Система "Мы"

--- В комнате пахло сахаром, пластиком от воздушных шариков и потом. Просто потом. Торт — тот самый, что чуть не спалил кухню — лежал на столе грудой крошек и сливочных разводов. День рождения Джухуна официально кончился, но никто не хотел, чтобы кончался вечер. Конхо первым сполз со стула на пол, спиной к дивану. — Всё. Я — лужа. Не трогайте лужищу. — Ты не лужа, ты сахарная вата, — буркнул Сонхён, растянувшись рядом. — От тебя на метр разит колой. — Это моя аура. Джеймс сидел в кресле, закинув ноги на пуфик, и смотрел в потолок. На его лице было редкое, абсолютно пустое выражение. Джухун, именинник, улыбался в никуда, медленно вертя в руках какой-то пластиковый брелок-черепаху — подарок от Конхо. Арин тихо собирала одноразовые стаканчики в мусорный пакет, движения её были медленными, гипнотическими. Мартин лежал на диване, рука свесилась, пальцами водил по торцу журнального столика. Туда-сюда. Туда-сюда. Ритм бита, которого нет. Джурин сидела на полу, прислонившись к стене под окном. Она сняла носки — белые, с крошечными котиками по краю, подарок от Арин на прошлый месяц — и смотрела на свои босые ноги, шевеля пальцами. Это было так на неё непохоже, этот простой, детский жест, что Мартин перестал водить пальцами и просто смотрел. — Чё делать-то будем? — спросил Конхо у потолка. — Умирать, — сказал Сонхён. — Мы и так уже, похоже. — А давайте, — Мартин не поднимал головы с подушки. Голос был приглушённым, бархатным от усталости. — В правду или действие. Тишина. Не обдумывание, а просто задержка сигнала. — О, — сказал Конхо без энтузиазма. — Лень, — сказал Джеймс с потолка. — Именно поэтому, — Мартин повернул голову, щекой в шов дивана. — Потому что лень. Потому что мозги не работают. Будет смешно. — Правила, — сказала Арин, завязывая пакет. — Какие правила, — фыркнул Мартин. — Говори правду. Или делай что говорят. Всё. Снова тишина. Потом Конхо с трудом оторвал голову от дивана. — Окей. Я начну. Все. Правда или действие. — Действие, — сразу сказал Джеймс. — Окей. Съешь ложку той розовой глазури с торта. Ту, что в углу. Джеймс повернул голову, посмотрел на него с плохо скрываемым отвращением. — Она уже восемь часов на воздухе. — Именно, — сказал Конхо. — Эксперимент. Джеймс вздохнул, поднялся, дошёл до стола, взял пластиковую ложку. Все молча наблюдали, как он зачерпнул кусок заветренной, потрескавшейся розовой массы и отправил в рот. Он стоял, жуя, с абсолютно каменным лицом. — На вкус как сахар и отчаяние, — объявил он, выплевывая в салфетку. — Следующий. Все заржали. Напряглись. Игра пошла. Колесо крутилось лениво. Сонхёну заставили пройтись по комнате, как подиумной модели, с книгой на голове. Он делал это с преувеличенной серьёзностью, и книга падала три раза. Арин на «правду» призналась, что в детстве боялась клоуна из рекламы одного йогурта и до сих пор его не ест. Это было так неожиданно глупо, что даже Джурин фыркнула в ладонь. Потом очередь дошла до Джурин. — Правда, — сказала она, не глядя ни на кого, а на свои шевелящиеся пальцы ног. Её спрашивал Джеймс. Он смотрел на неё, обдумывая. — Что тебя бесит в нас, — сказал он не как вопрос, а как констатацию факта, для которого нужно просто назвать причину. — По-мелкому. Не по-крупному. Джурин замолчала. Надолго. Она перестала шевелить пальцами. — Когда вы оставляете крошки на столе после тостов, — сказала она наконец. Голос был тихим, ровным. — Не когда едите. А когда кладёте ломтик обратно в упаковку. И на нём эти крошки. И они потом… сыпятся. На пол. И хрустят под ногой. Неприятно. Она сказала это с такой сосредоточенной, почти научной серьёзностью, что все сначала замерли, а потом Конхо издал сдавленный хриплый звук, который перерос в настоящий, давящийся смех. Он закатывался, бил ногами по полу. — Крошки! Блин, Джурин, я… я про всё думал, но не про крошки! И понеслось. Все начали смеяться. Не потому что смешно, а потому что это была такая Джурин-правда, чистая, без примесей. Она сама, увидев их реакцию, сначала нахмурилась, а потом уголки её губ дрогнули, и она опустила голову, пряча улыбку в коленях. Мартин смотрел на неё и чувствовал, как что-то в груди теплеет и размягчается, как тот самый торт. Потом очередь дошла до него. — Действие, — быстро сказал он, пока не спросили правду. — Спой, — сказал Джухун с того места, где он сидел. Не «спой что-нибудь». Просто «спой». И посмотрел прямо на него. Мартин замер. «Спой» после такого простого, дурацкого, «крошечного» вечера — это было слишком огромно. Слишком серьезно. Он хотел отшутиться, но увидел, что Джухун не шутит. Он был просто… искренне любопытен. Как ребёнок. — Блин, — выдохнул Мартин. Он сел, потер лицо ладонями. — Ладно. Только… забудьте сразу, окей? Он не взял гитару. Просто сидел, сгорбившись, сцепив руки между колен, и начал напевать. Без слов сначала. Просто мелодию. Какую-то старую, из детства, из каких-то мультиков, которые смотрел с сестрой. Потом к мелодии прилипли слова. Глупые, на ломаном английке, которые они тогда с сестрой придумывали, смеясь. Его голос был тихим, неуверенным, иногда фальшивил. Он пел про супергероя-хомяка, который боялся высоты. Это было до жути стыдно. Идиотски. Кринжово. Он закончил, уткнувшись лбом в сцепленные пальцы. Готовый к осмеянию. Тишина. — У моей двоюродной сестры был хомяк, — задумчиво сказал Конхо. — Он сожрал край моего любимого свитшота. Ненавижу хомяков. — Это была метафора, — пробормотал Мартин в ладони. — Понятно, — сказал Джеймс. И в его голосе не было ни насмешки, ни оценки. Было просто «понятно». Как будто Мартин просто сообщил прогноз погоды. И это было… достаточно. Больше, чем достаточно. Мартин поднял голову. Джурин смотрела на него. Не улыбалась. Но в её взгляде не было того привычного, оценивающего спокойствия. Была просто… мягкость. И усталость. Как у всех. Она встала, прошла босиком на кухню. Вернулась с двумя банками холодного чая. Одну поставила перед Джухуном. Вторую — на пол рядом с Мартиным, так, чтобы ему пришлось протянуть руку. Он протянул, взял. Банка была ледяной. Он прижал её к щеке, потом открыл и сделал глоток. Игра как-то сама собой развалилась после этого. Не из-за неловкости. Просто закончилось. Конхо начал что-то бормотать про сон, Сонхён уже почти храпел на полу. Джеймс наконец закрыл глаза по-настоящему. Мартин последним выключал свет. Проходя мимо кухонного стола, он увидел, что упаковка с хлебом для тостов, которая обычно валялась на боку, теперь стоит ровно, застёгнутая на клипсу, а вокруг неё — идеально чисто. Ни одной крошки. Он улыбнулся в темноте. Не потому что это было важно. А потому что это было… мило. Просто милый, немой поступок. Как и весь этот вечер. Они не проверяли границы. Они просто были. И этого хватило.