчина. — Нет. Просто… прячусь от дождя. — Хорошее место для этого. Здесь лучшая клубничная выпечка в городе. — Я не сладкоежка, — улыбнулся Феликс. — Но, может, стоит попробовать. Мужчина улыбнулся в ответ. И эта улыбка — редкая, сокровенная — осветила его лицо, сделав его почти мальчишеским. — Хёнджин, — сказал он, протягивая руку через стол. — Феликс, — ответил тот, вкладывая свою ладонь в его. Пожатие было тёплым, уверенным. И чуть более долгим, чем требовали приличия. --- Две недели спустя. Тот же город, другая встреча. — Ты всегда здесь сидишь? — спросил Хёнджин, ставя перед Феликсом чашку американо. — Не всегда. Только когда хочу спрятаться от мира. — И часто ты хочешь спрятаться? — Чаще, чем хотелось бы. Хёнджин кивнул, словно понимая. Он не задавал лишних вопросов, не пытался копаться в душе. Он просто был рядом — тихий, надёжный, присутствующий. — Можно спросить? — нарушил тишину Феликс. — Да. — Сколько тебе лет? — Тридцать пять. Феликс задержал дыхание. Восемь лет разницы. Для кого-то — пропасть. Для него — почему-то нет. — Тебя это смущает? — спросил Хёнджин без тени обиды. — Нет. Наоборот. — Феликс помолчал. — Мне кажется, ты знаешь что-то, чего я ещё не знаю. И мне хочется у тебя этому научиться. Хёнджин посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Я не мудрец, — сказал он. — Я просто дольше живу. Дольше ошибаюсь. Дольше ищу. — Нашёл? — Ещё нет. — Он сделал паузу. — Но кажется, начинаю находить. --- Месяц спустя. Ночь. Ханган. Они сидели на берегу, глядя на отражения огней в тёмной воде. Феликс кутался в пальто, Хёнджин сидел неподвижно, словно холод был ему нипочём. — Почему ты не задаёшь вопросов? — спросил Феликс. — О том, кто я, чем занимаюсь, почему прячусь? — Потому что это неважно, — ответил Хёнджин. — Ты расскажешь, когда будешь готов. А до тех пор мне достаточно того, что ты рядом. — Тебе не кажется это странным? Мы знакомы месяц, а я чувствую, что знаю тебя всю жизнь. — Не кажется, — тихо сказал Хёнджин. — Мне тоже. Он повернулся к Феликсу. В свете фонарей его лицо было серьёзным, почти торжественным. — Я не искал отношений, — сказал он. — После тридцати перестаёшь верить в случайные встречи, в любовь с первого взгляда. Начинаешь думать, что всё лучшее уже было. Или не случится никогда. — А теперь? — А теперь я сижу на холодном берегу в час ночи и не хочу, чтобы этот вечер заканчивался. Потому что рядом ты. Феликс молчал, чувствуя, как колотится сердце. — Я боюсь, — признался он. — Боюсь, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Что ты исчезнешь. Или я всё испорчу. — Не испортишь, — сказал Хёнджин. — И я не исчезну. — Откуда ты знаешь? — Не знаю. Просто чувствую. Ты — не случайность. Я ждал тебя восемь лет. Может, всю жизнь. И теперь, когда ты здесь, я не отпущу. Он протянул руку и осторожно, словно боясь спугнуть, коснулся щеки Феликса. — Можно? Вместо ответа Феликс сам потянулся к нему. Поцелуй был мягким, медленным, словно они пробовали друг друга на вкус. В нём не было жадности или спешки — только узнавание. Только обещание. — Тридцать пять, — прошептал Феликс, отстранившись на сантиметр. — А целуешься как мальчишка. — Восемь лет практики, — усмехнулся Хёнджин. — Ждал достойного партнёра. — Дождался? — Дождался. --- Год спустя. Та же квартира, первый совместный рассвет. Феликс проснулся от того, что солнце било в глаза. Рядом, обняв его за талию, спал Хёнджин — расслабленный, тёплый, чужой и родной одновременно. Год. Всего год с той встречи в кафе. А Феликс не помнил, как жил до него. — Ты не спишь, — пробормотал Хёнджин в его плечо. Голос сонный, низкий. — Не сплю. — О чём думаешь? — О том, что мне тридцать один год — не через двадцать восемь. — Феликс улыбнулся. — И я наконец перестал прятаться. Хёнджин приподнялся на локте, глядя на него. — И в чём секрет? — В том, что появился кто-то, от кого не хочется прятаться. Кто видит меня настоящего — и не убегает. — Глупый, — Хёнджин коснулся губами его лба. — Я не убегу. Я уже слишком стар для бега. — Ты не старый. — Старый, — усмехнулся Хёнджин. — Но для тебя постараюсь не стареть слишком быстро. — Не надо стараться, — Феликс притянул его ближе. — Старей. Я хочу видеть, как седеют твои виски. Как появляются морщины. Как ты становишься ещё красивее с каждым годом. — Ты невозможный. — Ты тоже. Поэтому мы друг друга нашли. --- 2029 год. Тот же город. Дом, который стал их. Феликс стоял у окна, глядя на заснеженный Сеул. В руке — маленькая коробочка, которую он прятал в кармане уже две недели. — Что там? — голос Хёнджина из-за спины. Феликс обернулся. Хёнджин стоял в дверях, с чашкой кофе в руке, в домашнем свитере, с растрёпанными после сна волосами. Ему было тридцать семь. И он был самым красивым мужчиной, которого Феликс когда-либо видел. — Иди сюда, — сказал Феликс. — Сядь. Хёнджин нахмурился, но послушно опустился на диван. — Ты пугаешь меня своим серьёзным лицом. — Просто сядь и помолчи. Хёнджин сел. Помолчал. Смотрел, как Феликс опускается перед ним на одно колено. — Феликс… — Помолчи, я сказал. Феликс открыл коробочку. Внутри — два простых серебряных кольца. Без камней, без пафоса. — Мне тридцать один, — сказал он. — Тебе тридцать семь. Мы знакомы два года. Для кого-то это мало. Для меня — целая жизнь. Потому что до тебя я не жил — существовал. Боялся. Прятался. Думал, что любовь — это для других, для тех, кто смелее, лучше, достойнее. Он сглотнул. — А потом ты сел за мой столик в кафе. Спросил, свободно ли место. И я понял: всё, что было до этого — подготовка. Репетиция. Главное началось именно тогда. Хёнджин молчал. Его глаза блестели. — Я не знаю, сколько у нас времени, — продолжал Феликс. — Никто не знает. Но я хочу провести его с тобой. Каждый день, каждый час, каждую секунду. Я хочу просыпаться рядом и засыпать в твоих объятиях. Хочу смотреть, как ты стареешь, и стареть вместе с тобой. Хочу, чтобы на наших морщинах отражались годы, прожитые вместе. Он протянул кольцо. — Ты выйдешь за меня? То есть… женишься на мне? То есть… ну, ты понял. Хёнджин смотрел на кольцо. Потом на Феликса. Потом снова на кольцо. — Встань, — сказал он хрипло. — Встань сейчас же. Феликс, чувствуя, как сердце падает в пятки, поднялся. — Ты… — Хёнджин встал, взял его лицо в ладони. — Ты украл мой вопрос. Я две недели носил кольцо в кармане и ждал удобного момента. — Что? — выдохнул Феликс. Хёнджин достал из кармана своего халата маленькую бархатную коробочку. Открыл. Внутри — точно такие же серебряные кольца. — Мы идиоты, — сказал он. — Мы купили одинаковые кольца. — В одном магазине? — спросил Феликс. — В одном. — Хёнджин усмехнулся сквозь слёзы. — Продавщица, наверное, решила, что мы готовим сюрприз друг другу. И ничего не сказала. Феликс рассмеялся — и разрыдался одновременно. — Так что, — спросил Хёнджин, беря его руку в свою, — ответ — да? Ты согласен стать моим мужем? — Да, — выдохнул Феликс. — Тысячу раз да. Во всех вселенных. Во всех жизнях. Если ты спрашиваешь — ответ всегда да. Они надевали кольца друг другу, путая коробочки, путая пальцы, путая слёзы с поцелуями. — Теперь ты мой, — сказал Хёнджин. — Официально. — Я всегда был твой, — ответил Феликс. — С той секунды, как ты спросил «здесь занято?». — Я знаю, — улыбнулся Хёнджин. — Я тоже. --- 2040 год. Та же квартира. Утро. Феликс стоял у зеркала, разглядывая первые седые волосы на висках. Ему было сорок. Хёнджину — сорок восемь. — Что ты там рассматриваешь? — голос из спальни, сонный, тёплый. — Старею, — ответил Феликс. Хёнджин подошёл сзади, обнял за талию. Его пальцы легли поверх пальцев Феликса. — Не стареешь. Совершенствуешься. — Льстец. — Правдолюб. Они смотрели на своё отражение в зеркале. Два мужчины, чьи волосы тронула седина, чьи лица покрылись сетью морщин. Но глаза — их глаза смотрели так же, как в тот первый вечер на берегу Хангана. — Знаешь, о чём я жалею? — спросил Феликс. — О чём? — Что мы встретились так поздно. Что у нас не было этих восьми лет. Я мог бы знать тебя дольше. Хёнджин повернул его к себе. — Мы встретились ровно тогда, когда должны были, — сказал он. — Если бы мы встретились раньше, я бы не был тем, кто я есть. Ты не был бы тем, кто ты есть. Мы не были бы готовы. — А сейчас готовы? — Сейчас — да. Сейчас мы друг друга заслужили. Феликс улыбнулся, чувствуя, как теплеет внутри. — Ты всегда знаешь, что сказать. — Не всегда. Просто с тобой слова находятся сами. Он поцеловал Феликса — медленно, нежно, привычно. Как делал это каждое утро последние тринадцать лет. — С днём рождения, — прошептал Хёнджин. — Тебе сорок. Ты всё ещё самый красивый мужчина в мире. — Врёшь. — Не вру. Просто у тебя теперь есть доказательства моего вкуса. Тринадцать лет совместных фотографий. Феликс рассмеялся. — И ни одной, где ты улыбаешься в камеру. — Я улыбаюсь тебе. Камера не в счёт. --- 2050 год. Та же квартира, ставшая слишком большой для двоих. Феликс сидел в кресле у окна, глядя на закат. Ему было пятьдесят. Хёнджину — пятьдесят восемь. Рука в руке. Дыхание в такт. Тишина, в которой не нужны слова. — Знаешь, — сказал Феликс, — когда мне было двадцать семь, я думал, что в пятьдесят жизнь заканчивается. Что дальше только старость, болезни, увядание. — А теперь? — А теперь я понимаю, что это были самые лучшие годы. Потому что они были с тобой. Хёнджин сжал его пальцы. — У нас ещё есть время, — сказал он. — Знаю. Я не тороплюсь. Я просто… благодарен. За каждый день. За каждую минуту. — Я тоже. Они замолчали. За окном догорал закат, окрашивая небо в цвета клубники и персика. — Хёнджин? — Ммм? — Если бы у тебя был выбор — прожить эту жизнь заново или встретить меня раньше, что бы ты выбрал? Хёнджин долго молчал. Потом повернулся к Феликсу. — Я бы выбрал эту, — сказал он. — Потому что каждый день с тобой — подарок. Даже если их меньше, чем могло бы быть. — Даже если мы встретились, когда мне было двадцать семь, а тебе тридцать пять? — Особенно поэтому. Потому что мы пришли друг к другу не случайно, не по инерции юности. Мы выбрали друг друга осознанно, взрослыми людьми, знающими, чего хотят. И это делает нашу любовь не слабее, а сильнее. Феликс улыбнулся в темноту. — Ты прав, — прошептал он. — Как всегда. — Не всегда. Только когда рядом ты. --- 2060 год. Та же квартира, теперь уже только Феликс. Ему было семьдесят. Хёнджина не стало три года назад. Феликс сидел в том же кресле у окна, держа в руках старую фотографию. На ней — двое мужчин на берегу Хангана, смеющихся, счастливых, вечно молодых в этом остановившемся мгновении. — Семьдесят лет, — сказал он вслух пустой комнате. — А я всё ещё помню тот день в кафе. Твой голос. Твой вопрос: «Здесь занято?». Твои глаза. Он погладил пальцем серебряное кольцо на своей руке. — Я не жалею, — прошептал он. — Ни о чём. Ни о том, что мы встретились поздно. Ни о том, что у нас было всего тридцать три года. Тридцать три года с тобой стоят вечности без тебя. За окном шёл снег. Такой же, как в тот вечер, когда он надел кольцо на палец Хёнджина. — Я скоро приду, — сказал Феликс. — Подожди меня там. И займи наш столик. Он улыбнулся, чувствуя, как слёзы текут по морщинистым щекам. — И пожалуйста, не спрашивай «здесь занято?». Ты же знаешь ответ. Здесь всегда будет свободно. Для тебя. Только для тебя. --- Другая вселенная. 2027 год. Сеул, кафе «Клубника». Молодой человек лет двадцати семи вошёл, стряхивая капли дождя с куртки. Заказал американо, сел у окна. — Здесь занято? Он поднял голову. Напротив стоял мужчина с тронутыми сединой висками, держа в руках чашку чёрного кофе. — Нет, свободно, — ответил Феликс. Мужчина сел напротив. Их взгляды встретились. В другой вселенной они прожили вместе тридцать три года. В другой вселенной он ждал этой встречи всю жизнь. В другой вселенной он знал ответ на вопрос, который ещё не был задан. Но здесь и сейчас они только начинали. — Хёнджин, — сказал мужчина, протягивая руку. — Феликс, — ответил тот, вкладывая свою ладонь в его. И время потекло заново.Другая вселенная. 2017 год. Сеул, общежитие JYP. Измерение «Омега/Альфа» (перевернутое). Феликс вошёл в общежитие, таща за собой неподъёмный чемодан, и первое, что он почувствовал — запах. Сладкий, тягучий, с нотками ванили и чего-то дымного. Запах омеги. Не просто омеги — омеги в предтечке, пытающегося скрыть своё состояние и делающего это из рук вон плохо. Феликс был альфой. Он знал это с пятнадцати лет — по первой волне доминантности, заставшей его врасплох на школьной тренировке. Знал по тому, как другие альфы в Австралии косились на его широкие плечи, уверенную походку, прямой взгляд. Знал по тому, как мама, сама бета, сжимала его руку и шептала: «Будь осторожен, Ли-Ли. Сила — это ответственность». Он думал, что в Корее, в мире музыки, это не будет иметь значения. Думал, талант важнее вторичных половых признаков. Он ошибался. — Ты новенький? — спросил кто-то из коридора. — Альфа. Феликс обернулся и замер. В дверях кухни стоял Хёнджин. Высокий, худой, с неестественно бледной кожей и тёмными кругами под глазами. Его рука сжимала дверной косяк так, что побелели костяшки. Он был прекрасен — той хрупкой, надломленной красотой, от которой у альф перехватывало дыхание. И он был омегой. Феликс почувствовал, как его альфа-сущность дёрнулась в груди, требуя, приказывая: защити, заяви права, сделай своим. Он стиснул зубы, подавляя инстинкт. — Феликс, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Меня зовут Феликс. Хёнджин смотрел на него долго, изучающе. Его запах — ваниль, дым, паника — заполнил коридор. — Ты чувствуешь, — сказал он. Не вопрос — констатация. — Чувствую, — честно ответил Феликс. — Но это ничего не значит. — Для большинства альф значит. — Я не большинство. Хёнджин усмехнулся — горько, без тени веселья. — Посмотрим. Он развернулся и исчез в кухне, оставив после себя только шлейф сладкого, тревожного запаха. --- Шесть месяцев спустя. Та же кухня. Та же клубника. Феликс не спал. Мысли о предстоящем дебюте, о тренировках, о будущем — всё смешалось в голове в липкий, тревожный ком. Он вышел на кухню за водой и замер в дверях. Хёнджин сидел за столом. Перед ним — тарелка с клубникой. Он не ел. Просто смотрел на ягоды, и его лицо в тусклом свете лампы казалось высеченным из мрамора — прекрасным и безжизненным. Феликс знал эту историю. Все знали. Хёнджин — омега высшего ранга, редкий, ценный, желанный для любого альфы. Но он отказывал всем. Держал дистанцию. Не подпускал никого ближе, чем на метр. Говорили, у него проблемы с доверием. Говорили, он боится своей собственной природы. Говорили разное. Феликс хотел знать правду. — Ты не спишь, — сказал он, подходя ближе. Хёнджин вздрогнул, но не обернулся. — Не сплю. — Можно? Феликс указал на стул напротив. Хёнджин молча кивнул. Они сидели в тишине. Хёнджин не смотрел на него. Феликс не сводил с Хёнджина глаз. — Ты всегда ешь клубнику в одиночестве? — спросил Феликс. — Всегда. — Почему? Хёнджин поднял голову. В его взгляде — усталость, настороженность, и что-то ещё, глубоко спрятанное. — Потому что если я разделю её с кем-то, этот кто-то подумает, что я готов разделить с ним не только еду. — А ты не готов? — Не знаю. — Хёнджин сглотнул. — Я никогда не был готов. Все альфы, которые подходили ко мне… им не нужен был я. Им нужна была омега. Любой омега. Просто потому что я — это то, что они хотят заполучить. — Я не такой. — Откуда мне знать? Феликс протянул руку через стол. Медленно, давая время отстраниться. Его пальцы легли поверх пальцев Хёнджина — холодных, дрожащих. — Я не умею доказывать словами, — сказал он. — Только делами. Если ты дашь мне шанс, я покажу тебе, что ты для меня — не просто омега. Ты — Хёнджин. Человек, который ест клубнику в два часа ночи. Который никогда не опаздывает на тренировки. Который улыбается только тогда, когда думает, что никто не видит. Хёнджин смотрел на их переплетённые пальцы. Его дыхание сбилось. — Ты… ты правда это говоришь? Или просто хочешь… — Я правда это говорю, — перебил Феликс. — И я не тороплюсь. Я буду ждать столько, сколько нужно. Месяц. Год. Десять лет. Пока ты не поверишь. — А если я никогда не поверю? — Тогда я буду ждать всю жизнь. Хёнджин поднял на него глаза. В них стояли слёзы. — Ты странный, — прошептал он. — Самый странный альфа, которого я встречал. — Это плохо? — Не знаю. — Хёнджин почти улыбнулся. — Но, кажется, мне это нравится. --- 2020 год. То же измерение. Дорс — день дебюта. За пять минут до выхода на сцену Хёнджина настигла паника. Он стоял в углу гримёрки, вцепившись в раковину, и пытался дышать. Его запах — ваниль, дым, ужас — заполнил комнату, заставляя других омег инстинктивно отступать. — Хёнджин. Голос Феликса — спокойный, тёплый, уверенный. Рука на пояснице — привычная тяжесть. — Я не могу, — выдохнул Хёнджин. — Я не выйду. Я всё испорчу. Я… — Дыши, — перебил Феликс. — Со мной. Вдох. Выдох. Ещё раз. Хёнджин послушно дышал, чувствуя, как альфа-феромоны Феликса обволакивают его, успокаивают, гасят панику. — Я здесь, — тихо сказал Феликс. — Я никуда не уйду. Ты не один. — Почему ты до сих пор здесь? — прошептал Хёнджин. — Три года. Три года ты ждёшь, пока я перестану бояться. А я всё боюсь. Всё не верю. Всё отталкиваю тебя. — Потому что я обещал. — Но это глупо. Ты мог найти кого-то другого. Кого-то, кто не сломан, как я. Феликс развернул его к себе, взял лицо в ладони. — Слушай меня, — сказал он твёрдо. — Ты не сломан. Ты — человек, которого ранили. Это разные вещи. И я не хочу «кого-то другого». Я хочу тебя. Только тебя. И если тебе нужно ещё три года, чтобы поверить — я подожду. Если десять — подожду десять. Если вся жизнь — значит, вся жизнь. Хёнджин смотрел на него, и слёзы текли по щекам. — Я… — начал он и замолчал. — Не надо, — Феликс улыбнулся. — Не говори ничего. Просто выйди на сцену и покажи им, какой ты на самом деле. Не омега. Не слабый. А лучший танцор, которого я когда-либо видел. Хёнджин выдохнул. Страх не исчез, но отступил, давая место чему-то другому. Доверия. Надежде. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — ответил Феликс. — Ты сам всё умеешь. Я просто напоминаю. --- 2023 год. То же измерение. Их первая ночь. Это случилось не потому, что у Хёнджина началась течка. Это случилось потому, что он перестал бояться. Они сидели на крыше общежития, глядя на ночной Сеул. Хёнджин молчал, но его молчание было другим — не напряжённым, не защитным. Спокойным. Доверчивым. — Феликс, — сказал он вдруг. — Да? — Ты всё ещё хочешь меня? Феликс повернулся к нему. — Я всегда хочу тебя, — ответил он честно. — Каждую секунду. Но это не значит, что я требую. — Я знаю. — Хёнджин сглотнул. — Я просто… я думаю, я готов. — Готов к чему? — К тебе. К нам. Ко всему. Феликс смотрел на него долго, изучающе. — Ты уверен? — спросил он. — Потому что если нет — мы не будем. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь пожалел. — Я не пожалею, — твёрдо сказал Хёнджин. — Три года, Феликс. Три года ты ждал. Три года ты доказывал, что я для тебя — не просто омега. Если я до сих пор не понял, что ты другой, — я никогда не пойму. Он протянул руку и коснулся щеки Феликса. — Я хочу тебя, — прошептал он. — Не потому что у меня течка. Не потому что ты альфа. Потому что ты — ты. И я устал бояться. Феликс накрыл его ладонь своей. — Тогда, — сказал он, — позволь мне позаботиться о тебе. Он поцеловал Хёнджина. Мягко, нежно, без той жадности, которую требовала его альфа-сущность. С терпением, которому научился за три года ожидания. — Я люблю тебя, — прошептал он в губы Хёнджина. — Ты знаешь это? — Знаю, — ответил Хёнджин, и в его голосе не было сомнений. — Я всегда знал. Просто боялся поверить. — А теперь? — А теперь я верю. --- 2025 год. То же измерение. Их квартира. — Я хочу официально пометить тебя, — сказал Хёнджин. Феликс замер, забыв, как дышать. — Что? — переспросил он. — Я хочу пометить тебя, — повторил Хёнджин. — Я знаю, обычно это делают альфы. Но я… я хочу, чтобы ты был моим. Не по принуждению, не по инстинкту. По любви. И я хочу, чтобы весь мир знал: ты выбран мной. Омегой. Который три года боялся собственной тени. — Хёнджин… — голос Феликса сорвался. — Я не сильный, как ты, — продолжал Хёнджин. — Я не умею защищать. Не умею доминировать. Но я умею любить. И я люблю тебя так сильно, что иногда мне кажется — я задохнусь. Он взял руку Феликса и поднёс к своим губам. — Позволь мне пометить тебя, — прошептал он. — Позволь мне сделать тебя своим. Феликс смотрел на него, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Да, — выдохнул он. — Да, чёрт возьми, да. Хёнджин придвинулся ближе. Его губы коснулись шеи Феликса — там, где билась голубая жилка. Поцелуй, долгий и нежный. А потом — укус. Феликс вскрикнул — не от боли, от чувства наполненности. Его альфа-сущность, всегда требовательная, всегда доминирующая, вдруг успокоилась, признавая чужую власть. Власть, основанную не на силе, а на любви. — Теперь ты мой, — прошептал Хёнджин, зализывая ранку. — Официально. — Я всегда был твой, — ответил Феликс. — С той минуты, как увидел тебя на кухне, сжимающего дверной косяк. — Я знаю, — улыбнулся Хёнджин. — Я тоже. --- 2027 год. То же измерение. Клиника. — Это… это точно? — голос Хёнджина дрожал. Врач улыбнулась. — Да, мистер Хёнджин. Вы беременны. Примерно шесть недель. Хёнджин смотрел на экран УЗИ, где пульсировала крошечная точка. Рядом Феликс сжимал его руку так сильно, что, наверное, оставлял синяки. — У нас будет ребёнок, — выдохнул Хёнджин. — Я… я буду папой? — Ты будешь папой, — подтвердил Феликс. — Лучшим папой в мире. — Но я омега. Я слабый. Я не смогу защитить его, не смогу… — Эй, — Феликс развернул его к себе. — Ты не слабый. Ты самый сильный человек, которого я знаю. Потому что ты три года боролся со своими страхами. Потому что ты решился пометить меня, несмотря на все стереотипы. Потому что ты каждый день встаёшь и идёшь к своей мечте, даже когда внутри всё кричит от ужаса. Он прижался лбом ко лбу Хёнджина. — Наш ребёнок будет в безопасности, — прошептал он. — Потому что у него будет ты. А у тебя — я. И вместе мы справимся со всем. Хёнджин закрыл глаза, чувствуя, как слёзы счастья текут по щекам. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя больше, — ответил Феликс. — И никогда не устану это доказывать. --- 2035 год. То же измерение. Дом, детская комната. Хёнджин сидел в кресле-качалке, держа на руках их восьмилетнюю дочь. У неё были его глаза и его улыбка, но характер — Феликса. Уверенный, прямой, не боящийся заявлять о себе. — Пап, — спросила девочка, — а правда, что папа Феликс — альфа, а ты — омега? — Правда, — ответил Хёнджин. — А это значит, что он сильнее тебя? Хёнджин улыбнулся, глядя на дверь, где стоял Феликс, опершись плечом о косяк. — Нет, малышка, — тихо сказал он. — Это значит только то, что у нас разные тела. А сила — она не в том, альфа ты или омега. Сила — в том, чтобы быть рядом, когда нужен. Защищать, когда страшно. И любить — всегда, несмотря ни на что. — А вы с папой Феликсом так делаете? — Каждый день, — ответил Хёнджин. — Каждый день. Девочка зевнула и закрыла глаза. — Я тоже так хочу, — прошептала она. — Когда вырасту. — Ты сможешь, — сказал Хёнджин, целуя её в макушку. — Ты сможешь всё. --- 2045 год. То же измерение. Та же квартира, ставшая домом. Феликс стоял у окна, глядя на заснеженный Сеул. Сзади подошёл Хёнджин, обнял за талию. — О чём думаешь? — спросил он. — О том, что мне пятьдесят пять, — ответил Феликс. — А я до сих пор не могу поверить, что ты выбрал меня. — Глупый, — Хёнджин коснулся губами его виска. — Ты до сих пор не понял? Это ты выбрал меня. Ты, альфа, который три года ждал, пока омега перестанет бояться. Ты, который сказал: «Я буду ждать всю жизнь». Ты, который дал мне больше, чем кто-либо когда-либо давал. — Я просто любил тебя, — прошептал Феликс. — Этого было достаточно. Этого всегда было достаточно. Они стояли в тишине, глядя на падающий снег. — Хёнджин? — Ммм? — Ты счастлив? — Да, — ответил Хёнджин без тени сомнения. — Я счастлив. Потому что у меня есть ты. У нас есть наша дочь. У нас есть эта жизнь, которую мы построили вместе. — Даже несмотря на то, что ты омега? Что мир не всегда был добр к тебе? — Особенно поэтому. Потому что я не просто омега. Я — омега, который нашёл альфу, не желавшего его подчинять. Который научился доверять. Который осмелился любить. Он повернул Феликса к себе. — Ты сделал меня сильным, — сказал он. — Не своей альфа-сущностью. Своей верой в меня. Феликс улыбнулся. — Ты всегда был сильным, — ответил он. — Я просто помог тебе это увидеть. --- 2055 год. То же измерение. Веранда их дома за городом. Хёнджину было пятьдесят восемь. Феликсу — пятьдесят пять. Они сидели в креслах-качалках, глядя на закат, и молчали. — Знаешь, — сказал вдруг Хёнджин, — когда мне было семнадцать, я думал, что моя жизнь кончена. Что я никогда не буду счастлив. Что все альфы одинаковы, и мне суждено быть просто чьей-то собственностью. — А теперь? — спросил Феликс. — А теперь я здесь. С тобой. С нашей дочерью, которая стала лучшим адвокатом в Сеуле и защищает права омег. С нашим внуком, который спит в соседней комнате и пахнет клубникой. Он улыбнулся. — Если бы семнадцатилетний я увидел это, он бы не поверил. — Поверил бы, — сказал Феликс. — Потому что ты всегда был сильнее, чем думал. Хёнджин протянул руку, и Феликс взял её в свою. — Спасибо, — прошептал Хёнджин. — За то, что ждал. За то, что не сдался. За то, что любил меня даже тогда, когда я сам себя ненавидел. — Не за что, — ответил Феликс. — Ты стоил каждого дня ожидания. Закат догорал, окрашивая небо в цвета клубники и персика. Где-то в соседней комнате заплакал внук, и Хёнджин улыбнулся. — Пойду к нему, — сказал он. — Он, наверное, проголодался. — Иди, — кивнул Феликс. — Я подожду здесь. Хёнджин встал, но на пороге обернулся. — Феликс? — Да? — В следующей жизни я тоже хочу встретить тебя. Даже если снова буду омегой. Даже если снова буду бояться. Я хочу, чтобы это был ты. Феликс улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Хёнджина сорок лет назад подкосились колени. — Договорились, — сказал он. — В следующей жизни я тоже буду тебя ждать. --- Другая вселенная. 2017 год. Сеул, общежитие JYP. Феликс вошёл, таща за собой неподъёмный чемодан, и первое, что он почувствовал — запах. Сладкий, тягучий, с нотками ванили и чего-то дымного. Запах омеги в предтечке. Он повернул голову и увидел его. Высокий, худой, с неестественно бледной кожей и тёмными кругами под глазами. Красивый — той хрупкой, надломленной красотой, от которой у альф перехватывает дыхание. Их взгляды встретились. В другой вселенной они прожили вместе сорок лет. В другой вселенной он ждал этой встречи всю жизнь. В другой вселенной он знал ответ на вопрос, который ещё не был задан. — Феликс, — сказал он, протягивая руку. — Меня зовут Феликс. — Хёнджин, — ответил тот, вкладывая свою ладонь в его. И время потекло заново.Где-то за пределами времени. Измерение, у которого нет названия. Тьма. Не черная — скорее, бесконечная, бархатистая, пронизанная редкими искрами далеких вселенных. Тишина, в которой можно услышать биение миллиардов сердец. Руки, сложенные домиком. Пальцы, перебирающие нити света, как бусины на четках. — Снова? — голос был бесполым, бесконечно усталым и бесконечно терпеливым. — В какой по счету раз? — В 237-й, — ответил другой голос, легкий, почти веселый. — Но кто считает? — Я считаю. — Первый голос вздохнул. — Ты знаешь, это не игра. У каждой жизни есть вес. Каждая судьба имеет значение. — Я знаю. — Второй голос на мгновение стал серьезным. — Поэтому я и делаю это. Они должны встретиться. Снова. Всегда. Рука потянулась к одной из искр, поднесла ее ближе. Внутри пульсировала вселенная — та самая, где двадцатисемилетний Феликс и тридцатипятилетний Хёнджин впервые встретились в кафе «Клубника». — Эта встреча случилась на три года позже, чем могла бы, — заметил первый голос. — Ты заставил их ждать. — Иногда ожидание делает встречу ценнее, — парировал второй. — Посмотри на них. Тридцать три года вместе. Дочь. Внуки. Они не жалеют. — А эта? — палец ткнул в другую искру, где семнадцатилетний Феликс-альфа стоял на кухне перед семнадцатилетним Хёнджином-омегой. — Эта была самой трудной, — признал второй голос. — Он так боялся. Столько лет боялся. Но я знал — если Феликс подождет, Хёнджин поверит. И он поверил. — Ты вмешиваешься. — Я направляю. — Ты играешь. — Я люблю, — поправил второй голос. — Я люблю их. Обоих. Во всех вселенных. Во всех жизнях. И я не могу позволить им потерять друг друга. Тишина. Первый голос молчал долго, перебирая нити, глядя на россыпь искр — каждая из которых была целой жизнью, целой любовью, целой историей. — В 63-й петле они разминулись навсегда, — сказал он наконец. — Ты пытался их столкнуть, но Феликс уехал в Австралию, а Хёнджин стал моделью в Милане. Они так и не встретились. — Я знаю, — тихо ответил второй голос. — Я плакал три дня. В масштабах вечности — ничтожно мало. Но мне хватило. — В 112-й петле Хёнджин погиб в аварии за месяц до дебюта. — Эту петлю я закрыл. Навсегда. — Голос стал жестким. — Этого не должно было случиться. Это была ошибка. Я исправил. — В 189-й петле они встретились, но не узнали друг друга. — Потому что я не подтолкнул. Думал, справятся сами. — Горькая усмешка. — Не справились. Пришлось перезапускать. — А эта? — первый голос указал на самую яркую искру, пульсирующую золотистым светом. — Та, где у них тройня, вечная молодость, розовые волосы и клиника в Швейцарии? Второй голос улыбнулся. В темноте нельзя было увидеть улыбку, но ее можно было почувствовать — теплую, удовлетворенную, почти материнскую. — Эта — моя любимая, — признался он. — Здесь они украли у времени кусок. Здесь их любовь оказалась сильнее законов физики. Здесь они написали письмо в прошлое, чтобы спасти самих себя. — Ты им помог? — Нет. — В голосе прозвучала гордость. — Это они сами. Я только дал им шанс. А они взяли его и превратили в чудо. Первый голос вздохнул. — Ты знаешь, что это опасно. Слишком сильная любовь может разорвать ткань реальности. Слишком много счастья в одной точке — и вселенная начнет сопротивляться. — Пусть сопротивляется. — Второй голос был непоколебим. — Я все равно буду их сталкивать. В каждой новой петле. В каждой новой жизни. Пока они не перестанут дышать. — А когда перестанут? — Тогда найду их в следующей. И столкну снова. --- 2027 год. Та самая любимая петля. Вилла «Versace», Куба. Феликс проснулся среди ночи. Рядом, обняв его за талию, спал Хёнджин. В соседней комнате тихо посапывали Юн-Джи и Лиам. А внутри, под сердцем, пульсировали три маленькие жизни — их будущая тройня. Он смотрел в потолок и чувствовал. Кто-то смотрел на них. Не враждебно — скорее, с бесконечной нежностью. Кто-то, кто перебирал нити их судеб, как драгоценные бусы. Кто-то, кто хотел, чтобы они были вместе. Всегда. Во всех вселенных. — Спасибо, — прошептал Феликс в темноту. — Кем бы ты ни был. Спасибо, что не дал нам потеряться. Рядом пошевелился Хёнджин. — Ты не спишь? — сонно пробормотал он. — Не сплю. — О чем думаешь? — О том, что кто-то наверху очень любит нас. Хёнджин приподнялся на локте, всматриваясь в лицо Феликса. — Ты веришь в судьбу? — Я верю в то, что мы встретились не случайно, — ответил Феликс. — Слишком много совпадений. Слишком много «почти». Слишком много раз мы могли потерять друг друга — и не потеряли. — И кто же, по-твоему, этим управляет? Феликс улыбнулся. — Не знаю. Может быть, мы сами. Может быть, наши будущие дети. Может быть, просто любовь — у нее есть свой собственный разум. Хёнджин поцеловал его в лоб. — Ты становишься философом, когда беременный. — Я всегда был философом. Просто раньше у меня не было времени думать. — А теперь есть? — Теперь есть ты. А с тобой время течет иначе. --- Где-то за пределами времени. Тьма, пронизанная искрами. — Они чувствуют меня, — сказал второй голос. В нем было удивление и благоговение. — Феликс. Он только что поблагодарил меня. — Это опасно, — повторил первый голос, но уже без прежней уверенности. — Если они поймут, что их жизнями управляют извне… — Они не поймут. Или поймут — но им будет все равно. — Второй голос стал мягким. — Посмотри на них. Они не спрашивают «почему». Они просто живут. Любят. Растят детей. Стареют — или не стареют, в зависимости от петли. Им не нужны ответы. Им нужны только они сами. — И ты. Ты им нужен. Второй голос замолчал. — Да, — сказал он наконец. — Наверное, нужен. Но не так, как они нужны друг другу. — Тогда зачем ты это делаешь? — Потому что когда две души созданы друг для друга, вселенная обязана помочь им встретиться. Это мой долг. Моя работа. Моя молитва. — Ты говоришь о них как о богах. — Я говорю о них как о любви. А любовь — это единственный бог, в которого я верю. --- 2045 год. Другая петля. Та, где Хёнджин — омега, а Феликс — альфа. Хёнджин сидел на веранде их загородного дома, глядя на закат. Рядом, в кресле-качалке, дремал Феликс, их внук возился в траве с игрушечной машинкой. — Дедушка, — позвал мальчик. — А правда, что вы с дедушкой Феликсом встретились, потому что так было написано на небе? Хёнджин улыбнулся. — Кто тебе это сказал? — Мама. Она говорит, что некоторые люди рождаются, чтобы быть вместе. И что их души связаны золотой нитью. — Твоя мама права, — тихо ответил Хёнджин. — Мы с дедушкой Феликсом связаны. Очень давно. Еще до того, как родились. — А где хранится эта нить? Хёнджин посмотрел на небо. Там, за облаками, за звездами, за пределами всего, что можно увидеть глазами, он чувствовал присутствие. Теплое, внимательное, любящее. — Где-то там, — сказал он. — Где-то, где живут те, кто помогает душам находить друг друга. — И ты его видел? Того, кто помогает? — Нет, — Хёнджин покачал головой. — Но иногда, в тишине, я слышу его голос. Он говорит: «Я здесь. Я всегда буду здесь. Я никогда не дам вам потеряться». — А зачем ему это? — Потому что он любит нас, — просто ответил Хёнджин. — Потому что мы — его любимая история. --- Где-то за пределами времени. Тьма, ставшая чуть светлее. — Ты плачешь, — сказал первый голос. — Нет, — ответил второй. — Просто… в масштабах вечности бывает пыльно. — Ты плачешь, — повторил первый. — Каждый раз, когда они благодарят тебя. Каждый раз, когда они говорят о тебе. Каждый раз, когда их любовь становится сильнее. Второй голос молчал. — Ты знаешь, что однажды тебе придется отпустить их, — мягко сказал первый. — Они проживут свои жизни и уйдут. Даже в петле с вечной молодостью — однажды вечность закончится. — Я знаю. — И что ты будешь делать тогда? Второй голос посмотрел на россыпь искр. Каждая — вселенная. Каждая — жизнь. Каждая — шанс. — Начну сначала, — сказал он. — Найду их в новой петле. Столкну снова. Дам им новую историю. — И так бесконечно? — И так бесконечно. — Почему? Второй голос улыбнулся. Сквозь слезы, сквозь усталость, сквозь бесконечность. — Потому что они — моя молитва. Моя медитация. Мое доказательство того, что любовь существует. Он протянул руку к новой искре, еще не зажженной, еще не прожитой. — И потому что где-то там, в одной из этих петель, Феликс пишет письмо в прошлое. А Хёнджин ждет его на кухне с клубникой. И я хочу быть рядом, когда это случится. Снова. Всегда. --- 2017 год. Сеул, общежитие JYP. Кухня. Семнадцатилетний Феликс стоял в дверях, сжимая в руках бутылку воды. За столом, под тусклым светом лампы, сидел Хёнджин. Перед ним — тарелка с клубникой. Сердце колотилось где-то в горле. Страх сковывал ноги. Подойди. Скажи что-нибудь. Просто сделай шаг. Где-то за пределами времени, в темноте, пронизанной искрами, кто-то затаил дыхание. Пожалуйста, — прошептал голос, которого никто не слышал. — Пожалуйста, не уходи. В 63-й петле ты ушел. В 112-й его не стало. В 189-й вы прошли мимо. Пожалуйста, в этот раз — останься. Сделай шаг. Поверь в себя. Феликс сделал шаг. — Здесь свободно? — спросил он, указывая на стул напротив. Хёнджин поднял голову. В его глазах — усталость, настороженность, и что-то еще, глубоко спрятанное. — Свободно, — ответил он. Феликс сел. И время потекло заново. А где-то за пределами времени, в темноте, пронизанной искрами, кто-то выдохнул с облегчением и улыбнулся. — В 237-й раз, — прошептал он. — И каждый раз — как в первый. — Ты не устал? — спросил первый голос. — Нет, — ответил второй. — Никогда не устану. — Почему? — Потому что посмотри на них. — Он указал на искру, где двое мальчишек начинали свою историю. — Они еще не знают, что их ждет. Не знают о клубнике и золотых лепестках. Не знают о тройне и вечной молодости. Не знают о письмах в прошлое и клинике в Швейцарии. — Но мы знаем, — тихо сказал первый голос. — Да, — кивнул второй. — Мы знаем. И это делает ожидание самым прекрасным в мире. Он сложил руки домиком, и между пальцев заструился свет. — Еще 237 раз, — прошептал он. — Еще 237 петель. Еще 237 жизней. И в каждой я буду рядом. — А когда будет достаточно? — Никогда, — ответил второй голос. — Потому что любовь не знает слова «достаточно». И тьма улыбнулась в ответ.Другая петля. 2006 год. Австралия, Сидней. Начальная школа Святого Патрика. Ему было шесть лет. Феликс сидел на скамейке во дворе школы, сжимая в руках коробку с ланчем. Он не плакал — мама говорила, что мальчики не плачут, — но внутри у него было мокро и холодно. Другие дети не хотели с ним играть. Его акцент казался им странным. Его веснушки — смешными. Его имя — слишком необычным. — Ты чего тут сидишь? Феликс поднял голову. Перед ним стоял мальчик. Чуть выше, чуть старше, с серьёзными тёмными глазами и красивым, почти кукольным лицом. Его форма была безупречно выглажена, волосы аккуратно зачёсаны. Он выглядел как маленький принц, случайно забредший на свалку. — Я... я ем, — соврал Феликс, прижимая коробку к груди. — Врёшь, — спокойно сказал мальчик. — Ты не ешь. Ты грустишь. — Не грущу. — Грустишь. У тебя глаза мокрые. Феликс шмыгнул носом и отвернулся. Мальчик не уходил. — Как тебя зовут? — спросил он. — Феликс. — Странное имя. — Я знаю. — Но красивое. Феликс снова посмотрел на него. Мальчик не улыбался, но в его взгляде не было насмешки. Только любопытство. — А тебя? — Хёнджин. Я из Кореи. Папу сюда отправили работать. — Ты тоже никого не знаешь? — Знаю. Тебя теперь. Хёнджин сел рядом на скамейку, аккуратно поправив штаны. Его ботинки блестели. — Что у тебя в коробке? — спросил он. — Киви. Мама порезала. — Киви с кожурой? — Ага. Так вкуснее. — Дай кусочек. Феликс открыл коробку, протянул дольку. Хёнджин взял, попробовал, поморщился. — Кисло. — А мне нравится. — Значит, ты любишь кислое. — Люблю. — А я люблю сладкое. — Хёнджин покопался в своём рюкзаке и достал маленький контейнер. — У меня клубника. Будешь? Феликс посмотрел на ягоды — ярко-красные, с зелёными хвостиками. Потом на Хёнджина — на его серьёзное лицо и аккуратную чёлку. — Буду, — сказал он. Они сидели на скамейке, ели клубнику с киви, и молчали. Но молчание было не тяжёлым, а тёплым, как солнце, пробивающееся сквозь облака. — Завтра тоже здесь сядешь? — спросил Хёнджин, когда прозвенел звонок. — Сяду, — кивнул Феликс. — Я принесу клубнику. — А я киви. — Договорились. Они не пожали руки. Просто посмотрели друг на друга и разошлись по классам. Где-то за пределами времени, в темноте, пронизанной искрами, кто-то улыбнулся. В этой петле они встретились в шесть лет. На двадцать один год раньше, чем должны были. И это было началом всего. --- 2007 год. Та же школа. Спортивная площадка. — Ты не умеешь ловить мяч? — спросил Хёнджин, глядя, как Феликс в очередной раз роняет баскетбольный снаряд. — Не умею, — шмыгнул носом Феликс. — Я вообще не спортивный. — Научишься. — Откуда ты знаешь? — Буду тебя учить. — Хёнджин поднял мяч и вложил его в руки Феликса. — Смотри. Держишь вот так. Смотришь на цель. Бросаешь. Мяч описал дугу и — чудо из чудес — влетел прямо в кольцо. — Получилось! — закричал Феликс. — Ты видел?! — Видел, — улыбнулся Хёнджин. Улыбка у него была редкая, сокровенная, от которой у Феликса почему-то теплело в груди. — Ты способный. — Это ты научил! — Значит, мы хорошая команда. — Лучшая! — Феликс подпрыгнул от восторга. — Мы будем самой лучшей командой в мире! Хёнджин смотрел на него, прыгающего вокруг баскетбольной площадки, и улыбался. Он не говорил вслух, но внутри уже знал: да. Самая лучшая команда в мире. --- 2008 год. Та же школа. Библиотека. — Почему ты плачешь? — Хёнджин нашёл Феликса в самом дальнем углу, между стеллажами с энциклопедиями. Тот сидел на полу, обхватив колени, и беззвучно всхлипывал. — Меня никто не позвал на день рождения, — выдавил он. — Всех позвали, а меня нет. Я даже не знал, что у Джессики сегодня праздник. А она сказала, что я странный и что я ей не нравлюсь. Хёнджин сел рядом. Молчал долго, очень долго. — А мне ты нравишься, — сказал он наконец. — Ты не странный. Ты особенный. — Особенный — это странный, только по-доброму. — Значит, ты добрый странный. — Хёнджин помолчал. — Когда у тебя день рождения? — В сентябре. — Я приду. Обещаю. Феликс поднял на него заплаканные глаза. — Правда? — Правда. Я никогда не вру. — А подарок принесёшь? — Принесу. Что ты хочешь? Феликс задумался. Слёзы уже высохли, дыхание выровнялось. — Клубнику, — сказал он. — Много клубники. И чтобы мы съели её вместе. — Хорошо, — кивнул Хёнджин. — Клубнику так клубнику. --- 2009 год. Та же школа. Выпускной из начальной. — Мы будем учиться в одной средней? — спросил Феликс, теребя ленточку выпускной мантии. — Нет, — тихо ответил Хёнджин. — Папу переводят обратно в Корею. Мы уезжаем через месяц. У Феликса остановилось сердце. — Насовсем? — Насовсем. Тишина. Тяжёлая, липкая, невозможная. — Но мы же... мы же команда, — прошептал Феликс. — Самая лучшая команда в мире. Ты обещал. — Я помню. — Хёнджин смотрел на свои ботинки. — Я не нарушаю обещания. — Тогда почему ты уезжаешь? — Потому что я ребёнок. — В голосе Хёнджина впервые за три года проскользнула горечь. — Дети не выбирают. За них выбирают взрослые. Феликс молчал. Потом достал из кармана что-то маленькое, зажатое в кулаке. — Это тебе, — сказал он, разжимая пальцы. На ладони лежал высушенный цветок киви — крошечный, белый, с жёлтой сердцевиной. — Чтобы ты помнил, — прошептал Феликс. — Что где-то в Австралии есть мальчик, который любит кислое. И который будет ждать. Хёнджин взял цветок. Спрятал в самый надёжный карман рюкзака. — Я тоже буду ждать, — сказал он. — Обещаю. Они не обнимались. Не плакали. Просто смотрели друг на друга, запоминая. Десять лет. Им было всего десять лет. --- 2017 год. Сеул, аэропорт Инчхон. Феликс вышел из терминала, таща за собой неподъёмный чемодан. Ему было семнадцать. Он прилетел в Корею, чтобы стать звездой. В кармане его куртки лежал засохший лепесток клубники — единственное, что осталось от мальчика, который десять лет назад научил его ловить мяч. — Я найду тебя, — прошептал Феликс в холодный аэропортовский воздух. — Где бы ты ни был. --- 2017 год. Сеул, общежитие JYP. Первый день стажировки. Феликс стоял в коридоре, сжимая в руках бумаги, и пытался унять дрожь в коленях. Вокруг сновали незнакомые люди, говорили на корейском, которого он всё ещё стеснялся. — Ты новенький? — спросил кто-то сзади. Голос был низким, ровным, с едва уловимой хрипотцой. Феликс обернулся. И замер. Перед ним стоял Хёнджин. Высокий, широкоплечий, с серьёзными тёмными глазами и аккуратной чёлкой. Тот самый мальчик со школьного двора. Тот самый принц, который ел с ним клубнику и киви. — Феликс? — выдохнул Хёнджин. — Я... — голос сорвался. — Я приехал. Хёнджин смотрел на него, не веря. Потом медленно, очень медленно, его губы растянулись в улыбке. Той самой, редкой, сокровенной. — Ты приехал, — повторил он. — Ты правда приехал. — Я обещал ждать, — сказал Феликс, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — И я ждал. Хёнджин шагнул вперёд. Обнял. Крепко, отчаянно, словно боялся, что Феликс исчезнет, растворится, окажется сном. — Десять лет, — прошептал он в плечо Феликса. — Десять лет я искал тебя. В каждом новом лице. В каждом знакомстве. Я думал, ты остался в Австралии. Думал, никогда больше не увижу. — А я думал, ты забыл меня. — Никогда. — Хёнджин отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо. — Я хранил цветок киви десять лет. В каждой коробке, в каждом переезде. Он лежит в моём столе, под стеклом. Феликс рассмеялся сквозь слёзы. — А я хранил лепесток клубники. В кармане куртки. — Значит, мы оба идиоты. — Значит, мы оба ждали. Хёнджин взял его руку в свою. — В этот раз, — сказал он твёрдо, — никто не уедет. Никто не исчезнет. Я не позволю. — Договорились, — кивнул Феликс. Их пальцы переплелись. Естественно, привычно, будто они делали это тысячи раз. В других жизнях. В других петлях. В других вселенных. --- 2027 год. Та же петля. Сеул, их квартира. — Папа, а как вы с папой Хёнджином познакомились? Юн-Джи, семилетняя, с веснушками Феликса и глазами Хёнджина, сидела на кухонном столе, болтая ногами. Перед ней стояла тарелка с клубникой. — Это очень долгая история, — улыбнулся Феликс. — А ты расскажи коротко. — Коротко? — Феликс задумался. — Мы познакомились, когда мне было шесть лет. Во дворе школы в Австралии. Я сидел и грустил, а он подошёл и спросил, чего я сижу. — И всё? — разочарованно протянула Юн-Джи. — Нет, не всё, — вмешался Хёнджин, входя на кухню. — Потом мы десять лет искали друг друга. А когда нашли — больше никогда не расставались. — Десять лет? — глаза девочки расширились. — Это же целая вечность! — Для детей — да, — кивнул Хёнджин. — А для взрослых — всего мгновение. Особенно когда ждёшь того, кого любишь. Юн-Джи задумчиво пожевала клубнику. — А я тоже кого-то буду ждать десять лет? — Не знаю, — честно ответил Феликс. — Но если этот кто-то будет того стоить — да. Ты будешь ждать. И он будет ждать тебя. — А откуда вы знаете, что он стоит? — Сердце подскажет, — сказал Хёнджин. — Оно никогда не ошибается. Юн-Джи спрыгнула со стола и побежала в свою комнату, забыв про клубнику. Феликс и Хёнджин остались одни. — Десять лет, — тихо сказал Феликс. — Это был безумно долгий срок. — Безумно долгий, — согласился Хёнджин. — Но теперь, глядя назад, я не жалею. Потому что мы встретились ровно тогда, когда должны были. — В шесть лет? — В шесть лет мы узнали друг друга. В семнадцать — нашли. В двадцать — полюбили. В тридцать — построили семью. — Он взял руку Феликса в свою. — Каждому возрасту — своё чудо. Феликс посмотрел на их переплетённые пальцы. — Знаешь, иногда я думаю, что было бы, если бы мы не встретились тогда, в школе. — Не думай, — попросил Хёнджин. — Потому что мы встретились. И это всё, что имеет значение. --- Где-то за пределами времени. Тьма, пронизанная искрами. — Эта петля — одна из самых ранних, — сказал первый голос. — Ты столкнул их, когда им было по шесть лет. — Да, — кивнул второй. — Самую малость подтолкнул. Заставил Хёнджина выйти во двор именно в тот момент. Заставил Феликса сесть на ту скамейку. — Почему так рано? — Потому что некоторые души не могут ждать, — тихо ответил второй голос. — Они ищут друг друга с рождения. И если не помочь им встретиться, они могут завянуть. — И как они? — Посмотри сам. — Второй голос указал на искру, пульсирующую тёплым, ровным светом. — Они прожили вместе всю жизнь. От шести до семидесяти. Поженились в двадцать пять. Удочерили Юн-Джи, когда им было по тридцать. Путешествовали по миру. Состарились вместе. И умерли в один день, держась за руки. — И ты снова столкнёшь их? — В следующей петле. И в следующей. И в следующей. — Всегда? — Всегда. — Второй голос улыбнулся. — Потому что это моя любимая история. История о мальчиках, которые встретились на школьном дворе и не потеряли друг друга, даже когда их разделили океаны и годы. Тишина. — Ты знаешь, что они никогда не узнают о тебе? — Знаю. — И тебе не жаль? — Нет. — Второй голос был твёрдым. — Им не нужно знать. Им нужно только быть вместе. А я буду смотреть. И радоваться. — Каждый раз? — Каждый раз. — И так бесконечно? — И так бесконечно. --- 2037 год. Та же петля. Та же скамейка в Сиднее. Феликсу было тридцать семь. Хёнджину — тридцать восемь. Они стояли во дворе начальной школы Святого Патрика, глядя на старую скамейку под эвкалиптом. — Она всё ещё здесь, — удивился Феликс. — Двадцать один год прошёл. — Деревья живут дольше, — сказал Хёнджин. — И скамейки. — Помнишь, как ты подошёл ко мне? — Помню. Ты сидел вот здесь, — Хёнджин указал на левый край скамейки. — Сжимал коробку с ланчем и делал вид, что ешь. Но ты не ел. Ты плакал. — Я не плакал. — Плакал. У тебя были мокрые глаза. — Это от солнца. — Это от грусти. Феликс усмехнулся. — Ты всегда был слишком наблюдательным. — Ты всегда был слишком плохим лжецом. Они сели на скамейку. Ту самую. Хёнджин достал из рюкзака контейнер. — Клубника, — сказал он. — Свежая. Прямо с рынка. — А у меня киви, — Феликс открыл свой контейнер. — Нарезал утром. С кожурой, как ты любишь. — Я не люблю киви с кожурой. Это ты любишь. — А ты терпишь. Ради меня. — Уже не терплю. — Хёнджин взял дольку, откусил. — Привык. Они ели молча, глядя на школьный двор, где носились новые дети. Крики, смех, звонкий стук мяча об асфальт. — Знаешь, — сказал вдруг Феликс, — иногда мне кажется, что кто-то наверху очень сильно хотел, чтобы мы встретились. — Кто-то? — Или что-то. Судьба. Вселенная. Не знаю. — Почему ты так думаешь? — Потому что слишком много совпадений. Что ты вышел во двор именно в тот день. Что я сел именно на эту скамейку. Что ты подошёл именно ко мне, а не к кому-то другому. — Я подошёл, потому что ты плакал, — сказал Хёнджин. — А я не люблю, когда люди плачут. — А я не люблю, когда люди уходят, — ответил Феликс. — Но ты ушёл. И я ждал десять лет. — Я вернулся. — Ты вернулся. Хёнджин взял его руку в свою. — Как думаешь, тот, кто наверху, — он смотрит на нас сейчас? — Наверное, — Феликс поднял голову к небу. — Наверное, смотрит. И улыбается. Где-то за пределами времени, в темноте, пронизанной искрами, кто-то улыбнулся. — Да, — прошептал он. — Смотрю. И улыбаюсь. --- 2047 год. Та же петля. Больничная палата. Феликсу было семьдесят семь. Хёнджину — семьдесят восемь. Они лежали в соседних кроватях, держась за руки, и смотрели в потолок. — Помнишь клубнику? — спросил Феликс. Голос был тихим, уставшим. — Помню, — ответил Хёнджин. — И киви с кожурой. — Помнишь, как ты учил меня бросать мяч? — Помню. У тебя не получалось. — А потом получилось. — Потому что я хороший учитель. — Потому что ты хороший. — Феликс повернул голову, посмотрел на него. — Самый лучший. Хёнджин улыбнулся. Та же улыбка, редкая, сокровенная. Ничего не изменилось за семьдесят один год. — Спасибо, — прошептал Феликс. — За то, что подошёл тогда. — Не за что. — За то, что ждал. — Тоже не за что. — За то, что прожил со мной эту жизнь. Хёнджин сжал его пальцы. — Это была лучшая жизнь, — сказал он. — Из всех возможных. — В следующей встретимся? — Обязательно. — Обещаешь? — Обещаю. Феликс закрыл глаза. — Тогда до встречи, — прошептал он. — Моя клубничка. — До встречи, — ответил Хёнджин. — Мой киви. Они уснули. И не проснулись. --- Где-то за пределами времени. Тьма, ставшая светом. — Они ушли, — сказал первый голос. — Да, — кивнул второй. — Ты будешь скучать? — Уже скучаю. — И что теперь? Второй голос протянул руку к новой искре, ещё не зажжённой. Внутри неё пульсировала новая вселенная, новая жизнь, новая возможность. — Теперь, — сказал он, — начнём сначала. — Опять школьный двор? Опять шесть лет? — Нет. — Второй голос улыбнулся. — В этот пусть встретятся в детском саду. Пусть знают друг друга с трёх лет. Пусть вырастут вместе, бок о бок, никогда не расставаясь. — Ты балуешь их. — Я люблю их. — Это одно и то же. — Знаю. — Второй голос поднёс искру ближе, вдохнул в неё жизнь. — И буду любить. Всегда. Он отпустил искру, и она упала в бесконечность, зажигая новую петлю, новую историю, новую любовь. Где-то, в другом времени, в другом месте, трёхлетний мальчик с веснушками протянул руку трёхлетнему мальчику с серьёзными глазами. — Давай дружить? — спросил он. — Давай, — ответил тот. И время потекло заново.Где-то за пределами времени. Самый центр всего. Тьма здесь была не пустой — она была живой. Дышащей. Пульсирующей в такт миллиардам сердец, бьющихся в миллиардах вселенных. Света здесь не было. Но было то, что древние называли Присутствием. Первый голос и Второй голос — те, кто перебирал нити судеб, — стояли на коленях. Перед ними было Оно. Ни формы, ни имени, ни возраста. Только бесконечная глубина, в которой отражались все когда-либо прожитые жизни. Все когда-либо случившиеся любови. Все когда-либо разбитые и воссоединённые сердца. — Ты звал нас, — сказал Первый голос. В нём не было страха — только благоговение. — Я всегда зову, — ответило Оно. Голос был не одним звуком, а тысячью — мужских, женских, детских, старых. Голосом всех, кто когда-либо любил. — Но вы редко слушаете. — Мы слушаем, — тихо сказал Второй голос. — Мы просто... увлеклись. — Увлеклись, — повторило Оно. В этом повторе не было осуждения — только усталая нежность. — Двести тридцать семь петель. Двести тридцать семь жизней. Двести тридцать семь раз вы сталкивали две души, заставляя их влюбляться снова и снова. — Они заслуживают этого, — Второй голос поднял голову. В его тоне впервые прозвучал вызов. — Они заслуживают быть вместе. — Все заслуживают быть вместе, — ответило Оно. — Но не всех я свожу. Не всех я соединяю. Не всех благословляю. — Почему? Тишина. Долгая, бесконечная, всеведущая. — Потому что не все души созданы для вечности, — сказало Оно. — Некоторые приходят в этот мир, чтобы научиться расставанию. Некоторые — чтобы познать одиночество. Некоторые — чтобы пройти через боль и стать сильнее. Каждая судьба имеет свой урок. Каждая любовь — свою цену. — А они? — Второй голос указал на россыпь искр, где пульсировали петли Феликса и Хёнджина. — Какова их цена? — Они заплатили её до рождения, — тихо ответило Оно. — В другой жизни. В другом времени. В другом измерении. --- Та петля. Самая первая. Начало всего. Это было не в 2017. Не в 2006. Не в той вселенной, где мальчики ели клубнику на школьном дворе. Это было задолго до. В месте, где время текло иначе — или не текло вовсе. Они были не людьми. Или были — но в другой форме. Две искры в бескрайней тьме. Два света, созданные, чтобы освещать путь другим. — Ты снова спас меня, — сказала одна искра другой. — Я всегда буду тебя спасать, — ответила вторая. — Это моя работа. — Нет, — первая искра приблизилась. — Это твой выбор. Вторая искра замолчала. — Да, — сказала она наконец. — Мой выбор. — Почему? — Потому что без тебя тьма становится слишком тёмной. Они не могли прикоснуться — у них не было тел. Но они могли чувствовать. И они чувствовали друг друга всегда. Так продолжалось вечность. А потом случилось то, что Оно называло «Великим Разделением». — Вы слишком яркие, — сказало Оно им. — Ваш свет притягивает другие души. Вы сбиваете их с пути, сами того не желая. Они видят вас и хотят быть как вы — но не все могут вынести такую любовь. — Мы не хотим мешать, — сказала первая искра. — Мы хотим только быть вместе. — Это и есть проблема, — ответило Оно. — Ваше «вместе» затмевает всё вокруг. Вы созданы, чтобы освещать путь другим, но когда вы рядом — другие видят только вас. — Что нам делать? — спросила вторая искра. — Расстаться, — сказало Оно. — Разойтись по разным вселенным. Служить светом для других, но не друг для друга. — Навсегда? Оно молчало. Долго, бесконечно долго. — Нет, — ответило оно наконец. — Не навсегда. Но вы должны прожить много жизней в одиночестве. Почувствовать то, что чувствуют те, кому вы служите. Понять цену света. — А потом? — спросила первая искра. — Потом, если вы всё ещё будете помнить друг друга, если ваша любовь не погаснет в разлуке, если вы пройдёте все испытания и не сломаетесь — я сведу вас снова. — В одной жизни? — Во многих. В каждой петле, где вы найдёте друг друга, я буду благословлять вашу встречу. Потому что вы заплатите за это самую высокую цену. — Какую? — спросила вторая искра. — Вы будете помнить, — тихо сказало Оно. — Все свои жизни. Все свои разлуки. Все свои потери. Другие души забывают, перерождаясь. А вы — нет. Вы будете нести память о каждой петле, где не встретились, о каждом мгновении, где прошли мимо, о каждой любви, которую не успели прожить. — Это пытка, — прошептала первая искра. — Это плата, — ответило Оно. — За право быть вместе. Всегда. Во всех вселенных. Искры молчали. Свет их мерцал, колебался, сжимался. — Мы согласны, — сказала вторая искра. — Ты говоришь за двоих? — спросило Оно. — Мы — одно целое, — ответила первая искра. — Мы всегда были одним целым. Даже когда нас разделяют вселенные. — Тогда идите, — сказало Оно. — И помните: я буду ждать вашего возвращения. Все двести тридцать семь раз. И все те, что будут после. Искры разлетелись в разные стороны, оставляя за собой золотые следы. Начался отсчёт. --- Сейчас. За пределами времени. Центр всего. — Они помнят, — прошептал Второй голос. — Все эти жизни. Все эти разлуки. Они несут эту память в каждой петле, в каждом теле, в каждом сердце. — Да, — сказало Оно. — Это их плата. — Это жестоко. — Это справедливо. Они выбрали это сами. — Но почему именно они? — Первый голос, молчавший всё это время, наконец заговорил. — Почему ты выбрал именно их для такого испытания? Оно молчало. А когда заговорило, в его голосе звучала бесконечная усталость — и бесконечная любовь. — Потому что они — мои дети, — сказало Оно. — Самые яркие. Самые сильные. Самые любящие. Тишина. — Когда я создавало вселенные, я вложило частицу себя в каждую душу. Но в них — я вложило больше. Они — моё сердце, разделённое надвое. Моя способность любить, воплощённая в двух формах. — Ты... — Второй голос запнулся. — Ты создал их, чтобы они любили друг друга? — Я создал их, чтобы они были примером, — ответило Оно. — Чтобы другие души смотрели на них и учились. Учились ждать. Учиться верить. Учиться прощать. Учиться любить — даже когда кажется, что надежды нет. — И они учат, — тихо сказал Первый голос. — Я видел. В петлях, где они вместе, вокруг них всегда собираются другие души. Они вдохновляют. Они исцеляют. Они показывают, что любовь возможна. — Да, — кивнуло Оно. — Они выполняют своё предназначение. Даже не зная об этом. — А другие? — спросил Второй голос. — Те, кого ты разводишь? Почему они не заслуживают такой же любви? Оно вздохнуло. В этом вздохе была боль всех разбитых сердец, всех несбывшихся надежд, всех неслучившихся встреч. — Каждая душа приходит в мир с своим уроком, — сказало Оно. — Для одних урок — в обретении. Для других — в потере. Для третьих — в ожидании. Для четвёртых — в отпускании. — Но это нечестно, — возразил Второй голос. — Почему одни должны страдать, а другие — быть счастливыми? — Кто сказал, что Феликс и Хёнджин не страдают? — тихо спросило Оно. — Ты видел петлю, где они не встретились? Видел, где Хёнджин погиб в аварии? Видел, где Феликс уехал в Австралию и прожил жизнь в одиночестве? — Видел. — Они помнят эти жизни. Каждую. Просыпаясь в новой петле, они несут в себе память о всех потерях. Это не делает их счастье меньше — но делает его глубже. Они знают цену каждому мгновению вместе. — Значит, страдание — это тоже дар? — горько спросил Первый голос. — Страдание — это учитель, — ответило Оно. — А они — лучшие ученики. Поэтому я благословляю их встречи. Поэтому я свожу их снова и снова. Потому что они заслужили это. Потому что они заплатили за это самую высокую цену. Тишина. — А другие? — повторил Второй голос. — Те, кто не заплатил? Те, кто не помнит? — Они тоже заплатят, — сказало Оно. — В этой жизни или в следующей. Все души в конце концов возвращаются к свету. Просто у каждого свой путь. — И ты ведёшь их? — Я только освещаю дорогу. Идти — они должны сами. --- 2047 год. Петля, где они встретились в шесть лет. Миг между смертью и перерождением. Феликс открыл глаза. Вокруг была тьма — но не пустая. Тёплая, знакомая, родная. — Хёнджин? — позвал он. — Я здесь, — ответил голос рядом. — Я всегда здесь. Феликс протянул руку во тьму и нашёл его ладонь. Пальцы переплелись — привычно, естественно, будто они делали это тысячи раз. — Мы снова умерли, — сказал Феликс. — Снова, — согласился Хёнджин. — Сколько ещё? — Не знаю. Но я буду ждать тебя в каждой следующей. — Я знаю. Я тоже. Тьма вокруг них начала светлеть. Приближалось новое рождение, новое тело, новая жизнь. — Хёнджин, — быстро сказал Феликс. — Ты помнишь, что было до всего этого? До школьного двора, до клубники, до Кореи? Хёнджин молчал долго. Потом сжал его пальцы крепче. — Иногда, — сказал он. — Во снах. Я вижу свет. И чувствую, что мы были чем-то большим. Чем-то... единым. — Я тоже. — Ты знаешь, что это было? — Не знаю. — Феликс помолчал. — Но, кажется, мы обещали друг другу вернуться. Всегда возвращаться. Сколько бы жизней это ни заняло. — И мы возвращаемся. — Да. Мы возвращаемся. Свет становился ярче. Где-то вдалеке уже слышался первый крик новорождённого. — В этой жизни мы встретимся снова? — спросил Феликс. — Всегда, — ответил Хёнджин. — В этой, в следующей, во всех. — Обещаешь? — Обещаю. Они разжали пальцы — ровно настолько, чтобы отпустить друг друга в новое рождение. Но нить между ними осталась. Золотая, тонкая, неразрывная. Та, что тянулась через все петли, все вселенные, все жизни. Та, что однажды зажглась в самом центре всего, когда Оно разделило своё сердце надвое. Та, что не порвётся никогда. --- Где-то за пределами времени. Центр всего. — Они снова ушли, — сказал Второй голос. — Да, — кивнуло Оно. — В 238-ю петлю? — В 238-ю. — Где они встретятся на этот раз? Оно улыбнулось. Впервые за всю беседу — улыбнулось. — В университете. Он будет изучать музыку, а он — бизнес. Они окажутся в одной группе по английскому языку. — И ты столкнёшь их? — Я только создаю возможности. Выбирать — всегда им. — Они выберут друг друга, — уверенно сказал Второй голос. — Всегда выбирают. — Да, — согласилось Оно. — Всегда. Тишина. Тёплая, наполненная светом. — Почему ты позволяешь нам вмешиваться? — спросил Первый голос. — Мы не такие, как ты. Мы не создавали вселенные. Мы не вкладывали своё сердце в души. Мы просто... наблюдаем. Переставляем. Играем. — Вы любите их, — ответило Оно. — Этого достаточно. — Но мы несовершенны. Мы ошибаемся. В 63-й петле мы не смогли их столкнуть. В 112-й — не смогли спасти. — Вы учитесь. Как и они. Как и все. — И ты прощаешь нам ошибки? — Я не прощаю, — сказало Оно. — Я люблю. А любовь не нуждается в прощении. Второй голос всхлипнул. В темноте, пронизанной искрами, блеснула слеза. — Спасибо, — прошептал он. — Не за что, — ответило Оно. — Вы тоже мои дети. Просто забыли об этом. --- 238-я петля. 2027 год. Сеул, университет. Первое занятие по английскому языку. Феликс вошёл в аудиторию, ища свободное место. Огляделся — и замер. У окна, глядя на кампус, сидел Хёнджин. Волосы падали на глаза, губы сжаты в привычную серьёзную линию. — Здесь свободно? — спросил Феликс, указывая на стул рядом. Хёнджин поднял голову. Их взгляды встретились. Где-то за пределами времени, в центре всего, Оно затаило дыхание. — Свободно, — ответил Хёнджин. Феликс сел. И время потекло заново.238-я петля. 2027 год. Роддом «Солнечный», Сеул. Палата новорождённых. Здесь пахло стерильностью, молоком и чем-то неуловимо сладким — тем запахом, который бывает только у младенцев, только что пришедших в этот мир. Две кроватки стояли рядом. Разделял их всего метр пространства — и целая вечность ожидания. В первой кроватке лежал мальчик. Ему было три дня от роду. На браслетике значилось: «Ли Феликс». Он спал, поджав кулачки к подбородку, и иногда смешно морщил нос. Во второй кроватке — другой мальчик. «Хван Хёнджин». Два дня. Он не спал. Его тёмные, ещё не до конца сфокусированные глаза смотрели в потолок, и в них уже тогда читалась та самая серьёзность, которая не покидала его никогда. Где-то за пределами времени, в центре всего, Оно улыбнулось. — Ты снова столкнул их, — сказал Первый голос. — В роддоме. — Они должны были родиться с разницей в три дня, — ответил Второй голос. — Я сделал так, чтобы их положили в одну палату. — Зачем? — Чтобы они знали друг друга с самого первого вздоха. — Они не запомнят. — Тела не запомнят. Но души — да. --- Три дня от роду. Феликс заплакал. Плач был тонким, требовательным, отчаянным. Медсестра подошла, проверила подгузник, покачала головой — чистый. Покормить? Только что кормили. — Что с ним? — спросила практикантка. — Не знаю. Может, животик болит. Она взяла Феликса на руки, начала укачивать. Плач не прекращался. А потом — затих. Феликс повернул голову. Его мутные, невидящие глаза смотрели в сторону соседней кроватки. Туда, где лежал Хёнджин. Хёнджин, до этого мирно разглядывавший потолок, вдруг издал тихий, почти неуловимый звук. Не плач. Что-то другое. Что-то похожее на... приветствие. Феликс затих окончательно. Его кулачки разжались. Медсестра удивлённо посмотрела на двух младенцев, тянущих друг к другу головы через разделяющий их проход. — Смотрите, — прошептала практикантка. — Они будто... знают друг друга. — Глупости, — отрезала медсестра. — В этом возрасте они ещё ничего не видят. Но она всё же подвинула кроватки ближе. На всякий случай. --- Пять дней от роду. Хёнджин не хотел есть. — Отказывается от груди, — вздыхала его мама. — Всё время смотрит в сторону. — Может, ему не нравится молоко? — Не знаю. Он просто... смотрит. Она проследила за взглядом сына. Он был устремлён на соседнюю кроватку, где спал Феликс. — Ты хочешь к тому мальчику? — спросила она шёпотом. Хёнджин не ответил. Он вообще не умел говорить. Но его глаза — серьёзные, взрослые, почти осмысленные — смотрели не отрываясь. Мама Хёнджина подошла к кроватке Феликса. Заглянула в бумаги. — Ли Феликс, — прочитала она. — Три дня. Австралийцы. Милый малыш. Она взяла своего сына на руки и поднесла к соседней кроватке. Хёнджин сразу успокоился. Его дыхание выровнялось. Он смотрел на спящего Феликса и... улыбался. — Ты улыбаешься, — ахнула мама. — Ты впервые улыбаешься! В соседней кроватке Феликс пошевелился. Открыл глаза. Увидел Хёнджина. И тоже улыбнулся. --- Семь дней от роду. Выписка. Мама Феликса укладывала сына в автолюльку. Рядом, с другой автолюлькой, стояла мама Хёнджина. — Ваш мальчик такой спокойный, — сказала она. — Мой всё время плакал, пока мы не поставили кроватки рядом. — А мой, наоборот, — улыбнулась мама Феликса. — Перестал плакать, когда мы их сдвинули. Они посмотрели на младенцев. Феликс и Хёнджин лежали в своих автолюльках, повернув головы друг к другу. — Будем на связи? — спросила мама Хёнджина. — Обязательно, — кивнула мама Феликса. Они обменялись номерами, но это было не главное. Главное — то, что происходило между двумя младенцами, которые не умели говорить, не умели ходить, едва умели фокусировать взгляд. Они смотрели друг на друга. И в этом взгляде было обещание. — Скоро увидимся, — прошептал Феликс. Или не прошептал — у него не было слов. Но Хёнджин понял. — Обязательно, — ответил он. Их разнесли в разные стороны. Автолюльки покатились к разным выходам, разным машинам, разным жизням. Но нить между ними — золотая, тонкая, неразрывная — уже протянулась через весь роддом, через весь Сеул, через всю их будущую жизнь. --- Где-то за пределами времени. — Это было слишком, — сказал Первый голос. — Ты свел их в роддоме. Младенцами. — Да, — ответил Второй голос. — Они не запомнят. — Они запомнят. Не сознанием — телом. Каждый раз, когда будут приближаться друг к другу, их сердца будут биться чаще. Каждый раз, когда будут расставаться — будет щемить в груди. Они не будут знать, почему. Но будут чувствовать. — Этого достаточно? — Этого более чем достаточно. — Второй голос помолчал. — Знаешь, в чем разница между этой петлей и всеми остальными? — В чем? — В этой петле они никогда не будут одиноки. Даже до встречи. Даже в разлуке. Потому что первое, что они увидели в этой жизни, — не лица матерей, не белый потолок роддома. Они увидели друг друга. Тишина. — Ты плачешь, — сказал Первый голос. — Да, — ответил Второй. — Но это хорошие слезы. --- 2028 год. Петля «Роддом». Сеул. Феликсу год. Он учился ходить. Стоять у опоры. Делать первые шаги. В его детской висела фотография — мама с папой в день его рождения. Но он смотрел не на них. Он смотрел на угол снимка, где случайно попала соседняя кроватка и размытый силуэт другого младенца. — Кто это? — спросил он, тыкая пальцем в фотографию. — Не знаю, — удивилась мама. — Наверное, другой малыш в роддоме. Феликс нахмурился. Потом улыбнулся. — Красивый, — сказал он. --- 2028 год. Петля «Роддом». Сеул. Хёнджину один год. Он не плакал по ночам. Вообще редко плакал — только когда было больно или страшно. Но иногда, засыпая, он протягивал руку в пустоту рядом с кроваткой. Будто искал что-то. — Что ты там ищешь? — спросила мама. Хёнджин не ответил. Он закрыл глаза и улыбнулся. Там, во сне, он снова лежал в белой палате, пахнущей стерильностью и молоком. А рядом, в такой же кроватке, спал мальчик с веснушками. — Я здесь, — шептал Хёнджин во сне. — Я тебя нашел. --- 2035 год. Петля «Роддом». Сеул. Подготовительный класс детского сада. Феликс сидел за столиком и рисовал. Он любил рисовать — особенно море, небо и почему-то клубнику. — Что ты рисуешь? — спросила воспитательница. — Это мальчик, — ответил Феликс, показывая картинку. На листе был нарисован кто-то с серьёзными глазами и красивыми волосами. — Кто это? Друг? — Не знаю. — Феликс нахмурился. — Я его не знаю. Но я его помню. — Как это — помнишь, но не знаешь? — Не знаю. — Феликс пожал плечами. — Просто помню. Воспитательница улыбнулась и погладила его по голове. Детская фантазия, подумала она. Такое бывает. --- 2035 год. Та же петля. Детский сад. Группа рядом. Хёнджин не рисовал. Он строил. Башни из кубиков, мосты из конструктора, города из лего. — Какой у тебя город? — спросил мальчик рядом. — Не знаю, — ответил Хёнджин. — Я строю место, где мы встретимся. — С кем? — С ним. Хёнджин посмотрел на свою башню. Она была высокой, устойчивой, красивой. На самом верху он водрузил маленький красный кубик. — Это клубника, — пояснил он. — Он любит клубнику. — Откуда ты знаешь? Хёнджин задумался. — Знаю, — сказал он. --- 2040 год. Петля «Роддом». Сеул. Первый класс школы. Они учились в разных школах. Жили в разных районах. Их родители так и не обменялись номерами. Но иногда, в случайные моменты, Феликс ловил себя на том, что смотрит на входную дверь класса. Будто ждет кого-то. А Хёнджин, гуляя с мамой в парке, вдруг останавливался и всматривался в лица других детей. — Кого ты ищешь? — спрашивала мама. — Не знаю, — отвечал Хёнджин. — Но он где-то здесь. --- 2047 год. Петля «Роддом». Сеул. Феликсу двадцать. Он стоял на пороге университетской аудитории и чувствовал, как бешено колотится сердце. Без причины. Просто воздух здесь был другим. Гуще. Знакомее. Он вошел. У окна сидел парень. Темные волосы падали на глаза, серьезное лицо, красивые руки, сжимающие ручку. Феликс замер. Парень поднял голову. Их взгляды встретились. Где-то за пределами времени, в центре всего, Оно затаило дыхание. Второй голос сжал невидимые кулаки. Первый голос замер. Двадцать лет. Двадцать лет они искали друг друга по запаху роддома, по смутным образам из снов, по тянущей боли в груди каждый раз, когда проходили мимо. — Здесь свободно? — спросил Феликс. Голос дрожал. Хёнджин смотрел на него. В его глазах — узнавание. Такое древнее, такое глубокое, что у него перехватило дыхание. — Свободно, — ответил он. Феликс сел рядом. И время, которое двадцать лет тянулось резиной, наконец потекло правильно. --- 2047 год. Та же петля. Кафе через дорогу от университета. — Ты веришь в прошлые жизни? — спросил Феликс, глядя в чашку с американо. — Не знаю, — честно ответил Хёнджин. — Но иногда мне снится сон. Я лежу в белой комнате. Рядом кто-то есть. Я не вижу его лица, но чувствую, что он — всё. — Что ещё? — Он пахнет... не знаю. Чем-то сладким. И у него веснушки. Феликс поднял голову. — У меня веснушки, — сказал он. — Я знаю. — Хёнджин улыбнулся. Той улыбкой, редкой, сокровенной. — Я заметил. Они замолчали. В кафе играла тихая музыка, пахло кофе и выпечкой. — Хёнджин, — сказал Феликс. — Да? — Мне кажется, я ждал тебя всю жизнь. Хёнджин протянул руку через стол. Медленно, давая время отстраниться. Феликс не отстранился. — Я тоже, — сказал Хёнджин. — Я тоже ждал. Их пальцы переплелись. --- Где-то за пределами времени. — Они сделали это, — выдохнул Второй голос. — Они нашли друг друга. — Они всегда находят, — сказал Первый голос. — В двухстах тридцати восьми петлях из двухсот тридцати восьми. — В этот раз было труднее. — Почему? — Потому что у них не было ни одного воспоминания. Ни клубники на кухне, ни школьного двора, ни письма из будущего. Только смутные образы из снов и тянущая боль в груди. — И этого оказалось достаточно. — Да, — Второй голос улыбнулся. — Этого оказалось достаточно. Тишина. — Знаешь, — сказал Первый голос, — я наконец понял. — Что? — Почему ты сводишь их снова и снова. Почему не можешь остановиться. — И почему же? — Потому что каждая их встреча — это чудо. Но самое большое чудо — не в том, что они находят друг друга. А в том, что они ищут. Всегда. В каждой жизни. Даже не помня — ищут. Второй голос молчал. — Да, — сказал он наконец. — Именно поэтому. --- 2047 год. Петля «Роддом». Сеул. Первое свидание. Они сидели на берегу Хангана, глядя на отражения огней в темной воде. Хёнджин протянул Феликсу маленький контейнер. — Что это? — спросил Феликс. — Открой. Феликс открыл. Внутри лежала клубника. Свежая, ярко-красная, с зелеными хвостиками. — Откуда ты знаешь, что я люблю клубнику? — удивился Феликс. — Не знаю, — честно ответил Хёнджин. — Просто... мне показалось, что ты должен её любить. Феликс взял ягоду. Откусил. Сок брызнул на губы. — Вкусно, — сказал он. — Очень вкусно. — Сладкая? — спросил Хёнджин. — Кисло-сладкая, — ответил Феликс. — Как я люблю. — Откуда ты знаешь, что ты любишь кисло-сладкое? Феликс задумался. — Не знаю. — Он улыбнулся. — Просто знаю. Они сидели в тишине, передавая друг другу контейнер с клубникой. Где-то вдалеке шумел город. Где-то за пределами времени кто-то улыбался. — Хёнджин, — сказал Феликс. — Ммм? — Мне кажется, я знаю тебя очень давно. Не двадцать лет. Гораздо дольше. — Насколько дольше? Феликс посмотрел на небо. Там, за звездами, за пределами всего, он чувствовал что-то знакомое. Что-то, что он помнил не умом — сердцем. — Навсегда, — сказал он. — Мне кажется, я знаю тебя навсегда. Хёнджин взял его руку в свою. — Значит, — сказал он, — у нас впереди еще много времени, чтобы это проверить. Феликс улыбнулся. — Много, — согласился он. — Очень много. --- Где-то за пределами времени. Центр всего. — Они не помнят, — сказал Первый голос. — Ничего не помнят. — Да, — кивнуло Оно. — Но они всё равно ищут друг друга. В каждой жизни. Даже когда у них нет ни единой подсказки. — Да. — Почему? Оно посмотрело на две искры, которые снова соединялись в новой петле, в новой жизни, в новом теле. Их свет был таким же ярким, как в самый первый день. — Потому что любовь — это не память, — сказало Оно. — Это природа. — Что ты имеешь в виду? — Рыба не помнит, что она жила в воде до рождения. Но когда её выпускают в океан, она плывет. Птица не помнит, что она умела летать, пока была в яйце. Но когда приходит время, она расправляет крылья. Оно помолчало. — Они не помнят свои прошлые жизни, — продолжило Оно. — Но когда встречаются, их души узнают друг друга. И плывут. И летят. И любят. — Потому что это их природа? — Потому что это их суть, — поправило Оно. — Они — любовь. Воплощенная в двух формах. Разделенная, чтобы быть умноженной. Разлученная, чтобы быть найденной. Второй голос, молчавший всё это время, наконец заговорил. — Значит, — прошептал он, — они будут искать друг друга вечно? — Да, — ответило Оно. — Вечно. — И мы будем их сталкивать вечно? — Если захотите. — Мы хотим. Оно улыбнулось. — Тогда идите. Двести тридцать девятая петля ждет. И два голоса — Первый и Второй, те, кто перебирал нити судеб, — склонили головы и принялись за работу. Где-то в новой вселенной, в новом времени, в новом теле, рождался мальчик с веснушками. Где-то рядом, с разницей в три дня, рождался мальчик с серьёзными глазами. Их кроватки поставили рядом. Они открыли глаза и посмотрели друг на друга. И время потекло заново.204-я петля. Та, которую никто не любит вспоминать. Здесь не было клубники. Здесь не было поцелуя на кухне, школьного двора в Сиднее, роддома с двумя кроватками рядом. Здесь не было писем из будущего, золотых лепестков и розовых волос. Здесь была только тишина. --- 2017 год. Сеул, общежитие JYP. Феликс сидел на подоконнике в коридоре, обхватив колени руками. Ему было семнадцать. Он только что прилетел из Австралии. Он никого здесь не знал. — Ты новенький? — спросил кто-то. Феликс поднял голову. Перед ним стоял парень — высокий, красивый, с тёмными глазами и идеальной осанкой. — Да, — ответил Феликс. — Меня зовут Феликс. — Хёнджин, — кивнул парень. — Добро пожаловать. Он улыбнулся. Вежливо, отстранённо. И прошёл мимо. Феликс смотрел ему вслед. В груди что-то кольнуло — остро, быстро, непонятно. — Странно, — прошептал он. — Будто я должен был что-то сказать. Но он ничего не сказал. И Хёнджин не обернулся. --- 2018 год. Та же петля. Тренировочный зал. Феликс отрабатывал движение в сотый раз. Пот заливал глаза, ноги дрожали. Он упал. — Ты в порядке? — рука, протянутая ему. Хёнджин. Стоит рядом, смотрит сверху вниз. В его взгляде — обычная вежливая забота. — Да, спасибо, — Феликс взял его руку, поднялся. — Я просто... устал. — Отдыхай. — Хёнджин убрал руку. — Перенапряжение никому не помогало. Он ушёл к своему зеркалу, к своему пространству, к своей жизни. Феликс смотрел на свою ладонь. Там, где только что была его рука, всё ещё чувствовалось тепло. — Спасибо, — прошептал он. Но Хёнджин уже не слышал. --- 2019 год. Та же петля. Столовая. — Здесь занято? Феликс поднял голову от подноса. Хёнджин. Стоит напротив, с чашкой кофе. — Нет, свободно. Хёнджин сел напротив. Они ели в тишине. — У тебя сегодня хорошо получалось, — вдруг сказал Хёнджин. — Движение на припеве. — Правда? — Феликс почувствовал, как щёки заливает краска. — Я думал, у меня всё криво. — Нет, нормально. — Хёнджин посмотрел на него. — Даже лучше, чем нормально. Он улыбнулся. Улыбка была тёплой, почти настоящей. Феликс улыбнулся в ответ. Они сидели так минуту, две. Потом Хёнджин допил кофе и встал. — Увидимся, — сказал он. — Увидимся. Хёнджин ушёл. Феликс остался сидеть. Он не знал, почему ему вдруг захотелось плакать. --- 2020 год. Та же петля. Дорс — день дебюта. За кулисами было шумно, тесно, страшно. Феликс сжимал микрофон так сильно, что побелели костяшки. — Эй. Голос за спиной. Хёнджин. — Ты справишься, — сказал он. Коротко, уверенно. — Ты готов. — Откуда ты знаешь? — выдохнул Феликс. — Я видел твои тренировки. — Хёнджин помолчал. — Ты упорный. Ты не сдаёшься. Такие всегда справляются. Феликс смотрел на него. На его красивое, спокойное лицо. На его глаза, в которых сегодня не было отстранённости — только тёплая, человеческая поддержка. — Спасибо, — сказал Феликс. — Не за что. Хёнджин развернулся и ушёл к своей группе. Феликс вышел на сцену. Он не знал, что в этот момент где-то за пределами времени кто-то плачет. --- 2022 год. Та же петля. Австралия, Сидней. Феликс вернулся домой. Он продержался два года. Два года тренировок, надежд, попыток вписаться. Но мир K-pop оказался слишком жестоким, слишком конкурентным, слишком... чужим. — Ты принял правильное решение, — сказала мама, обнимая его. — Да, — ответил Феликс. — Правильное. Он лёг в свою старую кровать, в свою старую комнату. За окном шумел австралийский вечер. Он думал о Корее. Он думал о группе, которую покинул. Он думал о Хёнджине. Почему-то именно о нём — чаще всего. — Глупо, — прошептал Феликс в потолок. — Мы даже не были друзьями. Но сердце болело так, будто он потерял что-то очень важное. --- 2022 год. Та же петля. Сеул. Хёнджин узнал об уходе Феликса через три дня. — Почему? — спросил он менеджера. — Не выдержал нагрузки. Решил вернуться в Австралию. Хёнджин кивнул. Спокойно, вежливо. Вечером он сидел на кухне общежития. Перед ним стояла тарелка с клубникой. Он не ел. Просто смотрел. — Ты чего? — спросил сосед. — Ничего. — Хёнджин закрыл контейнер. — Просто вспомнил кое-что. — Что? — Не знаю. — Он покачал головой. — Наверное, ничего. --- 2024 год. Та же петля. Милан. Хёнджин ушёл из JYP. Не из-за Феликса — он почти не думал о нём. Или думал, но не позволял себе это признать. Просто музыка перестала приносить радость. Танцы — удовольствие. Всё стало серым, механическим, ненужным. Ему предложили контракт с модельным агентством в Милане. Он согласился. — Ты уверен? — спросил менеджер. — Да, — ответил Хёнджин. Он улетел в Италию. В кармане его куртки, в самом дальнем углу, лежал засохший лепесток. Он не помнил, откуда он взялся. Просто однажды нашёл в старой сумке и почему-то не выбросил. Лепесток был похож на клубнику. --- 2026 год. Та же петля. Сеул, аэропорт. Феликс прилетел навестить друзей. Он не был в Корее четыре года. Четыре года он строил жизнь в Австралии — работал в музыкальной студии, писал песни для местных исполнителей, иногда выступал в маленьких клубах. Ему было двадцать шесть. Он шёл по терминалу, вдыхал знакомый воздух, чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое и горькое одновременно. — Феликс? Он обернулся. И замер. Хёнджин стоял в трёх метрах от него. Высокий, красивый, в дорогом пальто. Взгляд — растерянный, неверящий. — Ты... — начал он и замолчал. — Я, — ответил Феликс. — Привет. Они стояли в аэропорту, среди спешащих людей, огней, объявлений на корейском и английском. — Как ты? — спросил Хёнджин. — Хорошо. — Феликс улыбнулся. — А ты? — Тоже. Пауза. — Мне пора, — сказал Хёнджин. — Рейс в Милан. — Да, конечно. Хёнджин сделал шаг. Потом остановился. — Феликс? — Да? — Я... — Он сглотнул. — Я рад, что ты приехал. Феликс смотрел на него. — Я тоже, — сказал он. — Рад, что увидел тебя. Они улыбнулись друг другу. Вежливо, отстранённо. Хёнджин ушёл на свой рейс. Феликс остался в аэропорту. Он не знал, почему ему снова захотелось плакать. --- 2027 год. Та же петля. Милан. Хёнджин стоял на балконе своей квартиры, глядя на ночной город. В руке — бокал с вином. В груди — пустота. Он многого добился. Контракты, съёмки, обложки журналов. Его лицо знали в Европе, Азии, Америке. Его хотели. Его приглашали. Его фотографировали. Но иногда, просыпаясь посреди ночи, он чувствовал, что кого-то ищет. — Дурак, — прошептал он. — Кого ты ищешь? Он не знал ответа. --- 2028 год. Та же петля. Сидней. Феликс женился. Её звали Сара. Она была добрая, красивая, понимающая. Они познакомились в студии, где она работала звукорежиссёром. — Ты уверен? — спросила мама. — Да, — ответил Феликс. — Я счастлив. Он надел кольцо на её палец. Она улыбнулась. Гости аплодировали. Феликс улыбался. Но когда он закрывал глаза, почему-то видел тёмные глаза и красивую улыбку. --- 2030 год. Та же петля. Милан. Хёнджин узнал о свадьбе Феликса от общего знакомого. — Правда? — спросил он ровным голосом. — Поздравляю. — Вы же были знакомы? — спросил знакомый. — Да. Немного. Хёнджин положил телефон и смотрел в стену. В его груди что-то оборвалось. Он не имел права чувствовать эту боль. Они не были близки. Они не были друзьями. Они почти не разговаривали. Но почему-то ему казалось, что он потерял всё. --- 2035 год. Та же петля. Сеул, кафе «Клубника». Хёнджин приехал в Корею впервые за десять лет. Встреча с семьёй, старые связи, ностальгия. Он зашёл в кафе укрыться от дождя. Заказал американо. Сел у окна. На стене висела фотография — двое мальчишек на школьном дворе, едят клубнику и киви. Хёнджин смотрел на неё долго. — Знакомая картина? — спросила официантка. — Нет, — ответил он. — Просто... показалось. --- 2040 год. Та же петля. Сидней. Феликс развёлся. — Мы не подходим друг другу, — сказала Сара. — Ты хороший человек, Феликс. Но твоё сердце всегда было где-то в другом месте. — Я не знаю, где, — честно ответил он. — Знаешь, — она коснулась его щеки. — Просто боишься себе признаться. Она ушла. Феликс остался один. --- 2045 год. Та же петля. Милан. Хёнджину было сорок три. Его карьера шла на спад — возраст давал о себе знать. Контрактов стало меньше, съёмки — реже. Он не жалел. Он сделал всё, что хотел. Кроме одного. Он так и не узнал, что это было. --- 2049 год. Та же петля. Сеул, больница. Феликс прилетел в Корею на обследование. Сердце. Врачи говорили, нужно проверить, не откладывать. Он сидел в коридоре кардиологии, ждал своей очереди. Рядом — пожилая женщина с внуком, мужчина с газетой, девушка с телефоном. — Феликс Ли? Он встал, вошёл в кабинет. Он не знал, что Хёнджин сидел в соседнем крыле, в кабинете онкологии. --- 2050 год. Та же петля. Сеул. Хёнджин умер в марте. Рак лёгких. Диагностировали поздно, лечили долго, но безрезультатно. Последние слова он прошептал медсестре: — Скажите ему... я искал. — Кого? — не поняла она. Но Хёнджин уже не слышал. --- 2051 год. Та же петля. Сидней. Феликс узнал о смерти Хёнджина случайно. Листал новости, увидел некролог. «Бывшая звезда K-pop и известная модель скончалась в возрасте 49 лет». Он замер. В груди что-то разорвалось. Он не плакал. Он просто сидел, смотрел в экран и чувствовал, как внутри открывается бездна. — Я не знал, — прошептал он. — Я даже не попрощался. --- 2053 год. Та же петля. Сеул, кладбище. Феликс приехал один. Он стоял перед могилой Хёнджина, держа в руках контейнер с клубникой. — Привет, — сказал он. — Это я. Тишина. — Мы не были близки. Мы почти не разговаривали. Но я почему-то думал о тебе всю жизнь. Каждый день. Каждую ночь. Он положил клубнику на могильный камень. — Я не знаю, почему. Я не понимал. Я женился, развёлся, работал, жил. Но внутри всегда было пусто. Будто я потерял что-то важное и не могу найти. Он сглотнул. — Только сейчас понял. Я потерял тебя. Ещё тогда, в 2017-м, когда не сказал того, что должен был сказать. Он закрыл глаза. — Прости меня, — прошептал он. — Прости, что не нашёл тебя раньше. Прости, что не понял. Прости, что прожил жизнь, не сказав тебе самого главного. Ветер шевелил листву. — Я люблю тебя, — сказал Феликс. — Наверное, всегда любил. Он постоял ещё минуту. Потом развернулся и ушёл. --- 2055 год. Та же петля. Сидней. Феликс умер во сне. Ему было пятьдесят пять лет. Сердце остановилось тихо, без боли. В его руке, сжатой на груди, лежал засохший лепесток клубники. --- Где-то за пределами времени. Та петля, которую никто не любит вспоминать. — Они не встретились, — сказал Первый голос. — Ни разу. За всю жизнь. — Я знаю, — ответил Второй голос. — Ты пытался их столкнуть. Я видел. Аэропорт, 2026-й. Кафе, 2035-й. Больница, 2049-й. Они были в метре друг от друга. И разминулись. — Да. — Почему? Второй голос молчал долго. — Потому что иногда, — сказал он наконец, — даже самой сильной любви нужен идеальный момент. А в этой петле идеального момента не случилось. — Но ты мог их столкнуть. У тебя была власть. — Была. — Второй голос сжался. — Но если бы я столкнул их насильно, это была бы не их встреча. Это был бы мой каприз. А они заслуживают выбора. — И они не выбрали. — Не выбрали, — эхом отозвался Второй голос. — Потому что боялись. Потому что сомневались. Потому что не знали, что их чувства взаимны. Тишина. — Эта петля — наказание? — спросил Первый голос. — Нет, — ответил Второй. — Это урок. — Для кого? — Для меня. — Второй голос дрогнул. — Я понял, что нельзя прожить жизнь за других. Можно создать тысячи возможностей, но выбор всегда остаётся за ними. И иногда они выбирают не ту дорогу. — И что ты делаешь? — Я принимаю их выбор. И люблю их в любой петле. Даже в той, где они не вместе. — Даже в этой? — Особенно в этой. — Второй голос посмотрел на искру, где двое мужчин прожили жизни порознь. — Потому что даже здесь они искали друг друга. Феликс думал о Хёнджине каждый день. Хёнджин хранил лепесток клубники двадцать лет. Они не встретились, но никогда не переставали любить. — Это несправедливо. — Это жизнь, — ответил Второй голос. — Несправедливая, жестокая, прекрасная. И даже в самой горькой петле есть свет. — Какой свет? — Они помнили. Даже не зная, кого помнят, — помнили. Даже не понимая, что ищут, — искали. Даже не веря в любовь, — любили. Второй голос замолчал. — И этого достаточно, — прошептал он. — Иногда просто факт, что они существуют в одной вселенной, дышат одним воздухом, смотрят на одни звёзды — этого достаточно. --- 204-я петля. Миг между смертью и перерождением. Тьма. Тёплая, знакомая. — Ты здесь? — спросил Феликс. — Я здесь, — ответил Хёнджин. — Я искал тебя. — Я знаю. Я тоже. — Прости. Я не успел. — Не извиняйся. — Голос Хёнджина был мягким. — Мы встретимся в следующей. — Обещаешь? — Обещаю. — В какой? — В той, где мы родимся в одном роддоме. Я попрошу. — А я попрошу, чтобы наши кроватки поставили рядом. — Договорились. Пауза. — Хёнджин? — Да? — Я люблю тебя. Кажется, не успел сказать при жизни. — Я знал. — В голосе Хёнджина улыбка. — Я всегда знал. — Правда? — Правда. Потому что я чувствовал то же самое. Тьма начала светлеть. — До встречи, — сказал Феликс. — До встречи, — ответил Хёнджин. Они разжали пальцы. И время потекло заново. --- 239-я петля. 2027 год. Роддом «Солнечный», Сеул. Палата новорождённых. Две кроватки стояли рядом. В первой — мальчик с ещё не проявившимися веснушками. Во второй — мальчик с серьёзными тёмными глазами. — Смотрите, — ахнула медсестра. — Они тянутся друг к другу. Мамы переглянулись и улыбнулись. — Будем на связи? — спросила одна. — Обязательно, — ответила другая. А два младенца, которым было всего несколько дней от роду, смотрели друг на друга и улыбались. Они не помнили прошлую жизнь. Но сердце помнило всё. --- Где-то за пределами времени. — 239-я, — сказал Первый голос. — И снова вместе. — Да, — кивнул Второй. — Ты всё ещё боишься, что они разминутся? — Всегда буду бояться. — Второй голос смотрел на золотую нить, соединяющую две искры. — Но теперь я знаю: даже если они разминутся, даже если проживут жизни порознь, они всё равно найдут друг друга в конце. — Потому что они — любовь? — Потому что они — любовь. И два голоса смотрели, как в 239-й петле, в 239-й жизни, двое мальчиков впервые встретились глазами. И время потекло заново.157-я петля. Вселенная, где они две девушки. Сеул, 2017 год. Феликс сидела на подоконнике в коридоре общежития, обхватив колени руками. Ей было семнадцать. Она только что прилетела из Австралии и чувствовала себя крошечной в этом огромном, чужом городе. Длинные светлые волосы падали на лицо, скрывая веснушки. Она сжимала в руке засохший лепесток — единственное, что взяла из дома на удачу. — Ты чего тут сидишь? Голос был низкий, чуть хрипловатый, с едва уловимой насмешкой. Феликс подняла голову. В дверях стояла Хёнджин. Высокая, тонкая, с идеальной осанкой и тёмными волосами, собранными в небрежный пучок. Красивая той холодной, отстранённой красотой, от которой у Феликс почему-то сжалось сердце. — Я… просто отдыхаю, — ответила Феликс. Голос дрожал. — Врёшь, — спокойно сказала Хёнджин. — Ты плачешь. — Не плачу. — Плачешь. У тебя глаза красные. Феликс шмыгнула носом и отвернулась к окну. — Тебе здесь тяжело, — сказала Хёнджин. Не вопрос — утверждение. — Я понимаю. Мне тоже было. — Когда? — Первый месяц. Я приехала из Пучхона, думала, что никого здесь не знаю, ничего не умею. Каждый день хотела уехать обратно. Феликс снова посмотрела на неё. — И что ты сделала? — Осталась. — Хёнджин пожала плечами. — Поставила таймер на месяц. Сказала себе: если через месяц будет так же плохо — уеду. Через месяц стало легче. — А через два? — Через два я перестала считать дни. Она говорила ровно, без жалости к себе. Но Феликс видела — в её глазах мелькнула тень той боли, которую она никогда не показывала другим. — Спасибо, — тихо сказала Феликс. — За то, что рассказала. — Не за что. — Хёнджин развернулась, чтобы уйти. — Подожди, — вырвалось у Феликс. — Как тебя зовут? Хёнджин остановилась. Обернулась через плечо. — Хёнджин. А тебя? — Феликс. — Красивое имя. — Уголки губ дрогнули в намёке на улыбку. — Для красивой девушки. Она ушла. А Феликс осталась сидеть на подоконнике, чувствуя, как щёки заливает румянцем, а сердце колотится где-то в горле. Что это было? --- 2018 год. Та же петля. Крыша общежития, ночь. Феликс не спала. Мысли путались, воспоминания о сегодняшней тренировке — бесконечные повторы, крики хореографа, боль в мышцах — не давали уснуть. Она поднялась на крышу подышать. Хёнджин уже была там. Сидела на краю, свесив ноги, и смотрела на ночной Сеул. Ветер играл с её распущенными волосами. — Не спится? — спросила она, не оборачиваясь. — Тебе тоже, — ответила Феликс, подходя ближе. — Я вообще мало сплю. — Почему? Хёнджин помолчала. — Боюсь проспать свою жизнь. Феликс села рядом. Их плечи почти соприкасались. — А ты не боишься? — спросила Хёнджин. — Боюсь. — Феликс смотрела на огни города. — Боюсь, что недостаточно хороша. Что не справлюсь. Что уеду обратно в Австралию ни с чем. — Не уедешь. — Откуда ты знаешь? — Ты сильнее, чем думаешь. — Хёнджин повернула голову, встретилась с ней взглядом. — И талантливее. Я видела твои выступления. У тебя есть то, чему нельзя научиться. — Что? — Свет. — Хёнджин улыбнулась. Едва заметно, уголками губ. — Ты светишься, когда танцуешь. Феликс почувствовала, как сердце пропустило удар. — Ты правда так думаешь? — Я не говорю того, чего не думаю. Тишина. Тёплая, густая, наполненная звёздами и электричеством между ними. — Хёнджин, — прошептала Феликс. — Ммм? — Можно я посижу здесь с тобой? Недолго? — Сиди. — Хёнджин снова отвернулась к городу. — Сколько хочешь. Они сидели в тишине до рассвета. --- 2019 год. Та же петля. Кухня. Поздний вечер. Феликс зашла за водой и застала Хёнджин врасплох. Она сидела за столом, перед ней — тарелка с клубникой. Не ела. Просто смотрела. — Ты не спишь, — сказала Феликс, ставя бутылку на стол. — Не сплю, — ответила Хёнджин. — А ты? — Тоже. — Феликс колебалась секунду, потом села напротив. — Можно? — Свободно. Феликс взяла одну клубничку. Откусила. Сок брызнул. — Вкусно? — Очень. Хёнджин смотрела, как она ест. Долго, пристально. — У тебя сок на губе, — сказала она. Феликс инстинктивно облизнулась. — Убрала, — кивнула Хёнджин, и в её голосе послышалась странная хрипотца. Феликс замерла. — Хёнджин? — Да? — Почему ты всегда одна? — Мне так комфортно. — Но ты не производишь впечатление человека, которому комфортно одной. Хёнджин посмотрела на неё. Долго, изучающе. — А какое я произвожу впечатление? — Как будто ты… ждёшь кого-то. — Феликс сглотнула. — Или чего-то. Пауза. Длинная, тягучая. — Может быть, — тихо сказала Хёнджин. — Но я не знаю, кого. Она встала, собираясь уйти. — Хёнджин. Та обернулась. — Я… — Феликс запнулась. — Я рада, что мы познакомились. Хёнджин смотрела на неё. В её глазах — что-то тёплое, почти уязвимое. — Я тоже, — сказала она. — Рада. --- 2020 год. Та же петля. Дорс — день дебюта. За пять минут до выхода на сцену Феликс трясло. Она стояла в углу гримёрки, вцепившись в раковину, и пыталась дышать. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. — Эй. Тихий голос за спиной. Тёплая ладонь на пояснице. Хёнджин. — Дыши, — сказала она. — Со мной. Вдох. Выдох. Ещё раз. Феликс послушно дышала, чувствуя, как паника отступает. — Я не могу, — выдохнула она. — Я всё испорчу. — Нет, не испортишь. — Откуда ты знаешь? — Потому что я знаю тебя. — Хёнджин развернула её к себе, заставила посмотреть в глаза. — Ты самая талантливая, самая упорная, самая светлая девушка, которую я встречала. Ты справишься. Ты всегда справляешься. — Хёнджин… — Иди. — Хёнджин отпустила её плечи. — Иди и покажи им. Феликс смотрела на неё. На её красивое, серьёзное лицо. На её глаза, в которых сегодня не было отстранённости — только вера. — Спасибо, — прошептала Феликс. — Не за что. — Хёнджин улыбнулась. Той улыбкой, редкой, сокровенной. — Ты сама всё умеешь. Я просто напоминаю. Феликс вышла на сцену. И когда заиграла музыка, она почувствовала, что за её спиной — целая вселенная. --- 2022 год. Та же петля. Их первая ночь. Это случилось неожиданно. Или ожидаемо — они обе ждали этого годами, просто не признавались друг другу. Дождь за окном. Тишина в опустевшем общежитии. Они сидели на полу в комнате Хёнджин, пили чай и молчали. — Феликс, — сказала вдруг Хёнджин. — Да? — Я должна тебе кое-что сказать. — Что? Хёнджин молчала долго, очень долго. Смотрела в свою кружку, будто там были ответы на все вопросы. — Я никогда не умела говорить о чувствах, — начала она. — Я всегда считала, что это слабость. Что если покажешь, что тебе кто-то нужен, — этот кто-то использует это против тебя. — Я бы никогда… — Я знаю, — перебила Хёнджин. — Ты — нет. Ты другая. Ты… — Она сглотнула. — Ты единственный человек, рядом с которым я не чувствую, что должна защищаться. Она подняла голову. В её глазах стояли слёзы. — Я люблю тебя, Феликс. Уже давно. Наверное, с той первой ночи на крыше. Феликс смотрела на неё, чувствуя, как мир переворачивается. — Я тоже, — выдохнула она. — Я тоже люблю тебя. Я думала, ты никогда… — Боялась, — прошептала Хёнджин. — Очень боялась. — Чего? — Что ты не чувствуешь того же. Что я всё придумала. Что ты посмеёшься и уйдёшь. — Я никогда не уйду. — Феликс взяла её руки в свои. — Слышишь? Никогда. Хёнджин смотрела на их переплетённые пальцы. — Можно? — спросила она, подаваясь вперёд. Вместо ответа Феликс сама поцеловала её. Мягко, нежно, пробуя на вкус слёзы на её губах. — Я здесь, — прошептала она. — Я всегда буду здесь. --- 2023 год. Та же петля. Кафе через дорогу от общежития. — Мы должны сказать остальным, — сказала Феликс, размешивая сахар в кофе. — Зачем? — Хёнджин смотрела в окно. — Это наше личное дело. — Но мы встречаемся уже полгода. Я устала прятаться. — Я не прячусь. Я просто… не хочу, чтобы это влияло на работу. Феликс вздохнула. — Ты боишься. — Да, — честно ответила Хёнджин. — Боюсь. А ты нет? — Боюсь. — Феликс накрыла её руку своей. — Но ещё больше я боюсь прожить жизнь, делая вид, что ты для меня просто коллега. Хёнджин сжала её пальцы. — Дай мне время, — попросила она. — Пожалуйста. — Сколько? — Ещё немного. Я обещаю — когда буду готова, скажу первой. Феликс кивнула. — Хорошо. Я подожду. Хёнджин улыбнулась. — Ты всегда ждёшь. — Потому что ты стоишь ожидания. --- 2025 год. Та же петля. Та же крыша. — Я готова, — сказала Хёнджин. Феликс повернулась к ней. — Готова? — Сказать им. Всем. О нас. — Что изменилось? Хёнджин смотрела на ночной город. Ветер играл с её волосами. — Я поняла, что страх не уходит, если его игнорировать. Он только растёт. И однажды становится больше, чем любовь. — Она перевела взгляд на Феликс. — Я не хочу, чтобы это случилось с нами. — И что ты хочешь? — Я хочу перестать бояться. Хочу, чтобы ты могла держать меня за руку при всех. Хочу, чтобы наши отношения были не тайной, а правдой. — Это будет трудно, — тихо сказала Феликс. — Индустрия, фанаты, предрассудки… — Я знаю. — Хёнджин взяла её лицо в ладони. — Но ты рядом. А с тобой мне ничего не страшно. Они поцеловались. Под звёздами, под ветром, под всем миром, который пока не знал об их любви. Но скоро узнает. --- 2026 год. Та же петля. Комната Феликс. — Ты серьёзно? — Феликс смотрела на маленькую коробочку в руках Хёнджин. — Никогда не была серьёзнее. Хёнджин опустилась на одно колено. Её руки дрожали, но голос был твёрдым. — Я не умею говорить красиво. Не умею быть мягкой. Не умею прощать ошибки — ни себе, ни другим. Но с тобой я учусь. Каждый день. — Хёнджин… — Дай мне закончить. — Она сглотнула. — Ты — первый человек, рядом с которым я чувствую, что могу быть собой. Не идеальной, не сильной, не непробиваемой. Просто собой. И ты не убегаешь. Ты остаёшься. Она открыла коробочку. Внутри — два тонких серебряных кольца. — Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, как мир отреагирует на нас. Но я знаю, что хочу прожить это завтра с тобой. И послезавтра. И всю жизнь. — Ты предлагаешь мне… — Выйти за меня замуж, — закончила Хёнджин. — Да. Феликс смотрела на неё. На её дрожащие руки. На её глаза, полные слёз и надежды. — Ты уверена? — прошептала она. — Никогда не была так уверена. Феликс упала на колени рядом с ней, обхватила её лицо руками. — Да, — выдохнула она. — Да, чёрт возьми, да. Тысячу раз да. Они обнялись. Плакали, смеялись, целовали мокрые щёки друг друга. — Теперь ты моя, — прошептала Хёнджин. — Официально. — Я всегда была твоя, — ответила Феликс. — С той минуты, как ты спросила меня на крыше, не сплю ли я. — Я знаю, — улыбнулась Хёнджин. — Я тоже. --- 2028 год. Та же петля. Сеул, их свадьба. Это была маленькая церемония. Только близкие друзья, семья и несколько членов группы, которые знали о них с самого начала. Феликс была в белом. Не в пышном платье — в простом, струящемся, с открытыми плечами и вышитыми на подоле клубничками. Её волосы, светлые и длинные, были украшены живыми цветами. Хёнджин была в чёрном брючном костюме. Идеально скроенном, с тонкой золотой цепочкой на шее. На конце цепочки висела маленькая клубничка из серебра. Они смотрели друг на друга и не верили, что этот момент наконец настал. — Мы собрались здесь, — начала церемониймейстер, — чтобы засвидетельствовать союз двух сердец… Феликс не слышала слов. Она смотрела на Хёнджин и видела всё: ночь на крыше, клубнику на кухне, дрожащие руки, предлагающие кольцо. Видела все их «почти» и «наконец-то». — Я люблю тебя, — прошептала она одними губами. — Я знаю, — ответила Хёнджин. — И я тебя. Они обменялись кольцами. Поцеловались. И мир, наконец, узнал их правду. --- 2035 год. Та же петля. Их дом, детская комната. — Мама, мама, смотри! Маленькая девочка с веснушками на носу и тёмными косичками бежала через комнату, сжимая в руках игрушечную клубничку. — Осторожно, Юн-Джи, — Феликс поймала дочь в воздухе. — Не бегай так быстро. — А папа Хёнджин сказала, что вы познакомились, когда вам было семнадцать! — Правда? — Феликс подняла бровь, глядя на Хёнджин, которая стояла в дверях с младенцем на руках. — И что ещё сказала папа Хёнджин? — Сказала, что ты плакала на подоконнике, а она подошла и спросила, чего ты грустишь. — Я не плакала, — возразила Феликс. — Плакала, — тихо сказала Хёнджин, улыбаясь. — У тебя были красные глаза. — Это от аллергии. — Это от грусти. Юн-Джи переводила взгляд с одной матери на другую. — Вы всегда так разговариваете? — спросила она. — Всегда, — ответили они хором. Девочка захихикала и убежала в свою комнату. — Она твоя копия, — сказала Хёнджин, подходя ближе. — Неправда. У неё твои глаза. — И твой упрямый подбородок. — И твоя любовь к клубнике. — Это у неё от тебя. — Это у неё от нас. Хёнджин опустилась на диван рядом с Феликс, младенец на руках тихо посапывал. — Ты счастлива? — спросила она. — Да, — ответила Феликс без тени сомнения. — А ты? — Я никогда не думала, что буду счастлива, — тихо сказала Хёнджин. — В детстве я думала, что счастье — это для других. Что я не заслуживаю. Что моя работа — быть сильной, независимой, никого не подпускать. — А теперь? — А теперь у меня есть ты. У нас есть дети. У нас есть этот дом. — Она посмотрела на Феликс. — И я понимаю, что счастье — это не награда. Это выбор. И я выбираю его каждый день. Феликс взяла её руку в свою. — Хороший выбор, — сказала она. — Лучший. --- 2045 год. Та же петля. Берег моря, закат. Им было по сорок пять. У них было трое детей, двое котов и небольшой дом у моря, куда они приезжали каждый год. — Помнишь, — сказала Феликс, глядя на волны, — как мы сидели на крыше в первую ночь? — Помню, — ответила Хёнджин. — Ты спросила, можно ли посидеть рядом. — Я боялась, что ты скажешь «нет». — Я боялась, что ты уйдёшь. — Я никуда не ушла. — Знаю. — Хёнджин сжала её пальцы. — Ты всегда остаёшься. Море шумело. Чайки кричали. Солнце медленно опускалось в воду. — Хёнджин? — Ммм? — Ты веришь в прошлые жизни? — Не знаю. — Хёнджин помолчала. — Но иногда мне снится сон. Мы с тобой в белой комнате, лежим в маленьких кроватках. И ты тянешь ко мне руку. — Правда? — Правда. И я думаю: даже тогда, в самом начале, мы искали друг друга. Феликс улыбнулась. — Может, мы всегда ищем друг друга. Во всех жизнях. — Наверное. — И всегда находим? — Всегда, — сказала Хёнджин. — Потому что мы не умеем по-другому. --- Где-то за пределами времени. Центр всего. — 157-я петля, — сказал Первый голос. — Та, где они родились девочками. — Да, — кивнул Второй. — Она отличается от других. — Чем? — В этой петле они не ждали. Хёнджин призналась первой. Предложила первой. Сказала «я люблю тебя» без страха. — Потому что в этой жизни она научилась быть уязвимой. — Второй голос улыбнулся. — Иногда смена тела меняет душу. Иногда — наоборот. — Тебе нравится эта петля? — Очень. — Второй голос смотрел на искру, пульсирующую мягким розовым светом. — В этой петле они обе позволяют себе быть слабыми. И от этого становятся сильнее. — Чему ты научился у них? Второй голос молчал долго. — Что любовь не требует идеальности, — сказал он наконец. — Что можно бояться и всё равно идти вперёд. Что слёзы — не слабость, а честность. — И ты применяешь это? — Пытаюсь. — Он усмехнулся. — Получается не всегда. — Но ты учишься. — Да. Как и они. Они смотрели, как в 157-й петле две женщины, поседевшие и счастливые, сидят на берегу моря и сжимают руки друг друга. — Ещё 157 петель? — спросил Первый голос. — Ещё тысячи, — ответил Второй. — Если понадобится. — И в каждой они будут разными? — В каждой — немного. Разные тела, разные обстоятельства, разные испытания. Но всегда — одни и те же души. — Которые ищут друг друга. — Которые находят друг друга, — поправил Второй голос. — Всегда. --- 157-я петля. 2055 год. Тот же берег, другое утро. Феликс проснулась первой. Рядом, прижавшись к её плечу, спала Хёнджин. Её волосы, когда-то чёрные как смоль, теперь были серебристо-седыми. На лице — морщины, которые Феликс целовала каждое утро последние тридцать лет. — Ты не спишь, — прошептала Хёнджин, не открывая глаз. — Не сплю. — О чём думаешь? — О том, что мы старые. — Мы не старые. Мы — опытные. Феликс усмехнулась. — Я серьёзно. — Она провела пальцем по морщинке у глаза Хёнджин. — Сорок лет назад я сидела на подоконнике в коридоре общежития и думала, что жизнь кончена. А сейчас... — А сейчас? — А сейчас я думаю, что она только начинается. Хёнджин открыла глаза. В них — всё та же глубина, что и сорок лет назад. — Дурочка, — сказала она. — Мы только на середине. — Долгая будет жизнь. — Хорошая, — поправила Хёнджин. — Долгая и хорошая. Она потянулась и поцеловала Феликс в лоб. — Вставай, — сказала она. — Дети приедут к обеду. — Ещё пять минут. — Ты всегда говоришь «пять минут», а потом лежишь час. — Потому что рядом с тобой время течёт иначе. Хёнджин вздохнула, но улыбнулась. — Ещё пять минут, — сдалась она. — Потом встаём. — Договорились. Они лежали в тишине, слушая шум моря и крики чаек. — Хёнджин? — Ммм? — Я люблю тебя. — Я знаю, — ответила Хёнджин. — И я тебя. — Сильнее? — Сильнее. — Сильнее, чем вчера? — Сильнее, чем вчера. Слабее, чем завтра. Феликс улыбнулась в седые волосы. — Это хорошая прогрессия, — сказала она. — Лучшая. За окном вставало солнце. В соседней комнате просыпались внуки. На кухне закипал чайник. А две женщины, которые сорок лет назад боялись даже смотреть друг на друга, лежали в обнимку и не хотели начинать новый день. Потому что этот день — очередная страница их долгой, хорошей, бесконечной истории. Которая не закончится никогда. --- Где-то за пределами времени. — Ещё одна? — спросил Первый голос. — Ещё одна, — кивнул Второй. — Где они встретятся на этот раз? — В космосе, — улыбнулся Второй. — Одна — астронавт, другая — инженер на МКС. — Это сложно. — Я люблю сложные задачи. Первый голос вздохнул. — Ты никогда не устанешь? — Никогда, — ответил Второй. — Потому что каждая их встреча — это первый раз. И каждый раз — чудо. Он потянулся к новой искре, ещё не зажжённой. — А теперь — тихо. Они сейчас познакомятся. В темноте, пронизанной искрами, замерло дыхание. И время потекло заново.