Система "Мы"

На крыше было холодно, громко и негде сесть. Идеальное место, чтобы всё испортить. Мартин только что выключил демо на телефоне. Ветер съел все высокие частоты. Получился стыд. — Не вышло, — сказал он, глядя в экран. — Что? — Джурин стояла рядом, засунув руки в карманы. Она вся подобралась внутрь куртки. — Предлог. Я позвал тебя послушать трек. Но трек — говно. И я не из-за него позвал. Он сунул телефон в карман и посмотрел на неё. Она смотрела на него, ожидая, когда он перестанет нести чушь. Её терпение было физически ощутимо, как тёплая стена. — Я не могу так больше, — выпалил он. — Как? — Думать о тебе. Не так. Она не мигнула. Просто слушала. — Это мешает. Всему. Спать. Работать. Дышать. — Он говорил обрывисто, слова вылетали, как щепки из дробилки. — И я не знаю, что с этим делать. Кроме как сказать. Тебе. Он замолчал. Ветер выл в уши. Он ждал, что она развернётся и уйдёт. Или скажет «понятно» ледяным тоном. Или рассмеётся. Она вынула руку из кармана, потёрла ладонь о бедро. Потом шагнула к нему, взяла его за запястье — не за руку, именно за запястье, как будто проверяла пульс. Её пальцы были холодными. — Ты дрожишь, — констатировала она. — От холода, — солгал он. — Нет. Она не отпускала запястье. Держала. Её взгляд бегал по его лицу, как сканер, считывая повреждения. — Это… несправедливо, — тихо сказала она. Не к нему. В пространство. — Знаю. — Зачем ты мне это сказал? — Потому что иначе сойду с ума. И всё развалится. А разваливаться — нельзя. Она кивнула, будто это был логичный аргумент. Потом отпустила его руку. — И что теперь? — Не знаю. Я своё дело сделал. Предупредил. Дальше… как хочешь. Можешь забыть. Мне… мне просто нужно было вынуть это из головы. Она повернулась к ветру, закрыла глаза. Стояла так секунд десять. Потом резко, почти грубо, схватила его за рукав и потянула за собой к выходу. — Пошли вниз. Ты синий. — Джу… — Молчи. Ты уже наговорился. Теперь молчи. Он позволил ей вести себя по лестнице. Её хватка была твёрдой, несговорчивой. На кухне она втолкнула его на стул, достала из шкафа его самую большую кружку, налила кипятка из термоса, который всегда стоял на столе. Бросила в воду пакетик его чая. Не спросила. Поставила кружку перед ним так, что чай расплескался. — Пей. Пока не согреешься — ни слова. — Но… — Мартин. — Она произнесла его имя с такой плоской, абсолютной интонацией, что он сглотнул. — Пей. Чай. Это не обсуждение. Он взял кружку. Руки тряслись. Чай расплёскивался через край, обжигал пальцы. Он пил. Она стояла у раковины, спиной к нему, и смотрела в окно на чёрное небо. Спина у неё была прямая, как струна. Когда он поставил пустую кружку, она, не оборачиваясь, спросила: — Согрелся? — Да. — Хорошо. Она обернулась. Лицо было спокойным, усталым. Ни злости, ни нежности. Пустым. — Я не знаю, что с этим делать. С тем, что ты сказал. Мне нужно время. Чтобы понять. Но пока я буду понимать… — Она сделала паузу, подбирая слова с той же тщательностью, с какой подбирала пластыри для его мозолей. — …Ты должен быть в норме. Спать. Есть. Не болеть. Если ты сломаешься — сломается всё. И у меня не будет времени думать. Придётся тебя чинить. Понял? Он кивнул. — Значит, твоя задача номер один — не создавать мне дополнительной работы. Моя задача — разобраться с… с твоим заявлением. Работаем? Это было не «я тоже тебя люблю». Это был контракт на совместное устранение аварии. Самый честный документ, который они могли сейчас подписать. — Работаем, — хрипло сказал он. Она кивнула, подошла к столу, взяла его пустую кружку, отнесла к раковине. Помыла. Поставила на сушилку. Всё это — молча, методично, как зачищая место происшествия. — Иди спать, — сказала она, вытирая руки. — Завтра репетиция в девять. Он встал, пошёл к двери. У порога обернулся. Она снова стояла у раковины, смотря в ту же точку в окне, но плечи её были чуть скруглены, будто под невидимым грузом. — Джурин. — Мм? — Спасибо. Что не убежала. Она не обернулась. Только махнула рукой, чтобы он убирался. Он ушёл. А она ещё долго стояла у раковины, глядя на своё отражение в тёмном стекле и на его пустую, вымытую кружку на сушилке. Никаких решений не было. Было только знание. И тяжёлая, ясная обязанность с этим знанием жить. И его кружка, которую нужно было помыть, потому что иначе на ней остались бы следы.