Белые гвоздики

I'm carrying

Goodbye (Home Demo)

One more kiss

Я тихо открываю дверь в его комнату ранним прохладным утром; заря только-только занялась, и мои босые ноги мокрые от росы. Серое небо скоро сменится розовым, а затем станет голубым, но к тому времени меня тут уже не будет. Я стою на пороге какое-то время и смотрю, как еле заметно поднимаются и опускаются его плечи под одеялом. Я слышу пение птиц и чувствую, как слабый, но колкий ветерок бьёт мне в спину, пока не закрываю за собой дверь. Первые лучи солнца уже коснулись его лица, и режущая нежность сковывает мою грудь, когда я подхожу ближе, а затем сажусь на пол у его кровати. В моей левой руке сжат небольшой букетик из белых гвоздик, которые я сорвал для него четвертью часа ранее. «Надо бы поставить их хотя бы в кружку с водой», — проносится у меня в голове, но я не могу оторвать от него глаз. Мне следовало бы его разбудить прямо сейчас, поскорее выложить свой ответ, оторвать это от души, как старый пластырь, и уехать. Но я смотрю на его блаженно-невинное выражение лица и не могу ничего с собой поделать. Мне всегда нравилось наблюдать за ним, когда он спит; я бы даже сказал: спящий Джон — мой любимый Джон. Нежный, уязвимый, честный. Я хочу протянуть к нему руки, провести подушечками пальцев по векам, запустить ладонь в волосы, притянуть к себе и расцеловать его всего, обнять и никогда не отпускать. Но я ещё не собрался с духом. Если я разбужу его, нам придётся прощаться. Я должен буду поступить так, как решил. Но чем дольше я смотрю на него, тем слабее моя уверенность в себе. А что если я не смогу? Это будет катастрофой. Это будет концом всего. Джон сам не понимает, чего хочет, а я всё никак не могу ему это доказать. Сколько я ни старался, он всё так же стоит на своём и всё надеется, что я встану на его сторону. Это даже не страх, это здравый смысл. Брайн, будь он с нами, точно бы меня поддержал, он бы понял меня как никто другой; возможно, нам вдвоём получилось бы отговорить Джона от его безумной идеи. Так или иначе, я уверен, что скоро мы придём к решению, Джон успокоится, обо всём забудет, и у нас всё будет как прежде. А пока мне нужно следовать своему плану, как бы тяжело ни было. Всё это ради нашего же с ним блага, пусть он пока не может этого понять. Колеблясь, погружённый в тревожные размышления, не отдавая себе отчёта, тереблю в руках гвоздики, отрываю лепесток за лепестком, и они летят на одеяло. Я ощущаю тонкий пряный аромат и тень вины за то, что порчу букет. Тем временем солнце становится всё ярче, рассвет идёт полным ходом, я понимаю, что времени у меня остаётся не так много, и это осознание даёт мне пощёчину. Я наконец решаюсь на действие. Очень осторожно я ложусь рядом, подбираюсь как можно ближе к его лицу; с минуту я жадно наслаждаюсь его дыханием на мне. «Последние мгновения в раю», — почему-то думаю я, а затем, словно кусаю запретный плод в эдемском саду, я лёгким движением подаюсь вперёд и целую его губы. Сначала он морщится, а я продолжаю целовать его лицо, щёки, нос; в конце концов он хрипло смеётся и, наконец, щурясь от утренних лучей, открывает глаза. — Привет, — тихо говорит он, приподнявшись на локтях, и выглядит таким чертовски счастливым, что мои конечности немеют, а разум полностью очищается. Он потягивается, зевает, снова смотрит на меня, и на его лице появляется вопросительное выражение — видимо, потому что я уставился на него как кретин. Он хочет что-то сказать, но я не даю ему это сделать, ведомый скорее страхом, чем желанием. Я снова целую его, на этот раз глубже, и Джон, конечно же, не возражает. Напротив, его руки тут же оказываются в моих волосах, под моей рубашкой, везде; он стонет мне в губы. Ну, а до меня ещё не скоро дойдёт, как жестоко я с ним поступаю. Его изящные тонкие пальцы с поразительной ловкостью для человека, который только что проснулся, расстёгивают одну за одной пуговицы на моей рубашке, затем справляются с ширинкой, моим нижним бельём и приступают сразу к делу. В комнате становится жарко, и аромат гвоздик, теперь уже тяжёлый, осевший в воздухе, душит меня. Кружится голова, и я дышу часто и поверхностно, я сжимаю в руках белые простыни. «Джон, Джон, Джон» пульсирует в такт нашему ритму в моей голове и, кажется, срывается с губ. Белой пеленой на белом одеяле, в белых лепестках гвоздик, в коттедже из белого камня, будто снежная лавина, оргазм застилает всё моё существо. Мы лежим с ним, полуобнявшись, переводя дыхание. Мне всё ещё жарко, поэтому я выпутываюсь, чтобы открыть окно, на что Джон отвечает недовольным стоном. — Не уходи. Я не собираюсь уходить, но, взглянув на небо, понимаю, что самое время. Поэтому я качаю головой и говорю, что мне пора. Он, наверное, думает, что я хочу вернуться к себе, пока остальные не проснулись — мы всегда так делали, — поэтому лишь бурчит что-то себе под нос и укутывается в одеяло, чтобы доспать ещё пару часов. Я целую его напоследок, и он улыбается мне, прежде чем вновь закрыть глаза, чтобы забыться безмятежным белым сном. На пороге я вновь задерживаю взгляд на его рыжеватой макушке, стараясь решиться, но так и не решаюсь. Солнце благополучно встало, холодный ветерок всё так же бьёт мне в лицо, но птицы отчего-то уже не поют.